touch me, if u can

«And you carry what you can alone»

Море заметно стало холоднее. Теперь оно не просто шумело, а глухо рокотало где-то внизу, разбиваясь о скалы чем-то тяжелым и свинцовым, словно сама вода за эти недели налилась усталостью и обрела плотность металла.  Календарные дни сменялись один за другим так незаметно, что границы между «вчера» и «сегодня» окончательно стерлись, превращаясь в сплошную серую полосу, лишенную ярких пятен.  Ноябрь, едва успев заявить о себе первыми заморозками, уже начал капризно и по-хозяйски близиться к декабрю. Это ощущалось в самом воздухе — колючем, пронизывающем, пахнущем не просто солью, а предчувствием долгого, бесконечного онемения, которое всегда приносит с собой настоящая зима. Тэхён возвращался с прогулки, медленно спускаясь по знакомой тропе. Его шаги по каменистой почве были тихими, почти невесомыми, а сам он со стороны казался случайным видением, призрачным силуэтом на фоне сурового, застывшего пейзажа. Он шел, слегка витая в облаках, бесконечно погруженный в те лабиринты собственных мыслей, где реальные очертания берега смешивались с густыми, маслянистыми красками его воображения.  Мир вокруг него в такие моменты казался приглушенным, будто кто-то невидимый плавно убавил звук и выкрутил насыщенность до самого минимума, оставляя только тени и шорохи. Когда он, наконец, переступил порог дома, по коже мгновенно пробежала мелкая дрожь. В помещении было тихо, но эта тишина не приносила привычного покоя. Мелкая, колючая изморось, пропитавшая воздух снаружи, на улице казалась терпимой, но здесь, в четырех стенах, она вдруг стала ощущаться невыносимо противной и липкой. Одежда, впитавшая в себя влагу тумана, неприятно холодила тело, заставляя мышцы непроизвольно сокращаться. Тэхён замер посреди комнаты, глядя в пустоту, а затем, словно очнувшись, принял решение переодеться во что-то более плотное и надежное. Его движения были медленными, почти ритуальными: он стягивал с себя влажную ткань так осторожно, будто боялся повредить тонкую невидимую оболочку своего нынешнего состояния. В голове при этом, подобно заезженной пластинке, раз за разом прокручивалось сообщение, полученное утром.  Короткие, рубленые фразы инспектора Чона теперь значили для Тэхёна больше, чем любые длинные монологи или шум прибоя за окном. «В 8:15 жду тебя в кофейне возле Чумджинхана. Захвати мою куртку». Он повторял эти слова про себя, перебирая каждую букву и стараясь не упустить ни одной цифры, ни одного названия, словно от точности этой встречи зависело равновесие всего его хрупкого и такого неправильного мира. 8:15. Кофейня возле Чумджинхана. Куртка. Тэхён протянул руку и коснулся темной, грубой ткани чужой вещи, аккуратно разложенной на кресле. Под пальцами материал казался чужеродным, но в то же время единственным настоящим предметом в этой комнате.  Он замер, прислушиваясь к тому, как предвкушение момента отстукивало странным, тянущим чувством где-то глубоко под рёбрами, вытесняя холодный ноябрьский туман. Тэхён вышел на улицу, и измученная временем калитка, давно потерявшая свой первоначальный цвет под слоями соли и сырости, тихо скрипнула ему вслед. Этот звук, протяжный и жалобный, прозвучал почти как напутствие, словно старое дерево и ржавое железо пытались пожелать ему хорошего пути, зная, что дороги назад может и не быть.  Тэхён не обернулся, но на мгновение замер, вдыхая колючий воздух, который теперь казался еще более плотным. Чайки сегодня вели себя странно. Они кружили над побережьем в каком-то лихорадочном танце, толпились на скалах и парапетах сильнее обычного, перекликаясь резкими, надрывными голосами. Их крики вязли в тумане, становясь похожими на чьи-то далекие рыдания.  