touch me, if u can

«There’s total depravity standing right in front of me»

Каково это — ломать того, кого так отчаянно хочешь спасти?

Дорога назад от штормового причала казалась Чонгуку бесконечной, растянутой во времени и пространстве, хотя сам он совершенно не помнил, какими именно улицами вел свой автомобиль и как умудрялся краем угасающего сознания фиксировать редкие дорожные знаки. Тяжёлый ночной ливень над Канныном постепенно сменился плотным, оседающим на лобовое стекло туманом, который вязким серым саваном скрывал сонные очертания прибрежных кварталов.  В удушливом салоне машины всё еще отчётливо пахло сыростью, ржавым портовым железом и тем липким, концентрированным человеческим страхом, который инспектор позорно принял за изворотливую ложь.  Чонгук заглушил бьющийся в лихорадке мотор только тогда, когда передний бампер с глухим стуком упёрся в облупившийся ржавый бордюр у главного входа в управление полиции.  Он не выходил наружу очень долго, целую вечность сидел в кромешной темноте салона, до боли стиснув разбитые в кровь костяшки пальцев на кожаной оплетке руля. Внутри всё сильнее разверзалась огромная черная дыра, а к горлу подступала глухая, фантомная тошнота от осознания масштаба собственного предательства.  Его выкручивало изнутри не от запаха дешевого мазута, солярки и перегара, который оставил после себя задержанный Чхве Сынгиль, а от мерзкого, въевшегося под самую кожу стыда, избавиться от которого казалось теперь совершенно невозможным.  В памяти инспектора раз за разом вспыхивало испуганное, бледное лицо Тэхёна в допросной. Чонгук до болезненного отчётливо вспоминал, как грубо встряхивал его за воротник, как рычал в самые губы безумные обвинения и с какой карающей, дикой силой заставил принять тот страшный поцелуй.  Он искренне думал, что борется с расчётливым дьяволом, а на деле — просто уничтожил единственное хрупкое существо, которое доверило ему свою сломленную тишину и беззащитно ждало помощи. — Идиот, — выдохнул он в пустоту темного салона. Этот глухой, сорванный звук больше походил на хрип смертельно раненного животного, запертого в тесной клетке собственных роковых ошибок. Он еще долго вибрировал в удушливом воздухе, прежде чем Чонгук наконец заставил себя толкнуть тяжелую дверцу наружу, навстречу ледяному, хлещущему по лицу ливню Каннына. Оглушительный шум шторма и бьющие по крыше капли на мгновение ослепили его, заставляя дышать через силу. Но он шёл вперед напролом, совершенно не замечая, как ледяная вода мгновенно пропитывает одежду и тяжёлыми струями стекает по волосам, пока он преодолевал эти несколько бесконечных метров до наскучивших дверей управления полиции. Ввалившись в центральный холл, Чонгук принес с собой шлейф прибрежной сырости. Дезориентированный и оглушённый собственным внутренним хаосом, он двигался напрочь ослепшим, невидящим маршрутом. Из-за этого удивленные, полные немого вопроса взгляды дежурных офицеров скользили по его ссутуленной фигуре совершенно впустую, не находя ни малейшего отклика. Он даже не замедлил шаг, когда откуда-то сбоку бледной тенью вырос взволнованный помощник. Тот путался в словах и испуганно заглядывал инспектору в лицо, пытаясь на ходу подсунуть ему под руку планшет со срочным рапортом о переводе Чхве Сынгиля в спецблок на окраине города.  Инспектор просто механически вырвал планшет из чужих рук и черкнул размашистую кривую линию согласия. После этого он двинулся дальше по длинному коридору, направляясь туда, где за железной дверью допросной время застыло в мёртвенном, хирургическом свете единственной лампы. Перед самой ручкой он замер на несколько долгих секунд. Чон чувствовал, как внутри всё вымерзает от дикого, несвойственного ему страха перед встречей с человеком, которого он любил и одновременно так безжалостно растоптал. Когда замок с сухим щелчком поддался, бетонная тишина комнаты окутала Чонгука с головой.  