Вишенка

Арсений говорил с ним на французском, сколько Антон его помнил. Все началось ещё с самой первой встречи, когда они только начинали проект «Импровизация» и два коллектива из разных городов знакомились друг с другом. Они тогда собрались в каком-то зале, честно Шастун его уже не помнил. Помнил только, как вошли эти «Питерские интелегенты», хотя интелегентами их назвать было сложно, особенно Сережу в спортивном костюме, который больше походил на гопника, чем на юмориста. Только по Арсению можно было сказать, что он из культурной столицы. Чёрная водолазка и штаны, немного украшений, уверенный взгляд. Этот образ прочно отпечатался в памяти. — Waouh, d'où sort un garçon aussi beau? — произнёс он тогда, с немного странной улыбкой. — Чего? — немного опешил Антон. — Привет, говорю. — усмехнулся Попов, протягивая руку. — Арсений, для друзей Арс. — Антон, для друзей Шаст. — ответил Шастун, пожимая холодную руку. — И все-таки ты что-то другое сказал, фраза слишком длинная. Признавайся, обматерил? Арсений усмехнулся. — Думай как хочешь. И понеслось. Ты ему слово — он тебе на французском десять. А то и просто в воздух, ни с того не сего. То, что говорит он именно на французском Антон понял почти сразу, по характерному произношению. Которое, нельзя было не отметить, очень шло Попову. Этот мягкий тембр со своими, чисто Арсовскими интонациями, раскатистая «р» в каждом слове, просто заслушаться можно. Шастун вообще назначил бы его амбассадором французского, и показывал бы видео с ним и его речью как рекламу языка. Ну а что, эффект был бы стопроцентный. Хотя поначалу Антона эта его привычка страшно бесила. Потому что очень раздражает, когда человек тебе что-то говорит, а ты не можешь понять, что. Особенно Арс, которого очень хотелось понимать. Шастун ругался с ним, просил так не делать, но на все его упреки и агрессивные фразы Попов отвечал сладкой улыбкой и фразой: Mon Dieu, que nous sommes mauvais., тем самым снова выбешивая Антона до чертиков. Потом ему стало до жути любопытно, что такое говорит ему Арсений. Он даже пытался записывать его фразы на диктофон, чтобы потом перевести, но Попов говорил так быстро, что переводчик просто ничего не понимал. В какой-то момент Антон решил попытаться учить французский, но после первого же урока забросил. Во-первых — сложно, а во-вторых, он что, реально придурок, чтобы из-за ебнутых приколов одного человека учить целый язык? Это уже маньячеством попахивает. В конце-концов он почти смирился. Перестал осаживать, злиться и возражать, только иногда отпускал небольшие шутки. Вообще он думал, что когда он перестанет реагировать на Арсения, он перестанет. Но нет. Французских слов и фраз становилось всё больше. Однажды, когда они были вдвоем в офисе, Арс снова заговорил с ним на французском. — Chérie, transmets-moi le script, s'il te plaît. — Арс, ты уже задолбал, на русском пожалуйста! — возмутился Антон. Он немного бесился, потому что ругался в переписке с каким-то менеджером, который почему-то не понимал, что невозможно провести четыре съёмки в один день. — Передай сценарий, злюка. — ответил Попов, опять немного странно улыбаясь. Ну вот опять, вроде колкость сказал, а этот все лыбиться. За окном садилось солнце за горизонт, поэтому вся комната через большое окно была залита красно-оранжевым, закатными светом. Очень красиво. Шастун встал с дивана и, все еще ругаясь, подошел к Попову, который сидел за столом, и передал стопку бумаги. Его лицо и темные волосы были подсвечены этим удивительным светом, а голубые глаза ярко сияли, как какие-то драгоценные камни. — Спасибо. — поблагодарил Попов, а потом еще секунд пять смотрел на замершего рядом Антона, хмуро смотрящего в экран телефона. — Сe coucher de soleil te va à merveille. Tes yeux, en particulier, semblent encore plus beaux, même si c'est presque pas possible. Sous ce soleil, tu ressembles à un ange descendu