Пригрешение

      Взгляд Баттерса упал на небольшой черный футляр. Помада. Помада, которую Кенни знал слишком хорошо. Она принадлежала его матери, все еще пытавшейся выглядеть привлекательно, несмотря на свое жалкое существование. Несмотря на этот «дом», напоминавший больше свалку, заброшку, нежели уютное семейное место. Пальцы парня неуклюже подхватили засаленный предмет без тени брезгливости или смущения, хоть и было заметно, что держит он его неумело, с легкой опаской, словно что-то доселе запретное, недоступное. Легкая и до невесомости осторожная поступь. Шаги тонули в шумном дыхании Маккормика, с замиранием сердца наблюдающего за приближением чужой фигуры к нему.       Легкая дрожь, мандраж, предвкушение. Негласное принятие, подтвержденное одними лишь глазами, опущенными в пол, дрожащими ресницами, приоткрытыми губами, которые желали, нет, жаждали того, что задумал Баттерс. Кенни бы позволил ему всё. Лишь бы эти теплые руки касались тела, кончиками пальцев задевали уставшую душу, ласкали что-то, что, как он думал, давно растерял. Или спрятал поглубже в надежде, что никто не отыщет. Даже он сам.       В поле зрения появились носки его обуви. Такие идеально начищенные… Баттерс весь был идеальным. Теплым. Поднял взгляд, зацепившись им за его расширенные зрачки. Виноват полумрак комнаты? Или же тень возбуждения, пробежавшая слишком незаметно, как последняя искра догоревшей свечи, утонувшей в луже собственного воска? Кто-то из них шумно сглотнул, но Кенни был слишком напряжен от бередившего его ожидания, чтобы обратить на это внимание, чтобы… думать.       Теплая рука мягко толкнула его в грудь, призывая, вынуждая опуститься на потрепанный диван. Едва ли он был против. Очередной выдох, утонувший в шуме крови, разгоняемой сердцем, что билось отчаянной птицей где-то меж ребер, поднималось в самую глотку, отчего кадык скакал то вверх, то вниз, как поплавок, на который прицепилась небольшая рыбка. Кенни определенно чувствовал, что именно он попался на крючок. Робко радовался, почти не позволяя себе этого.       Щелкнул колпачок помады. Своего рода гонг, заставивший взметнуть глаза вверх. В таком положении, сидя на диване, Кенни ощущал себя маленьким, почти беспомощным, когда Баттерс возвышался над ним. Необычно. Непривычно. Будто стоишь на краю пропасти перед прыжком. Он бы сжег мир до тла, если бы это позволило остаться в этом моменте. Замереть, заморозить время, чтобы всегда иметь возможность видеть в радужках Стотча тот огонь, который все это время прятался за робостью и невинностью.       — Ты прекрасен… — слова слетели сами собой тихим шепотом, напоминающим скорее шелест осенней листвы при легком дуновении ветерка.       Баттерс не ответил. Тронул подбородок едва заметным прикосновением, на которое Кенни отозвался естественным поднятием головы. Почти всегда таким образом его касались клиенты, но сейчас это не вызвало отвращения. Не вызвало ненужных мыслей о чужой реакции, о правильности этого движения, о том, понравится ли кому-то или может взмах ресниц получился недостаточно томным и соблазнительным. Сейчас их поглотило естественное притяжение, затмевающее любые «но», любые «или».       Движения Стотча были угловатыми, но оттого не менее уверенными. Он выдвинул красный стик двумя пальцами и поднес к губам, призывно приоткрытым, жаждущим, слегка влажным, потому что всего мгновение назад Кенни провел по ним языком. Замер. Прикрыл глаза, словно преодолевал последний барьер, который невидимо маячил где-то на периферии сознания блуждающей мыслью, образом, не дающим совершить последний бросок без короткой передышки. Первая точка, первый мазок вышел почти наугад, ведь Баттерс так и не открыл глаза, когда приложил помаду к искусанным и сухим губам Кенни. Послышался сдавленный выдох, переходящий в неуловимый стон. Маккормик не смог проконтролировать реакцию. Теперь уже Стотч резко распахнул глаза. Дрожь удовольствия от тихих звуков, издаваемых парнем, от горячего дыхания, что коснулось пальцев, пробежала по позвоночнику. Во рту резко стало сухо.       Следующий мазок. Очередной выдох. Кривая линия, окрашивающая губы в алый, почти кровавый. Баттерс старался проводить по контурам аккуратно, но мешали руки, которые взял непонятный тремор. Он весь превратился в натянутую струну – каждый, даже мельчайший нерв, оголился, напрягся, стал невероятно чувствительным. Им будто завладело нечто первобытное. Охотник, преследовавший жертву, вкусивший азарт погони, отдавшийся желанию получить, обладать. Помада слегка растекалась в трещинках.       Кенни не мешал. Украдкой рассматривал сосредоточенное лицо напротив, дозволяя касаться себя так, как вздумается. Только ему он так подчинялся. Только для него был столь покорным, открытым, готовым на все без всякой предоплаты. Он отдавал всего себя без остатка, без задней мысли, без попытки продать себя выгоднее. Сейчас он просто был. Весь для него. Весь его. Весь с ним. Каждым движением, каждым органом, каждой клеткой телам, каждым выдохом и вдохом.       