Ким Тэхён обнаружился в той же самой позе на железном стуле, абсолютно неподвижный, с ног до головы промокший, в своем тяжелом черном пальто. С пола под ним продолжала растекаться грязная тёмная лужа. Художник безучастно уткнулся взглядом в поцарапанную металлическую поверхность стола. Его слезы давно высохли, оставив на бледных щеках едва заметные солёные дорожки, а выкрашенные пряди волос липли к белоснежному лбу. Чонгук подошёл ближе, стараясь ступать как можно тише, потому что  боялся окончательно разрушить этот хрупкий, застывший призрак. Вместо того, чтобы сесть напротив, он медленно опустил руку в карман брюк за тяжелой связкой ключей. Металлический скрежет в казённой тишине комнаты прозвучал как внезапный выстрел, заставив воздух содрогнуться. Но Тэхён даже не вздрогнул, когда Чонгук осторожно потянулся к его рукам. Стоило инспектору коснуться ледяных, искусанных сталью запястий, как его собственная гордость, выдержка и профессиональная броня рухнули в один миг.  Чонгук с глухим, тяжелым грохотом упал на колени прямо перед Тэхёном, упираясь ладонями в его грязные, мокрые ботинки. В этой комнате, пропахшей старой пылью и сыростью, звук его падения показался оглушительным. Но Чонгук не извинился, и из его горла не вылетело ни единого жалкого слова раскаяния, потому что никакое банальное «прости» не способно было искупить тот ужас, который он только что сотворил. Но в самом этом жесте, в том, как тяжело опустилась его голова, почти касаясь коленей Кима, сквозило такое естественное, сокрушительное покаяние, что воздух между ними зазвенел от невыносимого напряжения.  Он, цепной пес закона, стоял на коленях перед подозреваемым, перед беззащитным мальчишкой, которого едва не растерзал в порыве слепой ярости. Дрожащими пальцами, действуя аккуратно, почти невесомо, Чонгук нащупал замочные скважины наручников и повернул ключ дважды, отчего тяжёлое железо упало на металлический стол со звонким, издевательским лязгом.  На бледной коже Тэхёна остались багровые, глубокие и припухшие полосы. Но парень даже не попытался потереть затекшие руки, а просто медленно опустил их на колени, пряча израненные запястья в складках мокрой ткани пальто.  Чонгук так и не поднялся, продолжая смотреть снизу вверх, оставаясь на холодном полу и чувствуя, как внутри него окончательно вымерзают последние остатки тепла. — Они взяли Чхве Сынгиля, — голос Чонгука звучал чужо и надтреснуто, будто он за несколько часов разучился говорить человеческими словами. — Он... Он перекрасил волосы и надел точно такое же пальто, чтобы подставить тебя. Это была расчетливая подстава, Тэхён, так что на причале неделю назад тоже был он, а не ты. Тэхён долго молчал и из-за этого та краткость, которая раньше казалась Чонгуку загадочной частью их сложной игры, теперь ощущалась как непреодолимая, глухая стена. Художник медленно поднял голову. Под мигающей лампой его лицо казалось вырезанным из самой светлой кости, на котором отчетливо виднелась свежая, наливающаяся темной кровью ссадина — след от безумного, карающего поцелуя Чонгука, ставший личным клеймом его палача. — Ты ведь хотел, чтобы это был я, — тихо, едва различимым шёпотом произнес Тэхён, и его голос не дрожал, в нем не было злости, а только глухое, мёртвое разочарование, от которого у инспектора перехватило дыхание. — Тебе так было легче, инспектор Чон. Ты подумал, что я монстр… И ты прав. Каждое слово парня падало на внутренности Чонгука раскаленным железом, заставляя его содрогаться от невидимой боли. Ему невыносимо хотелось протянуть руку, коснуться этой разбитой губы, бережно убрать мокрую грязно-пепельную прядь со лба. Но он вовремя отдернул пальцы, понимая, что любое его движение сейчас будет воспринято как новое насилие. Он навсегда потерял право прикасаться к этому пеплу, который сам же и сотворил из чужой души. — Пойдём, — Чонгук наконец поднялся с колен, чувствуя себя столетним стариком, у которого отобрали последние силы, и отвернулся в темноту дверного проема, пряча глаза. — Я отвезу тебя домой… Ты свободен. Тэхён поднялся следом бесшумно, как бесплотная пепельная тень.  