du ciel. Mais tu es un ange, ma chérie. Même quand tu es en colère. — произнёс он что-то длинное, в конце немного смеясь, при этом пряча нежную улыбку от Антона. — Ты вишней меня только что обозвал? — поднял на него взгляд Антон. — В смысле? Почему ты так подумал? — удивился Попов. — Ну ты сказал «черѝ», а «cherry» по английски — вишня. Я сопоставил, французский ведь это испорченный английский? Арсений помолчал секунду, а потом засмеялся. Негромко, но так пронзительно, так… по-особенному, наверное, что у Антона первый раз в жизни перехватило дыхание. Оранжевый свет заполз в темные волосы Арсения, как-будто создавая нимб над его головой. Голубые глаза засверкали. — Tu es vraiment incroyable. Si ça te plaît, je t'appellerai cerise. Ça te va bien, d'ailleurs.— произнёс Попов с улыбкой. — Ой, да иди ты! Хоть раз ответил бы нормально! — закатил глаза Шастун, прерывая наваждение. Вот, кажется именно с того момента Антон натурально начал немного западать на французскую речь Арса. Она все не давала ему покоя. Когда Попов говорил на французском он притягивал, кружил голову. Хотелось его слушать. Все время. И внутри начало что-то торкать. Как-будто дергали за какую-то струну. Что-то странное было в тоне, которым Арсений обращался к нему на этом языке. Его было даже сложно охарактеризовать, он был как-будто… Мягким? Восхищенным? Или что? Все вместе? Непонятно. И почему-то его фразы отпечатывались в голове яркими штампами, почему-то не забывались. Они приходили во снах и сводили с ума. И это было ненормально. Почему он так зацикливается на Попове со своим французским? Почему не может перестать думать о нем? Антон пытался убедить себя, что ему нравится только язык, но никак не тот, кто на нём говорит. В качестве эксперимента он даже попробовал посмотреть фильм на французском. И ничего. Все диалоги в фильме были для него просто набором звуков, ничем больше. А на следующий день Попов снова сказал ему что-то на французском, и Антон чуть не умер. Так он выяснил, что торкает его вовсе не с французского, а с Арсения, говорящего на французском. Да и впринципе, говорящего что-то. Даже просто молчащего. Он влюбился. Слишком сильно, слишком по-настоящему. И это чувство не уходило, оно росло, с каждой секундой, с каждым взглядом, с каждым словом. Если бы Антон был писателем или поэтом, то он бы нашёл много красивых слов, написал бы поэму или книгу об Арсении. Ну, а в реальности хотелось его зацеловать, согреть холодные руки и просто быть рядом все время. Но признаваться ему Антон совсем не спешил. Ну тут и ежу понятно, что все наверняка не взаимно, зачем человека зря мучить? Так что Шастун решил гасить в себе огонек, который с каждым днем все сильнее разгорался в огромное синее пламя, и продолжать умирать от Арсения со своим проклятым французским. Но уж лучше умирать от этого самого французского, чем умирать из-за его отсутствия. *** — Всем доброе утро! — бодро поздоровался Арсений, влетая в комнату. В него тут же полетела бутылка от сонного Серёжи. — Похоже кто-то сегодня не выспался? Était-ce une nuit orageuse? — Или нахер, вот уверен, что ты оскорбил меня на своем птичьем. — пробурчал Матвиенко. — И тебе доброе утро. — ответил Арсу Позов, что-то печатая в телефоне. — А где..? — начал было спрашивать Попов, кидая рюкзак на диван, но Дима перебил его, уже догадавшись о его вопросе. — Там. — ответил он, указывая на смежную комнату с немного прикрытой дверью. Оттуда доносился громкий голос Антона, разговаривавшего по телефону. — Подожди, не кричи, пожалуйста… — произнёс он, устало потирая лоб, даже не кивая на приветствие Арса. Из его телефона был слышен громкий, женский голос. — Зайка, солнышко, я правда стараюсь, но просто в последнее время график загруж… — его снова перебили, и он замолчал, напряжённо вглядываясь в стену. — Да когда я тебе изменял?! — взорвался он. — Я же на работе все время… - и