Тэхён остановился и поднял голову вверх, наблюдая за тем, как белые крылья разрезают низкое серое небо. В этом хаотичном движении ему виделся особый порядок — предсмертный или предштормовой. Глядя на них, он поймал себя на мысли, которая в последнее время посещала его всё чаще: всё не вечно.  Любой прилив сменяется отливом, любая краска на холсте рано или поздно тускнеет, и каждая история, какой бы запутанной она ни была, неизбежно движется к своей последней точке. Это осознание не пугало его, скорее приносило странное, горькое облегчение.  Всё когда-то заканчивается — и эта изморось, и этот город, и эта тишина, которую они с Чонгуком так бережно строили на двоих. Стиснув в руках пакет с аккуратно сложенной курткой, Тэхён двинулся в сторону города. Ритм его шагов теперь совпадал с пульсацией той самой фразы в голове, ставшей его единственным ориентиром в этом утреннем мареве. 8:15. Кофейня. Он шел мимо домов, которые казались вымершими, и чувствовал, как за его спиной море продолжает свой монотонный рассказ о том, что скоро всё станет окончательно синим. Тэхён шел к побережью, но не спускался к самой воде.  Кофейня располагалась на возвышенности, там, где дорога начинала свой крутой, извилистый склон к набережной. Отсюда море казалось еще более необъятным и хищным; оно расстилалось внизу серым полотном, а пена у берега напоминала кружево на старом, пыльном платье. Здание кофейни, зажатое между дорогой и заброшенным помещением, казалось маленьким маяком. Сквозь большие панорамные окна лился мягкий желтый свет — он выглядел слишком хрупким на фоне мрачного неба, словно портал в другую, более безопасную реальность, где время не измеряется количеством пролитой крови, пота и слёз. Тэхён остановился у входа, на мгновение замирая и глядя вниз, на то, как дорога уходит в туманное марево берега, а затем прижал к себе пакет с курткой и толкнул тяжелую дверь. Чонгук был там. Он сидел за угловым столиком, и благодаря расположению кофейни на склоне, прямо за его спиной открывался вид на провал горизонта.  Инспектор низко склонил голову над телефоном, и лампа выхватывала резкую, почти болезненную линию его челюсти. В полумраке заведения он выглядел измотанным, словно за те несколько дней, что они не виделись, время решило отыграться на нем за двоих. Колокольчик над дверью звякнул, прерывая уютный гул кофемашины. Чонгук вскинул голову мгновенно, и в его взгляде на долю секунды промелькнуло что-то дикое, почти загнанное, пока он не узнал Тэхёна. Время внутри будто застыло, как густая краска, замирая в одной точке. Он смотрел долго, не мигая, и Тэхён отчетливо увидел в его глазах эту новую, глубокую усталость, которая не лечится сном. — Ты вовремя, — негромко произнес Чонгук, когда Тэхён подошел ближе.  Голос его звучал глухо, с той самой хрипотцой, которая появляется от долгого молчания и ледяного ветра. Тэхён не ответил сразу. Он медленно опустился на стул напротив, чувствуя, как тепло помещения начинает покалывать озябшие щеки. Пакет с курткой он положил на край стола — аккуратно, как кладут на алтарь что-то очень важное. — 8:15, — наконец произнес Тэхён, и его голос, чистый и отстраненный, прозвучал странным диссонансом к состоянию инспектора. — Я старался не забыть. Вот твоя куртка. Чонгук перевел взгляд на пакет, задержавшись на нем дольше необходимого, а затем пододвинул к Тэхёну еще горячий стакан. — Я взял тебе травяной чай, бери. Тэхён обхватил стакан ладонями и исходящее от него тепло было обжигающим, но он не отпускал его, глядя на Чонгука из-под челки. За окном склон