My Cerēs

Я — твоя воля, я — твой раб, я — свидетель пустоты

Я паду подле твоих ног с какой угодно стороны.

Ахерон перед ней — распоротое черное солнце, всепоглощающая черная дыра, звезда, которая превратилась в ничто. Ахерон перед ней — потерянная и обезличенная, взращенная безнадежностью, но продолжающая дышать слабой надеждой; посланница тьмы с окровавленным клинком приходит задать свой вопрос ученой-затворнице, которая раньше с ней никогда не пересекалась — и Жуань Мэй наклоняет голову в бок. — Как ты попала сюда? Ахерон соткана из туманностей и астеризмов звезд; ахерон пахнет космосом и похожа на комету, сжигающая саму себя — Жуань Мэй смотрит на нее и ей кажется, будто бы она глядит в свое отражение. В бесконечно усталых глазах Ахерон отражается она сама — усталая настолько же: от мира, от людей и от себя в целом. — Я не помню, — Ахерон говорит тихо, но пожимает плечами немного нервно; Жуань Мэй просчитывает ее нити жизни и застает калебания нервной системы; считает, как стучит ее сердце — тук-тук, тук-тук — пульс ее ритмичнее обычного. Она явно сама нервничает — от того, что не понимает. Жуань Мэй вздыхает — станция «Герта» вздыхает вместе с ней в унисон, как и все цветы, прорастающие в вакууме под искусственным светом. Ответ неверный: навряд ли хоть один человек способен проникнуть на этот корабль незамеченным, но у Ахерон это удалось; бесцельно — может быть, и Жуань Мэй съедает скупое недоверие. Жуань Мэй грызет не страх, но что-то сродни интересу, когда она смотрит на закостенелость Ахерон, ее скупую обреченность. У нее пустой взгляд и совершенно нет желания ни жить, ни существовать. Ахерон просто есть — просто продолжает заполнять собой пространство; продолжает быть, заполняя мусорной оболочкой лоскуты их пресловутой галактики. У Жуань Мэй есть беспрекословный дар: она не разбирается в людях, но читает их, как открытую книгу, потому что в этом, на самом деле, нет ничего сложного. Жуань Мэй перебирает в руках нити жизни; все они — инструмент для вышивки. Своим искусным даром Жуань Мэй вышивает нечто другое, отличное от созидания, но сродни ее новым экспериментам. Тонкая игла проходит сквозь полотно также легко, как и через человеческую кожу, и единственное отличие в этом — капельница с физраствором; на подкорке сознания ее нет, когда она пытается нащупать в Ахерон хоть что-то сродни человеку. У Ахерон нет ничего, и ничего нет в Ахерон. У Ахерон нет даже снов — лишь одна сплошная пустота, в которую Жуань Мэй затягивает трясиной. Черное нечто булькает под ее ногами, лижет лодыжки, чернота остается разводами на коже, и она зудит так сильно, что Жуань Мэй хочется содрать с себя несуществующую оболочку. Она знакомо подавляет в себе типично-человеческое — и безразлично смотрит в густую мглу так, будто бы всматривается в бездну. Бездна не смотрит на нее в ответ. Бездна Ахерон — мертвенно-молчалива, бездна Ахерон — это пустота в естественном ее проявлении. Говорят, что до вознесения Эонов в нашей галактике не было ничего и никого, и Жуань Мэй думает, что этим они даже похожи. В Ахерон нет ничего и никого, Ахерон состоит из провалов в памяти и молчаливого космоса — а Жуань Мэй уж слишком сильно связала себя божественными играми. У алого заката — распорота утроба, и Жуань Мэй сшивает ее самолично, чтобы не кровоточила. От нее пахнет аммиаком, как от рассекающих комет, а еще совсем немного углекислым газом и соляной кислотой. Запах — как у зажженной спички. Когда же ты сгоришь? Жуань Мэй сшивает распоротое небо чужих сновидений, и слышит, как вздыхает черная дыра. Жуань Мэй из чужих нитей сшивает сон — наполняет черноту окружением, осторожно касается струн чужой души — ненавязчиво, но достаточно для того, чтобы воссоздать в чужом сознании давно забытые пейзажи. Красные тории и паучьи лилии, красный контрастно на черном, и Жуань Мэй что-то должно это сказать. Она наблюдает за тем, как под ногами, прямо на чернильной слякоти, вращаются глазные яблоки — они наливаются кровью и лопаются, когда на них наступаешь. Сознание наполняется визгом и плачем — Жуань Мэй морщится, потому что кожа все еще зудит. Но теперь в чужом сне не так пусто.