снова недолго молчание, во время которого из телефона был слышен женский крик. — Да причём тут Арс вообще?! Ты ещё к Позу меня приревнуй, мы просто коллеги! Мы уже столько раз это обсуждали, я же не могу быть только с тобой все время! У меня тоже есть друзья, работа! И между прочим когда ты со своими друзьями время проводишь я тебя не упрекаю! Стой, не бросай трубку, подожди, не бросай… Бросила. — устало закончил Антон, сразу заходя в переписку. — Il semblerait que cerisier ait à nouveau des problèmes avec sa petite amie? — спросил Арсений, чуть улыбаясь, но увидев тяжелое выражение лица Шаста, сразу посерьезнел. — Опять поссорились? — Да не говори. — ответил хмуро Антон, читая сообщения в чате. — Сука! — выругался он, входя в общую комнату мимо Арсения, и швыряя телефон на диван. — Поздравляйте, Ира меня бросила! — произнёс он, хватая со стола пачку сигарет, и устраиваясь прямо на подоконнике. — Долго продержалась. — чуть усмехнулся Дима. — Блять, я все понимаю, девушкам нужно внимание, совместное время и все такое, но я же не могу быть с ней целые сутки, должна же она понимать! — возмущенно произнёс Антон, поджигая сигарету и засовывая её себе в рот. — Антош, но ведь ты сам говорил, что в последнее время вы с ней только ссорились. — произнёс Дима, отрывая взгляд от телефона. — Может и хорошо, что все это закончилось. — Да и с чего она вообще, блять, взяла, что я ей изменяю?! — как-будто не услышал его Шастун. — Я хоть раз повода давал?! Всегда фотки или голосовые, когда задерживаюсь, отправляю! — Да забей, Шаст. — произнёс Серёжа, поднимая голову с рук. — Ну не подошли вы друг-другу, с кем не бывает? Тем более ты сам говорил, что тебя напрягает её контроль. — Да, но… блять. — тихо выругался Антон, выдыхая из себя дым. — Шаст, не переживай. — произнёс Арс, подходя к нему, и садясь напротив него на подоконник. — Мне правда жаль, но на Ире ведь свет клином не сошёлся. Будут у тебя ещё девушки, которые не будут тебе сцену каждый вечер после работы устраивать из-за минутного опаздания. Ты достоин лучшего. Tu mérites tout le meilleur, cerise. Tu es trop parfaite pour ce monde. — Амур, тужур, пардон, бонжур, сильва плие, мерси. — буркнул в ответ Антон, выдавая весь свой запас французских слов за пять секунд, и стараясь не заурчать от идеального произношения Попова. Арсений засмеялся, а потом неожиданно потянулся к лицу Антона, убирая с его лба челку. — Ne sois pas triste, cerise. Ça ne te va pas du tout, tes yeux d'été. — мягко улыбнулся он, и тут же напал на него со щекоткой. — Allez, souris, ton sourire ensoleillé m'a tellement manqué, mon amour! — Арс! Арс, перестань! — не сдержал смеха Антон, откидываясь, пытаясь сбежать от сладкой пытки. Конкретной такой пытки, потому что бабочки в его животе трепетали с такой невероятной силой, что казалось, вот сейчас они порвут живот и вылетят наружу. — Сейчас навернетесь. — прокомментировал Позов, с усмешкой наблюдая за происходящим. — Так-то лучше. — улыбнулся Арсений, наконец прекращая и перехватывая Антона за плечи, чтобы тот не упал. — Ton rire me rend si heureuse. S'il te plaît, souris et ris plus souvent, ton sourire est comme un rayon de lumière dans ma vie sombre. Tu es le soleil de ma vie. Et je ne veux surtout pas que mon soleil s'éteigne à cause d'une femme hystérique. — быстро проговорил он, наконец отпуская его. Сердце Антона билось раза в три быстрее. — Спасибо, успокоил. Только я не слова не понял. — наконец, слабо отшутился Антон, машинально снова вставляя в зубы сигарету. — Парни, все в сборе? — заглянул в гримёрку Стас. — Пора переодеваться и гримироваться, мотор через час. *** За окном уже наступила ночь. Жёлтый свет от фонаря немного освещал гримёрку, оставляя приятный полумрак. Основной свет Антону включать не хотелось, уставшие глаза протестовали больше всего. Да и сдвинуться с подоконника, на котором он сидел и курил было