дороги уходил вниз, в неизвестность, а здесь, в тишине кофейни, между ними снова начало расти то самое молчание, в котором правды было больше, чем в любых словах. Чонгук первым нарушил тишину, потянувшись к пакету. Его пальцы коснулись темной ткани, и он на мгновение замер, словно проверяя, настоящая ли она. Он вытащил куртку и, не вставая со стула, набросил её на плечи. Тэхён заметил, как инспектор едва уловимо втянул носом воздух, когда воротник оказался у самого его лица. Запах. Теперь куртка пахла Тэхёном — домом, слегка сладковатым и той самой неуловимой свежестью, которая бывает только у людей, проводящих слишком много времени на скалах. — Спасибо, — выдохнул Чонгук, и в этом коротком слове Тэхён услышал не просто благодарность за вещь, а признательность за то, что Тэхён вообще пришел. Что он всё ещё здесь, в этом холодном ноябре. — Я уже и забыл, что она такая теплая. Тэхён сделал глоток травяного чая, подмечая про себя, что инспектор сегодня более разговорчивый. Горьковатый привкус трав и пар, поднимающийся от стакана, немного расслабили скованные холодом мышцы. — Это потому что холод идет не снаружи, — тихо ответил он, продолжая внимательно изучать лицо Чонгука. Под глазами инспектора залегли глубокие тени, а кожа казалась почти пергаментной. — Ты выглядишь так, будто сражаешься с чем-то и, судя по всему, оно побеждает. Чонгук горько усмехнулся, глядя в свой остывающий кофе. Он не стал отрицать. Между ними было слишком много общего молчания, чтобы сейчас начинать лгать. — Город словно сходит с ума, — Чонгук потер переносицу, и этот жест показался Тэхёну бесконечно усталым. — Мы топчемся на месте. Каждое утро я смотрю на часы с надеждой, что сегодня всё сложится в единую картину, но фрагменты только рассыпаются. Люди... они напуганы и я вместе с ними, хотя мне по статусу не положено. Он на мгновение замолчал, а затем поднял взгляд на Тэхёна — прямой, пронзительный, ищущий в нем спасения от того хаоса, что творился в его голове. — Ты ведь всё это время был дома? — вопрос прозвучал почти обыденно, но Тэхён почувствовал, как внутри него что-то натянулось, словно струна. — Из-за этой погоды я даже не видел, чтобы в твоих окнах горел свет. Тэхён не отвел взгляда. Он чувствовал, как тепло стакана продолжает обжигать ладони, напоминая о том, что он всё ещё жив, в отличие от тех, кто остался в тумане. — Я рисовал, — просто ответил он, и это была чистая правда, если не уточнять, какие именно картины он создавал. — В темноте цвета кажутся честнее и когда не видишь лишнего, остается только суть. Чонгук кивнул, принимая этот ответ. Ему хотелось верить Тэхёну. В этом проклятом городе, где тела выбрасывало на берег, как мусор, Тэхён оставался для него чем-то хрупким и важным — единственной связью с миром, где не было протоколов, крови и вечного запаха смерти. Он хотел сказать что-то еще, возможно, предложить Тэхёну прогуляться подальше от склона, но в этот момент тишину кофейни бесцеремонно и грубо разорвал треск. Рация на поясе Чонгука ожила, наполняя пространство статическими помехами и искаженным мужским голосом. Тэхён замер, не отрывая взгляда от Чонгука. Звук рации в этой стерильной, сонной атмосфере кофейни казался чем-то инородным, похожим на скрежет металла по стеклу. — Инспектор Чон, ответьте! Чонгук, ты на связи? — голос диспетчера пробивался сквозь шум помех, в нём сквозило несвойственное полиции Каннына напряжение. Чонгук нахмурился, его рука рефлекторно легла на рацию. Он бросил быстрый, почти виноватый взгляд на Тэхёна, прежде чем нажать кнопку ответа. — Приём. Докладывайте. — У нас вызов... Улица Канмундон, дом четырнадцать. Соседи