***

— И зачем ты это делаешь? Жуань Мэй ставит перед Ахерон персиковый десерт — он пахнет сакурой и ванилью; десерт украшен мятой и кокосовой стружкой. Жуань Мэй даже не смотрит на Ахерон — она невозмутимо делает первый пролив чая, лишь после этого пододвигая незваной гостье ее пиалу. — Делаю — что? — Лезешь в мою голову. Ахерон вот-вот просверлит ее взглядом. Жуань Мэй не видит, но чувствует это кожей, а сердцем — ничего не ощущает. Внутри Жуань Мэй пусто, как пусто в сознании у Ахерон, и этим они даже похожи, но все-таки не совсем. Исконно-человеческое в эманаторе Небытие проклевывается, человеческое начало напоминает о себе, в то время, как в Жуань Мэй оно давным-давно завяло. — Не думала, что твоя память играет с тобой злую шутку? Возможно, все дело в сознании, раз ты не помнишь даже того, как пересекла границы миров и планет. Я склонна предполагать, что если восстановить образы из твоей памяти — ее можно восстановить целиком. — Я не просила тебя о помощи. — Мне интересно. — Так я, получается, — Ахерон наклоняется над столом, не прикоснувшись к десерту: ее длинная челка скрывает глаза, звериные, дикие глаза, которые сегодня ночью смотрели прямо на Жуань Мэй, глаза, которые самолично лопала каблуком Жуань Мэй, — теперь сродни лабораторного кролика? — Ты сама пришла на станцию. У этого должна быть причина. Радужка наполняется красным — не то кровью, не то сутью Небытия. Жуань Мэй поднимает взгляд и улыбается — в ее мягкой улыбке ни намека на теплоту. Вся Жуань Мэй — искусственная: не фальшивая и не замененная, но сотканная из чужих нитей жизни, которые сама же когда-то и создала; растратила всю свою человечность в прошлом, оставившая ее гнить в морозилке вместе с расходным материалом. — Я не такое чудовище, каким могу показаться. — Зато я — вполне себе.