Открытый футляр выпал из разжавшихся пальцев. Помада смялась и покатилась, оставляя за собой яркий след на темном полу. Секунда промедления. Встретились взглядами. Мир кто-то поставил на паузу. Задержка дыхания. Баттерс прополз взглядом по своей работе. Нежно стер указательным пальцем красную кляксу в уголке рта. За движением по коже потянулся розоватый след.       Столкновение губ. Больно ударился зубами о чужие, сминая податливую плоть. Неумело, почти невинно, слишком страстно для неловкости, которую сам испытывал. Кенни захлебнулся чувствами. Простонал слишком надрывно в слабой попытке не потеряться в вихре ощущений.       Первое робкое прикосновение к острым ключицам через потрепанную футболку. Кенни выгнулся рефлекторно, словно только этого и жаждал во время сладкой пытки, пока Баттерс наносил помаду. Большие пальцы обвели тонкие косточки в подобие массажным движениям. Ладони нежно, почти лениво сжали худые и дрожащие плечи. Стотч отчаянно пытался закрепиться на этом запретном ощущении мальчишеских губ в женской помаде на своих собственных, на слегка удушающем вкусе с не совсем приятной отдушкой, напоминающей запах бабушкиной пудреницы. Не получалось. Удовольствие было слишком… очевидным, слишком явным, слишком сжимающим горло и грудь.       Кенни осмелился коснуться только после того, как его нижнюю губу больно прикусили и провели по следу от зубов языком в успокаивающем жесте. Баттерс негласно требовал от него хоть каких-то движений. Подушечками пальцев робко скользнул по солнечному сплетению, опустился ниже, чтобы провести тыльной стороной ладони по животу, чем вызвал очередную волну дрожи и шумный выдох. Снова ощутимый укус нетерпеливости, от которого невольно раскрыл рот. Чужой язык столкнулся с его собственным. Слишком горячо. Слишком влажно. Несвязное мычание вибрацией отдалось в горле.       Хотелось потянуть Баттерса на свои колени, но Маккормик осмелился только поддеть край толстовки, чтобы наконец получить долгожданный контакт кожи к коже. Благоговейно прислонил руку к бархату подрагивающего живота, невольно задел край джинс, из-за чего бедра парня качнулись в предвкушении. Затылок обожгло, когда Стотч прижал его к своим губам крепче – почти акт пожирания в этой буре сладострастных движений, которые заставляли сердце замирать, а ткань в области паха натягиваться.       Долго заставлять ждать не хотелось. Пробрался рукой под пояс джинс. Не хотел дразнить, но все же нежно, невесомо сжал подрагивающий орган, получая в ответ сдавленный стон в свои губы. Баттерс крепче обхватил его плечи, подначивая сделать больше. И Кенни подчинился. Преодолел резинку белья, наконец касаясь пышущей жаром твердости. Почти сразу же в ладонь толкнулись. Головка измазала влагой предэякулята пальцы, которые сразу же провели по ней с особой нежностью и осторожностью. Бережно. Медленно.       Помада смазалась. Теперь подбородок у обоих окрасился в красновато-розовый, а при каждом движении губ этот оттенок растекался по щекам. Никого это не волновало.       Кенни дрожал, пока рваными движениями ласкал член Баттерса, почти вбивающийся в эти малознакомые приятные ощущения. Елозил по дивану, вскидывая бедра, пытаясь в трении ткани найти руку Стотча. Ему было этого достаточно. Он не гнался за собственным удовольствием, наслаждаясь лишь тем, насколько приятно делал ему. В очередной раз стукнулись зубами, когда тело парня буквально навалилась на него, придавливая к спинке дивана. Очередной толчок в ладонь.       Еще никогда до этого он не думал, что будет так сладко быть использованным. Сладко отдасться и поддасться другому человеку. Быть его запретным плодом. Быть его секретом. Тайной.       От этой мысли неожиданно излился. Рука, ласкающая Баттерса замерла на долгие пару секунд, пока Кенни пытался осознать свой оргазм, коий волной обрушился на него. Впервые потерялся в ощущениях. Впервые увидел мокрое пятно спермы, просочившийся сквозь нижнее белье и плотные, хоть и потертые, джинсы. Стотч же не заметил заминку и продолжил потираться о ладонь в хаотичных движениях, пытаясь достигнуть собственной разрядки.       Все так же сминал податливые губы, забываясь в этот чувстве. Блуждал руками по ключицам, плечам, груди, не имея возможности остановиться на чем-то одном. Мял. Впивался пальцами до едва ощутимой боли. Наслаждался. Отпускал себя. Хотел затеряться, утонуть в грехе. Очередной толчок. Незаметно для себя слишком сильно укусил чужую губу. Металлический привкус.       Горячие тугие нити полупрозрачного белого семени ударились в ладонь Кенни, окрашивая их своей липкостью. Наконец оторвались от губ друг друга. Небольшая капля крови смешалась с цветом размазанной помады.