трудно. Все конечности после долгого съемочного дня как-будто налились свинцом. Из распахнутого настеж окна в комнату ворвался осенний ветер вместе с каплями дождя, но закрывать Шастун ничего не стал. Этот холодный ветер с водой бодрил, отрезвлял. Не давал думать, что сегодня на этом самом подоконнике Арсений сжимал его плечи, и нежно убирал челку. Серьезно, у него сердце чуть не остановилось в тот момент. Секунды не хватило. Антон поежился от холода, снова затянулся и выдыхнул дым, наблюдая, как облачко, смешанное с паром изо рта растворяется в воздухе. На душе было погано. Да, он грустил. Конечно, он не любил Иру в прямом смысле этого слова, изначально он просто хотел в её объятьях забыть Арсения. Но она была дорога ему, как друг, как близкий человек. Да, с ней бывало иногда тяжело. Постоянная невозможность сходить куда-нибудь без неё, запрет на долгие поездки, но ведь это нормально, она просто любила его. Он старался дать ей все, что мог, кроме искренней любви. Это было выше его сил. Но Ира, вроде как, ничего не замечала, и была всем довольна. До недавнего времени. Антон, как всегда, совершил ошибку. Много ошибок. Ему нужно было меньше говорить об Арсение, наверное, меньше работать и больше времени проводить дома. Хотя кому он врал, его домом давно стал Арсений. И все же нужно было уделять ей больше внимание, быть терпеливее, сильнее, меньше ныть, тогда, тогда бы все не наебнулось. А так, от него сбежал единственный человек, с которым можно было не надолго поиграть в любовь. Не надолго притвориться, что все нормально. Что он нормальный. Но он не сумел сохранить даже это. Глупо. Дверь в гримерку открылась. — Шаст? — окликнул Антона до боли знакомый голос, прежде чем он успел повернуться. В комнату ворвался ещё один порыв ветра. — Ты что делаешь?! Окно закрой! Попов быстро сократил расстояние от двери до окна и захлопнул его с громким стуком. Антон даже немного испугался его скорости. — Арс, ты чего? — удивился Антон. — А ты чего?! На улице семь градусов, ветер с дождем, а ты с окном на распашку сидишь, дрожишь уже весь! Совсем головой тронулся?! — спросил Аресений, быстро возвращаясь к дивану, забирая с него плед и возвращаясь обратно к Антону. — Qu'est-ce que tu te fais, cerise? — Да все нормально, — попытался возразить Шастун, но Арсений уже накинул на него плед, закутывая чуть ли не как ребенка. — А ты почему домой не идешь? — Со Стасом заговорился. — ответил Попов, что-то ища в своём рюкзаке. — А ты почему все еще здесь? — Да так, устал. — попытался соврать Антон, машинально кутаясь в плед. Тёплый. Не пушистый и не колючий. Кашемировый, кажется. — Не только же поэтому. — проницательно констатировал факт Попов, наконец, выуживая из рюкзака какую-то бутылочку. — Я ведь вижу. Арсений вернулся к подоконнику, открыл тугую крышку, разрывая пластиковую стяжку, снова не сильно закрыл бутылочку обратно, и вложил её в замерзшие руки Антона, забирая из них сигарету. — Эй! — Так много курить вредно. — твердо заявил Попов, выкидывая сигарету в мусорное ведро. — Эта уже седьмая за день. — А ты прям считал? — усмехнулся Антон, рассматривая в свете фонаря бутылочку. — Вишнёвый сок? — Он тёплый, так что не заболеешь. — ответил уже тише Арсений, садясь на подоконник рядом с ним. — Tu vois ce que tu me fais? À cause de toi, cerise, je ne pense qu'aux cerises. Тебе не нравится? — Нет, почему. Просто не пил давно. — ответил Антон, стараясь игнорировать французские слова, в который раз сводящие с ума. Он открыл бутылку, и сделал глоток. Насыщенный вкус сразу растекся по организму. Вкусно. — Спасибо. — поблагодарил он. — S'il te plaît. — улыбнулся Арсений. — Это я понял. — тихо рассмеялся Антон, снова глотая сок. В теплом свете с улицы Арсений смотрелся ещё красивее. Голубые глаза казались темнее, а лицо более точным, и правильным, на нём можно было разглядеть каждую черточку, родинку, морщинку. Губы