***

Темная сторона Бога оборачивается чудовищем из ночных кошмаров. Суть Ахерон не в разрушении, но в безвременном отсутствии — поэтому в ее сознании нет ничего; также, как и ничего нет в ее сновидениях. Жуань Мэй создает ее пространство с нуля, хотя ее даже не просили; это сродни новому эксперименту, хотя внутрянка ей была понятна. Жуань Мэй — создатель; она стремится к божественной сущности, но богом себя еще не считает. Экспериментирует так, как хочется ей, занимается тем, в чем видит потенциал для дальнейшего вознесения. Жуань Мэй не помогает — просто так складываются обстоятельства; Жуань Мэй никогда никому не поможет, пока не увидит в этом исследовательско-научный интерес. Фонарики горят кислотно-оранжевым. Черная слякоть под ее ногами обращается в реку, по которой Жуань Мэй пускает журавликов. Шрам на зашитой черной дыре еще пульсирует, из раны стекает гной и сукровица, и каждый раз Жуань Мэй приходится накладывать на утробу новые швы. Она обрабатывает ее своими собственными сновидениями — о вечно холодной, замерзшей планете, о тепле костра и о фантомном вкусе сухого пайка, который ей разогревал в палатке отец — и утроба, сытая чужой жизнью, успокаивается. Засыпает, позволяя и дальше шить для себя сны. Паучьи лилии растут под раскидистыми ветвями ивы. Ахерон не посещала сны при ней, но Жуань Мэй знает, что она здесь. Наблюдает за ней, когда раскрываются глаза — на стволе, в тычинках цветов, на крыльях бумажных журавликов. Глаза раскрываются редко, но смотрят внимательно своей чернильной бездной. А потом исчезают — как же тихо, как пришла однажды Ахерон. Окружение напоминает ей фестиваль; фонари горят кислотно-оранжевым, исчезая в чернильном небе, сжираемые бездной чужого сознания. Приглушенно слышится детский смех; Жуань Мэй тянется к нему, чтобы продеть через ушко иголки, но воспоминание ускользает от нее, желая быть неузнанным. Жуань Мэй не спешит; ее лицо скрывают длинные серьги плакучей ивы, и она стоит, наблюдая за тем, как ее же рукой формируются воспоминания существа, которые свое прошлое спешило забыть. Не стоит лезть туда, куда не положено, и не стоит лезть туда, куда тебя не приглашали. От Ахерон веет фатальностью и равнодушием, но не таким же, как от Жуань Мэй. Равнодушие Ахерон — материальная пустота, которую можно потрогать, но которая в ответ уничтожит тебя. Пустота Ахерон — густая, затягивает, как черная дыра, в ней умирает все и остается гнить, покуда не останутся одни кости. Это должно пугать, но Жуань Мэй уже достаточно давно отказалась от концепции страха. Когда ее поглотят тоже — если ее поглотят тоже — Жуань Мэй не сможет испытать ничего; потому что внутри у нее ничего не осталось. Следующей ночью она откладывает иглу — и теперь рисует по-другому. Она не тянется к детскому смеху, но вместо этого использует его, как инструмент: и в подсознании появляются образы — пестрые юкаты, стук гёта, песни ёдзакуры; шуршит рисовая бумага. Людей становится больше, и люди не видят Жуань Мэй, они переговариваются и смеются, они смотрят на тонкие ветки сакуры, за которыми прячется красная луна, и рассказывают о прошлом; тогда Жуань Мэй впервые слышит от Идзумо — и все становится на свои места. Ах, вот оно как. Они сидят под плакучей ивой; Ахерон впервые появилась в своем сне при Жуань Мэй в своем естественном образе; ее отчужденность смешивается с потерянностью, будто бы она проснулась во сне и после сна, а потом еще раз проснулась после другого сна — и так по кругу. Ахерон коллапсирует внутри себя, тем самым аннигилируя в себе все, что осталось от ее человечности. Жуань Мэй не смотрит на нее: из остатков чужого сознания она вышивает рай-аппу, наполняя его светло-оранжевым светом — чтобы потом отпустить в небо. — Я не хотела, чтобы ты трогала их. Ахерон заговаривает первой. — Я хотела, чтобы они были похоронены в космической тишине; чтобы только я несла бремя памяти о том, что случилось с моей родиной. Я не хотела, чтобы хоть кто-то прикасался к этому. Особенно — ты. — Тогда почему ты, потерявшая память, приходишь ко мне снова и снова? — Жуань Мэй запускает крохотный фонарик в небо: он, как звездочка, поднимается выше, превращаясь в маленькую яркую точку, а потом — исчезая в утробе черной дыры. — Я ведь знаю уже ответ. Ахерон переводит на нее тяжелый, гнетущий взгляд. Жуань Мэй отвечает улыбкой. — В глубине души, в своем скрытом от всех подсознании ты хочешь помнить, но не можешь себе этого позволить; ты боишься не следствия, но боишься себя, и того, что станет с тобой, когда вернешь себе память. Дело не в утраченной человечности, за которую ты цепляешься; дело в том, что ты сама ограничила себя рамками — и больше не можешь выйти за них. — … Мэй. Жуань Мэй замолкает; она смотрит на Ахерон стыло, но в ожидании продолжения. Ахерон же на нее не смотрит: ее темные волосы спадают с плеч, закрывая лицо. — Меня зовут Райдэн Босэммори Мэй. И, знаешь, мне кажется, общее в нас не только имя — поэтому я и оказалась здесь. Фонарики гаснут.