жалуются на вонь и жуткий шум. Говорят, птицы облепили крышу, а собаки со всей округи скребутся в двери. Никто не видел хозяина больше недели. Тэхён медленно поднес стакан к губам, делая крохотный глоток, когда его пальцы слегка заметно дрогнули. Травяной чай уже начал остывать, оставляя на языке полынный привкус. Он чувствовал, как воздух в кофейне вдруг стал плотным, почти осязаемым. — Понял, выезжаю, — коротко бросил Чонгук. Он поднялся так резко, что стул жалобно скрипнул по полу. Весь его облик за секунду преобразился: мягкость исчезла, уступив место сухой, сосредоточенной решимости. Он застегнул куртку — ту самую, что еще хранила тепло рук Тэхёна, — и на мгновение замешкался, глядя на сидящего перед ним парня. — Тэхён, мне нужно идти. — Я слышал, — тихо отозвался парень, не поднимая глаз. — Собаки и птицы... Они всегда чувствуют первыми, когда что-то идет не так, верно? Чонгук ничего не ответил. Он лишь коротко коснулся плеча Тэхёна — мимолетный жест, который должен был стать утешением, но в этой тишине ощущался как прощание. — Иди домой. Не гуляй сегодня у берега, — бросил инспектор уже на ходу. Колокольчик над дверью снова звякнул, впуская внутрь поток ледяного воздуха и запах мокрого асфальта. Чонгук исчез в тумане, а Тэхён так и остался сидеть за столом, глядя через панорамное окно туда, где дорога уходила к набережной. «Интересно, — подумал Тэхён, прижимая холодные пальцы к щекам, — поймет ли он сегодня, что эта изморось не просто погода, а пленение, из которого нет выхода?» Он поднялся, оставив недопитый чай на столе. На улице стало ещё темнее, хотя утро только началось. Чайки над Чумджинханом кричали всё громче, и в их голосах Тэхёну теперь слышался не плач, а торжествующий смех.

***

Чонгук гнал машину по извилистым улицам Каннына так, словно надеялся обогнать само предчувствие беды. Дворники на лобовом стекле с трудом справлялись с бесконечной изморосью, размазывая по стеклу серый свет утра, превращая мир за окном в расплывчатое акварельное пятно.  Когда он затормозил у нужного дома, колеса жалобно взвизгнули на мокром асфальте, выплевывая из-под себя фонтаны грязной жижи. Дом четырнадцать стоял чуть поодаль от остальных, обветшалый и словно пристыженный своим состоянием. То, о чем говорил диспетчер, Чонгук увидел еще до того, как заглушил двигатель. На крыше, тесно прижавшись друг к другу, сидели десятки чаек и ворон.  Они не кричали — они просто ждали, напоминая живое черное кружево, наброшенное на старую черепицу. Их неподвижность пугала больше любого шума: сотни глаз-бусин были неотрывно устремлены на окна первого этажа. У порога, яростно терзая когтями облупившуюся краску двери, метался крупный бродячий пес. Он издавал утробное, хриплое рычание, и его морда была испачкана в гнилой щепе — животное в безумстве пыталось прогрызть себе путь к источнику манящего его смрада. Инспектор не стал входить один. Профессиональная привычка, на время притупленная близостью Тэхёна, вернулась с удвоенной силой, принося с собой липкое предчувствие катастрофы.  Через десять минут к дому подкатили две патрульные машины, мигалки которых разрезали серый туман ядовито-синими вспышками. Группа из четырех патрульных столпилась у крыльца.  Птицы на крыше даже не пошевелились, лишь несколько ворон лениво перелетели на соседнее дерево, продолжая наблюдать за людьми сверху.  