его изогнулись в легкой, чуть уставшей улыбке. Волосы чуть растрепались, и предавали ему вид вольного художника. Хотя, наверное он и был вольным художником. Французским вольным художником. — Так и не расскажешь, что тебя тревожит? — спросил осторожно Арсений, смотря прямо в зелёные глаза напротив. Под этим пристальным взглядом было невозможно лукавить, было невозможно врать. Антон отвел взгляд, чтобы не утонуть в этих глазах, развернулся спиной к стеклу, спуская ноги с подоконника. — Не хочу домой. — выдохнул Антон, сжимая бутылку. — Там опять будет пусто и одиноко. Арсений тяжело вздохнул, и придвинулся к нему, немного неожиданно прижимая его к себе. — Je déteste tellement que tu souffres à cause de cette vipère. — произнёс он каким-то немного раздраженным тоном. А потом продолжил обычным. — Антош, послушай. Одиночество это не плохо. Конечно я тебя понимаю, человек — существо социальное, ему нужны люди, но ты ведь сам понимаешь, что лучше быть одному, чем терять нервные клетки из-за каждодневных скандалов. — Наверное. — тихо прошептал Антон, не в силах противиться таким теплым, трепетным объятьям. — Но ведь это все из-за меня. Если бы я был… — N'importe quoi, cerise. — прервал его Попов, сжима ещё сильнее. — Шаст, в конфликте почти всегда виноваты оба. Вот ты сейчас говоришь, что если бы я был таким-то, другим, то тогда все было бы хорошо. Возможно я сейчас скажу очень неприятную вещь, но сам подумай, если бы у вас с Ирой все было хорошо, то ты бы сейчас не говорил такие вещи. Вообще бы всей этой сцены не было, потому что она бы приняла твои недостатки. — Но я правда перестал уделять достаточно времени… — Ты старался давать ей все время, которое мог. Ей этого было мало. — Но я мог бы не заставлять её ревновать… — А ты давал повод? Ты был с ней все свободное время, всегда отвечал на звонки, даже по видео отвечал, когда она просила. Просто она такой человек. — Я, я мог бы быть лучше… — Тебе не нужно. Tu es déjà la perfection incarnée. — прошептал Попов, начиная осторожно гладить по спине. — Антош, ты замечательный человек, просто видимо Ире нужен другой. Который будет сидеть целый день дома и ходить за ней хвостиком 24 на 7. Антон хихикнул, и снова сделал глоток сока. — И ты в этом не виноват. В этом никто не виноват, просто вам нужны другие люди. Да, это больно, я понимаю, но это лучше, чем дальше обманывать самих себя и тонуть в заведомо провальных отношениях. Ты ведь не был с ней счастлив, Антош. — Не был. — согласился Шастун, окончательно растворяясь в этом голосе. На него как-будто навалилась вселенская усталость. Усталость от держания лица, маски, усталость от отсутствия контакта и искренности с таким нужным, родным человеком. — Вот. А ты заслуживаешь счастья, Антош. — произнес Попов, продолжая ласково водить рукой по спине. — Как и любой человек. Mais tu es plus que quiconque. Tu es impossible, tout simplement impossible. Ma cerise. Tu es si rayonnant, si lumineux, si sincère, si magique… Je pourrais choisir des adjectifs à l'infini, et aucun ne saurait décrire à quel point tu es merveilleux. Tu mérites le bonheur plus que quiconque au monde. — он вдруг ненадолго замолчал, а потом, как-будто подавив тяжелый вздох, продолжил — Même si ce n'est pas avec moi. Mais ce n'est rien. Je serai heureuse de te voir heureux. Et je serai là. Toujours. — Ты так красиво говоришь на французском. — тихо ответил Антон, прикрывая глаза, снова глотая вишнёвый сок и растворяясь в этом теле. — Только я ни слова не понимаю. Арс, я давно хочу тебя спросить. Почему ты только со мной говоришь так много на французском? Я же тебя совершенно не понимаю. — C'est bien là le but. — произнёс Арсений все на том же языке, с какой-то странной интонацией. Как-будто ему и больно, и хорошо одновременно. — J'ai tellement de choses à te dire qu'il m'est presque impossible de me taire. Je veux te dire que tu es