Между ними больше не было сказано ни единого слова; всё живое и человеческое они будто оставили там, на затоптанном полу допросной.  Чонгук шел впереди, упрямо глядя перед собой, но кожей ловил каждое слабое, нерешительное движение парня позади. На залитом глухим ливнем крыльце ледяной ветер сразу швырнул им в лица пригоршню колючих капель, заставляя задохнуться от резкой смены воздуха после спёртой сырости.  Чонгук молча распахнул дверцу автомобиля, укрывая Тэхёна от непогоды, и тот послушно скользнул внутрь. Но не вперед, на пассажирское место, а назад — подальше в полумрак, будто интуитивно выстраивая между ними глухую, непреодолимую бездну. Поездка до улицы Намху-гиль прошла в абсолютном, удушливом вакууме, сквозь который пробивался лишь ровный шум работающего двигателя. Тэхён весь сжался на заднем сиденье, уткнувшись лбом в холодное боковое стекло, за которым размывались редкие огни ночного города. Тяжёлый запах обречённого отчаяния забивал лёгкие Чонгука, напоминая о том, как близко они были к окончательному падению в точку невозврата. Когда машина остановилась у знакомой калитки, Чонгук вышел первым. Он быстро обошёл кузов и открыл пассажирскую дверь, протягивая руку для помощи. Тэхён двигался пугающе медленно, как если бы никто больше не мог направлять его через невидимые нити, удерживающие измученное тело. Его ноги заметно дрожали от холода. Инспектор не оставил его у порога и, перешагнув через себя, через  профессиональные инструкции — он вошел в дом вслед за парнем, сразу же щёлкнув выключателем в прихожей. Ему жизненно необходимо было убедиться, что здесь безопасно, ведь Кан Чжэён, как и Ли Донук, всё еще оставались на свободе, а Сынгиль переворачивал всё под Тэхёна с маниакальной одержимостью.  Оставлять Кима одного в этом пустом, пахнущем масляными красками доме было профессиональным самоубийством, но и оставаться рядом Чонгук больше не имел морального права. Тэхён безучастно прошёл вглубь комнаты, сбрасывая на пол тяжёлое, грязное пальто. Оставшись в одном тонком свитере, он стал казаться еще тоньше и беззащитнее. Он ни разу не посмотрел на Чонгука, который методично обходил углы, проверяя замки на окнах и заднюю дверь где-то возле спуска в подвал. — Я оставлю у калитки дежурный патруль, — сказал Чонгук, останавливаясь у самого выхода, глядя на Тэхёна. Тот в свою очередь поднялся на второй этаж и уставился посреди мастерской на пустой холст. — К дому никто не подойдет, и… Переоденься во всё сухое. Тэхён не ответил, лишь плечи его едва заметно дёрнулись, когда старая входная дверь дома закрылась, окончательно отсекая Чонгука от его личного безумия. Инспектор едва не соскочил вниз через ступеньку, когда торопливо выскакивал с крыльца, на ходу вытаскивая рацию из кармана куртки. Времени на самобичевание и жалость у него не осталось.  Черная дыра внутри требовала немедленных ответов, а человек, который знал их все, сейчас сидел под замком на другом конце города. — Сержант, — рявкнул Чонгук в пластиковый корпус прибора, садясь за руль машины. — Я еду в спецблок, подготовьте Чхве Сынгиля к допросу… И, не дай Бог, вы упустите из виду хоть одно его движение… Мотор взревел от короткого поворота ключа, срываясь с места и разрывая тишину спящей улицы. Чонгук на предельной скорости гнал автомобиль на окраину Каннына. Туда, где среди серого бетона и портовых руин его ждал настоящий подонок, который заставил его сломать любимого человека. Спецблок на окраине города встретил его удушливой сыростью и мертвой тишиной заброшенной промзоны. Это ветхое, серое бетонное здание, бывшего портового склада военного ведомства, использовалось полицией лишь в экстренных случаях.  