Пес, скалясь и роняя густую слюну, отступил к калитке, но взгляда от двери не отвел. — Инспектор, — кивнул один из патрульных, молодой парень с бледным лицом. — Соседи говорят, запах пошел еще три дня назад, но сегодня он стал невыносимым. Чонгук молча указал на дверь. Она выглядела запертой, поэтому патрульные не стали церемониться. — На счет три. Грубый удар плечом, затем второй — и дверь с грохотом распахнулась, вырывая с щепками куски старого косяка. В ту же секунду из проема вырвалась невидимая, плотная волна. Это был не просто запах — это была концентрированная, жирная вонь разложения, которая казалась осязаемой, как густой пар. Смесь сероводорода, аммиака и сладковатого трупного яда мгновенно заполнила легкие. Двоих полицейских, стоявших в первом ряду, буквально отшатнуло. Один из них согнулся пополам, его вывернуло прямо на ступени желчью от спазма желудка. Второй прижал ладони к лицу — едкие испарения мгновенно выели слизистую, глаза заслезились, а в горле поселился привкус железа и гнили. — Назад! Все назад! — хрипло крикнул Чонгук, натягивая воротник куртки до самого носа, хотя это почти не помогало.  Запах пропитывал всё: кожу, волосы, даже мысли. Он заставил себя зайти внутрь. В доме стояла душная, влажная жара — окна были плотно зашторены, превратив комнаты в подобие инкубатора для бактерий. Тьма здесь была затхлой.  Чонгук достал рацию, стараясь, чтобы его голос не дрожал от подступающей тошноты. — Центральная, это Чон. Подтверждаю «код десять». Труп в активной стадии разложения, давность — примерно неделя. Вызывайте эксперт-криминалистов и коронера. И... Скажите им, чтобы брали респираторы высшей защиты — здесь ад. Он сделал еще несколько шагов, и под его подошвой что-то хлюпнуло.  Пол был покрыт темной, маслянистой жидкостью, которая вытекла из тела и пропитала ковер. Повсюду вились жирные мухи; разбуженные сквозняком, они начали лениво, с гулом биться о потолок и стены. Мертвец лежал в центре гостиной, лицом к окну. За те семь дней, что он провел в этой изоляции, природа начала безжалостно забирать свое. Тело заметно раздулось от скопившихся газов, натянув ткань рубашки до предела. Кожа на шее и руках приобрела грязный, зеленовато-черный оттенок, покрывшись сеткой темных вен. Лицо стало неузнаваемым: черты расплылись, веки припухли, скрывая когда-то добрые глаза. Но самое страшное было в области торса. Прямо сквозь разорванную ткань, на обнаженной, потемневшей плоти, зияли глубокие разрезы. Они были выполнены с излишней точностью, но края ран уже начали расползаться, открывая доступ к белесой жировой прослойке. Шестая буква. «ㅂ». Убийца повторяется? Чонгук стоял над телом, чувствуя, как внутри всё выгорает до пепла.  Пока он наслаждался минутами спокойствия, вдыхая аромат чая и слушая тихий голос Тэхёна, здесь, в этом гниющем склепе, шел обратный отсчет.  Каннынский Искуситель не просто лишил мужчину жизни — он оставил его здесь гнить, как мусор, зная, что птицы и собаки найдут его раньше полиции. Вскоре тишину района полностью похоронили сирены спецтранспорта.  Эксперты в белых защитных костюмах, похожие на космонавтов в этом чумном доме, начали разворачивать оборудование.  Вспышки фотоаппаратов выхватывали из темноты детали: роящихся личинок в складках одежды, запекшуюся корку крови на символе и, напоследок, пустой взгляд мертвеца. Чонгук вышел на крыльцо, жадно, до боли в груди глотая холодный морской воздух. Но было поздно. Запах смерти въелся в подкладку его куртки — той самой, которой совсем недавно касался Тэхён, оставляя на ней свой призрачный аромат дома. Теперь эти два запаха смешались в голове инспектора в одну невыносимую, сводящую с ума симфонию. Чонгук дрожащими пальцами выудил из пачки сигарету. Зажигалка сработала не с первого раза — большой палец соскальзывал с колесика, влажный то ли от измороси, то ли от липкого пота.  