tellement extraordinaire que dès que je te vois, je perds la tête. Que tu es comme un coucher de soleil d'été en ville. Bruyant, émouvant, authentique. Unique. Que tu es comme une glace en hiver. Tu connais cette sensation, quand tu es assis dans une pièce bien chaude, en train de manger une glace, alors qu'il neige dehors, mais que tu n'as pas froid du tout? C'est comme si tout était un peu décalé, mais c'est ce qui rend le moment si délicieux. Tu es comme le mois d'août, et tu as la même odeur, sincère et légèrement fruitée, avec une pointe de pomme. Tu es comme le soleil le plus chaleureux du monde. Sans toi, je ne serais rien. Je ne pourrais pas vivre plus de huit heures sans te voir. Tu es mon phare. Tu es ma vie. Tu es ma cerise. Арсений снова на секунду замолчал, как-будто передыхал, или собирался с духом. — Et tous ces mots peuvent te blesser, mon amour, mon âme. Et je ne veux pas que tu souffres. Et je ne veux vraiment pas te perdre. Mais je ne peux pas rester silencieux non plus. C'est pourquoi je te parle dans une langue que tu ne comprends pas. Cela te met en colère, mais crois-moi, c'est pour ton bien. Oui, je suis égoïste, je devrais prendre mes distances pour ne pas te faire souffrir. Mais je ne peux pas m'en empêcher, tu m'attires comme un aimant, comme un papillon de nuit vers la flamme, comme un navire vers un phare. Pardonne-moi pour cela, ma cerise. Mais crois-moi, je n'irai pas plus loin, j'en ai la force. Je serai simplement à tes côtés. Bien sûr, même cela me manque, je suis si profondément impliqué dans ta vie, mais crois-moi, je ne franchirai pas la limite de notre amitié, je ne la détruirai pas. Je serai simplement à tes côtés. Pour toujours. Антон все это время слушал, начиная засыпать. Он не понимал ни слова, но этот голос просто овладел им, не давая думать, мыслить, сдерживаться. Голова налилась пустотой, наполняясь только одной мыслью. На французском, потому что слишком правильный и родной голос сейчас как-будто поменял раскладку в его голове. Да и потом это была единственная фраза, которую он заучил на этом языке. Чтобы точно убедиться, что его любовь невзаимна, потому что Попов никогда не говорил ему этой фразы, ни на французском, ни тем более на русском. Je t'aime. Je t'aime. Je t'aime. Je t'aime. Je t'aime. Je t'aime. Je t'aime. Je t'aime. — Je t'aime. — выдохнул он на автомате, и в ту же секунду понял, что сказал. Он резко отстранился от Арса, глядя на него испуганным взглядом. Тот тоже вскинул голову, и смотрел на него каким-то не понимающим, странным взглядом. Как-будто… с надеждой? — Это, это не то, что ты подумал, я просто, я… — начал не много лепетать Антон, пока все внутри его застыло в диком ужасе. — Что ты сказал? — тихо спросил Арс. — Я, прости, это все, блять, прости пожалуйста, я… — Повтори. — Что? — Повтори. — тихо произнёс Арсений, в одну секунду сокращая расстояние до губ Антона, разрушая все барьеры. Поцелуй выходит чувственным, голодным, кричащим. Антон снова прижался к Попову всем телом, оставляя пустую бутылку из-под сока валяться на полу, как и упавший с плеч плед. Да разве это сейчас главное?! Ему уже совсем не холодно! Арсений углубляет поцелуй, и запутывают свою руку в его кудряшках, но совсем не больно, осторожно. Резкость и сила как-то незаметно перетекает в нежность, трепетность. Наконец, когда кислород в лёгких заканчивается, они отстраняются друг от друга, но не разжимают объятья, соприкасаясь лбами. — Повтори, что ты сказал. — тихо шепчет Арсений, все еще загнанно дыша. — Je t'aime. — также шепотом отвечает Антон, чуть приподнимая голову, целуя Арсения в щеку, и кладя голову ему на плече, крепко сжимая его в объятьях, как-будто боясь, что Арс сейчас исчезнет. — Давно, и больше всего на свете. Арсений шумно выдыхает, и сжимает его в ответ, перебирая кудряшки. — Je t'aime aussi. Plus que tout au monde. И Антон понимает.