***

Имя — одно на двоих; это так странно осознавать, с тем учетом, что они обе скрывают свое настоящее. Личность — другая; они существуют в одном мире, но параллельно, до этого никак не пересекаясь. До их встречи Ахерон казалось, что мир схлопнется, когда они увидят друг друга — и ничего не останется. Как не останется от Идзумо, как не останется от всех прошлых Райдэн Мэй, которых она в себе похоронила. — Я вспоминаю. Ахерон тянется к чужому лицу. Она лежит у нее на коленях, все также под длинными серьгами ивы, пока пространство вокруг продолжает искажаться в подобие праздника. Это все сон, из всего этого Жуань Мэй — настоящая. Жуань Мэй препарирует ее сознание, прикрываясь благочестивым интересом, пока Ахерон с трудом сдерживает внутри себя голодную черную дыру — лишь бы не взорваться, лишь бы не уничтожить себя изнутри. — Я видела тебя, — говорит Ахерон, — и во снах Идзумо, и в сладких грезах Пенаконии. Видела образ, но не тебя настоящую. — Я никогда не была на Пенаконии. — Не нужно быть там в яви, чтобы оказаться во сне. Другая Райдэн Мэй — проекция сна — снова смеется; она складывает журавликов из бумаги, как ее учила Жуань Мэй, и отпускает их вниз по реке. Райдэн Мэй бежит по течению, смеется, по щиколотку заходя в воду, а потом она исчезает, как и все остальные — в утробе темноты. Жуань Мэй опирается руками о влажную землю, смотрит внимательно. Перед ней — черная дыра, готовая поглотить себя же и все, что находится внутри; чудовище — вполне себе. — Самоуничтожитель впервые желает не быть уничтоженным? — Можешь называть это, как хочешь. Ахерон проводит когтем по чужой щеке. След от острия постепенно исчезает. Во снах исчезает все, в том числе и сама Ахерон. — Я вспоминаю, — говорит Ахерон. — Что-то сродни предзнаменованию; что я прихожу сюда снова и снова, снова с потерей памяти, снова не помня причину и следствие. Я прихожу сюда, чтобы увидеть тебя; чтобы удостовериться, что другая часть меня все еще существует, и все еще есть в этом мире. Образ, который мне привиделся все это время, на самом деле был реальным человеком; образ, который я видела во снах Идзумо, на самом деле был нечто большим, чем простой ученой, создающей сны. Райдэн Мэй снова смеется; отдаленно, но этого достаточно, чтобы понять, что она до сих пор жива. Все это время целью Жуань Мэй было не воспроизведение чужого сознания — а путешествие в прошлое. Идзумо в сознании эманатора — почти как настоящее. Это богохульство. Это надругательство над памятью мертвых. Ее волосы постепенно белеют. Ахерон снова надавливает когтем — царапает чужую кожу прямо рядом с сонной артерией. Еще немного — и прольется кровь. Но пульс Жуань Мэй ровный настолько, что она считает про себя удары — а сама Жуань Мэй улыбается ей. — Разве не бог способен воссоздать умершую цивилизацию из кусков чужой памяти? Жуань Мэй — ее судный день; Ахерон подсознательно тянуло к ней, потому что знала — ее нужно убить. Жуань Мэй — бог богов; еще не возвысившийся Эон в оболочке смертного. Так чем же она будет лучше Творительницы Чумы или того же Небытия? Жуань Мэй — сопряжение миров; и сна и яви, Жуань Мэй — ненастоящее, искусственное имя; потому что настоящее она уничтожила вместе со своей человечностью. Ахерон закрывает глаза. Под смех себя из прошлого ей хочется вырвать Жуань Мэй трахею или перерезать ей глотку; но Ахерон очень, очень устала. Ахерон убирает руку; чернильная слякоть Небытия исчезает вместе с распустившимися красными цветами, волосы вновь приобретают прежний оттенок. Ахерон подавляет чудовище внутри себя лишь для того, чтобы создать иллюзию человечности. Но в Жуань Мэй человечности нет — и за длинной листвой Ахерон больше не видит ее лица.