Наконец, огонек вспыхнул, и он жадно затянулся, впуская в легкие едкий дым. Никотин ударил в голову, но даже он не мог до конца перебить эту сладко-тошнотворную пленку, которая, казалось, осела на задней стенке горла, забивая поры и мешая дышать. Каждый вдох давался с трудом. Ему чудилось, что этот запах теперь живет внутри него, впитавшись в саму кровь. Дверь дома снова скрипнула, и на крыльцо вышел один из экспертов-криминалистов. Он стащил с головы капюшон защитного костюма и с видимым облегчением сорвал респиратор.  Лицо мужчины было багровым, лоб блестел от испарины, а взгляд казался остекленевшим. Он тяжело оперся о перила рядом с Чонгуком и несколько секунд просто молча смотрел на туманный склон. — Инспектор, — голос эксперта звучал сипло, надломленно. — Там всё... не совсем так, как кажется на первый взгляд. Чонгук медленно выдохнул дым, глядя, как тот смешивается с туманом. — О чем ты? Стадия разложения соответствует неделе, разве нет? — В том-то и дело, что вонь не из-за одной лишь духоты и срока образовалась, — эксперт поморщился, потирая переносицу. — Мы нашли в углу, за диваном, открытую канистру. В ней остатки чего-то вроде промышленной хлорки, смешанной с аммиачным раствором. Эта дрянь вступила в реакцию с... биологическими жидкостями. Чонгук замер, так и не донеся сигарету до губ. Пепел упал на рукав куртки, но он этого не заметил. — Он знал, что его найдут не сразу, — пробормотал инспектор, и его голос потонул в шуме прибоя. — Он рассчитал время. — Хуже того, инспектор, — эксперт понизил голос, оглядываясь на открытую дверь, из которой продолжал сочиться тлетворный дух.  — Эта смесь... она почти уничтожила микрочастицы. Если там и были волосы или отпечатки убийцы, хлорка их просто «съела». Он выжег всё, что могло нам помочь, оставив только саму букву. Чонгук снова затянулся, но на этот раз дым показался ему совсем безвкусным. Значит, убийца играет с ними в открытую. Он оставляет «автограф», но стирает всё остальное. Он не прячется — он просто не оставляет следов, заменяя их химическим ожогом на слизистой полиции. — Что по букве? — спросил Чонгук, стараясь придать голосу твердость. — «Пиып», — эксперт кивнул. — Вырезана очень глубоко, наверное, убийца не торопился. Чонгук бросил окурок в лужу и сигарета зашипела, сразу погаснув. В голове всплыл образ Тэхёна, сидящего в теплой кофейне с травяным чаем в руках.  «В темноте цвета кажутся честнее», — сказал он. Инспектор почувствовал, как по спине пробежал ледяной холод. Прямо сейчас, стоя на этом проклятом крыльце в Канмундоне, он понимал: темнота вокруг него стала настолько густой, что в ней невозможно было разглядеть ничего, кроме этой кровавой буквы на гниющей плоти. — Закончите здесь — сразу ко мне в управление, — бросил Чонгук эксперту. — Каждую деталь, каждое испарение занесите в протокол. Нам нужно понять, где он взял этот состав. Он не стал дожидаться ответа. Ему нужно было уйти от этого дома, от этого запаха, от взглядов любопытных соседей, которые уже начали собираться у полицейской ленты, испуганно перешептываясь и прикрывая носы платками. Чонгук чувствовал их страх спиной — он был таким же липким, как и туман, осевший на рукавах. Сев в машину, он не сразу завел мотор. Он просто сидел, вцепившись в руль до побелевших костяшек, и чувствовал, как куртка — теплая, пахнущая уютом, солью и той самой неуловимой нежностью — медленно, молекула за молекулой, пропитывается ядом этого места.  Это казалось осквернением чего-то святого. Ему хотелось сорвать её с себя, чтобы спасти этот запах, но вместо этого он лишь сильнее запахнул воротник, пытаясь удержать остатки тепла, которое Тэхён отдал ему в кофейне.

***

Прошло два дня, прежде чем на стол инспектора легли первые результаты полноценной экспертизы.  Эти сорок восемь часов Чонгук провел в каком-то полузабытьи: он почти не спал, а если и засыпал, то ему снилось море, окрашенное в цвет хлорки. Ноябрь за окном окончательно превратился в бесконечный серый поток, и новости, пришедшие из морга, идеально вписывались в этот холодный пейзаж. — Опознали, — негромко произнесла следователь Кан, заходя в кабинет и кладя перед ним пухлую папку. — Сок Уён. Сорок два года. Жил один, семьи нет. Снимал ту дыру в Канмундоне уже лет пять. Соседи говорят — тихий, почти незаметный. Из тех людей, чье отсутствие замечают только по запаху из-под двери. Чонгук пробежал глазами сухие строчки.

«Работал в порту Каннына — обычный разнорабочий, такелажник. Характеристики средние, проблем с законом не имел. Причина смерти — множественные ножевые ранения, отек легких в результате вдыхания химических паров...»

— В порту, значит? — Чонгук поднял воспаленный взгляд. — Трясите всё побережье, отправляй группу в доки, пусть поднимут графики смен за последние две недели. Коллег, грузчиков, охрану — мне плевать, сколько их там. Кто-то должен был видеть его в последнюю неделю перед тем, как он «замолчал». Следствие затянулось на долгие, изматывающие часы опросов. Чонгук сам выезжал в порт, где воздух был пропитан запахом солярки, ржавого металла и дешевого табака.  Он ходил по скользким от мазута пирсам, вглядываясь в лица рабочих, но всё было тщетно. Люди в порту были закрытыми, угрюмыми, словно море вымыло из них желание говорить. Только к вечеру третьего дня, когда город уже начал тонуть в сумерках, поступил звонок от одного из офицеров, дежуривших в самом старом секторе портового района. — Инспектор, есть зацепка. Старик из закусочной «Синий кит», прямо у северного причала, опознал Уёна по фото. Говорит, тот заходил к нему незадолго до того, как перестал выходить на смену, и он был не один. Сердце Чонгука на мгновение замерло, а затем пустилось в рваный, болезненный пляс, отбивая чечетку где-то в горле. — С кем он был? Описание? — Старик ворчливый, говорит — туман в тот день стоял такой, что собственных рук не видно было и лица толком не разобрал. Но он запомнил одежду и волосы, — мужчина прокашлялся. — С Уёном был парень совсем молодой, стройный, одет был странно — во что-то светлое, чистое, что совсем не вяжется с нашей портовой грязью и вечной копотью. Как будто случайно здесь оказался. Офицер на том конце провода замолчал на секунду, подбирая слова. — И волосы, инспектор... Старик утверждает, что они были необычно светлыми. Пепельный блонд или платина. Сказал, парень выглядел как видение, как призрак и стоял чуть поодаль, на самом краю причала, пока Уён забирал еду. Почти не двигался, руки в карманах. И просто смотрел на воду, пока тот не подозвал его. Чонгук медленно, словно рука стала весить тонну, положил трубку на рычаг. В ушах всё еще стоял шум прибоя из кофейни, а перед глазами — Тэхён, обхвативший обжигающий стакан чая своими тонкими, почти прозрачными пальцами.  Его светлые волосы, вечно рассыпавшиеся по лбу.  Его взгляд, устремленный в никуда. «В темноте цвета кажутся честнее...» — эхом пронеслось в голове. Чонгук посмотрел на свои ладони. Они всё еще казались грязными.  Несмотря на литры мыла и горячей воды, он всё еще чувствовал на них ту самую маслянистую пленку хлорки и смерти, которую не мог смыть ни один антисептик в мире. Светловолосый парень. В порту. Рядом с человеком, которого через неделю нашли с вырезанной буквой «ㅂ» на животе.  Человеком, который гнил в запертом доме, пока Чонгук вдыхал аромат травяного чая из рук того, кто «просто рисовал в темноте». За окном управления небо окончательно стало свинцовым, сливаясь с морем в единую непроглядную стену.  В Канныне начиналась настоящая зима — время великого онемения, когда правда замерзает глубоко под слоем льда.  Чонгук понимал: единственный способ согреться в этом холоде — это подойти слишком близко к огню. К огню, который, судя по всему, уже начал его испепелять.