Оно было нужно, когда задержанных требовалось полностью изолировать от внешнего мира и излишне любопытных коллег по участку. Вокруг не было абсолютно ничего — только глухая промзона, ржавые остовы старых кранов и ревущее где-то за высокой насыпью невидимое море. Чонгук вошёл внутрь здания, на ходу  натягивая сухую форменную куртку, которая до этого валялась в багажнике. Шаги его тяжёлых ботинок гулко разносились по длинному, неосвещённому коридору, отражаясь от голых стен. Избавившись от тянущего тепла дома Тэхёна, он снова мысленно заковывал себя в броню. Ему нужно было стать идеальной машиной — холодным, карающим механизмом правосудия. Дверь специальной допросной камеры охраняли трое вооруженных оперативников с автоматами. — Внутри? — коротко бросил Чонгук, останавливаясь перед порогом. — Так точно, инспектор. Зафиксирован по первому классу опасности, и парни не спускают с него глаз ни на секунду, — доложил старший на посту. Чонгук кивнул и сильным толчком руки открыл тяжелую железную дверь. Помещение спецблока разительно отличалось от стандартной допросной комнаты в городском участке. Здесь полностью отсутствовали окна, а шершавые стены из голого бетона совершенно не поглощали звуки. В самом центре стоял массивный поржавевший стол, намертво вваренный в пол. Чхве Сынгиль сидел на точно таком же ржавом привинченном стуле. Его запястья были стянуты тяжёлыми наручниками, цепь от которых уходила в массивное металлическое кольцо на поверхности стола. Это практически лишало его возможности поднять руки выше груди, а лодыжки крепились фиксаторами к ножкам стула. Вокруг него полукругом застыли четверо крепких конвойных, их ладони многозначительно покоились на кобурах оружия.  Сынгиля нельзя было упускать из виду ни на мгновение, ведь он был изворотлив, ловок и абсолютно безумен в своих поступках. Несмотря на жёсткую скованность цепями, Чхве выглядел вызывающе спокойно и даже надменно. Его платиновые волосы, намокшие во время задержания в порту, теперь высохли рваными, грязными прядями, торчащими в разные стороны. На нем всё ещё было то самое чёрное пальто, испачканное мазутом, а по подбородку размазалась подсохшая бурая кровь после недавней драки на причале. Чонгук подошёл к столу, но не стал садиться на свободный стул. Он тяжело опёрся ладонями о металлический край, нависая над задержанным, и уставился на него своим фирменным, выжигающим взглядом. — Выйдите, — не оборачиваясь в сторону подчинённых, глухо скомандовал инспектор конвою. — Но, господин Чон, согласно инструкции, этот задержанный... — попытался возразить старший сержант. — К стене встаньте, все четыре угла занять, чтобы я вашего дыхания здесь не слышал, — резко перебил Чонгук, и в его низком голосе звякнул опасный металл. Полицейские беззвучно рассредоточились по углам комнаты, мгновенно превратившись в безмолвные изваяния. Чхве Сынгиль медленно поднял голову: на его разбитых и припухших губах тут же расплылась та самая, торжествующая полуулыбка, которую Чонгук видел сквозь лобовое стекло машины на причале. Чхве неестественно плавно, снова копируя манеру Ким Тэхёна, слегка наклонил голову набок и посмотрел на инспектора из-под отросшей чёлки. Глаза его блестели лихорадочным, безумным блеском. — Ну здравствуй, охотник, — тихо просипел Сынгиль, и в его голосе послышалась та самая неприятная, царапающая хрипота, которой никогда не было у настоящего Кима. — Долго же ты бежал за своей тенью. Понравился подарок на причале? Скальпель серебряный… Изящная вещица, правда? Чонгук почувствовал, как крупная вена на его виске напряжённо пульсирует от ярости. Он до боли сжал пальцами холодный край стола. — Кто твой куратор, Сынгиль? Зачем устроил это шоу в порту? Зачем перекрасил волосы? — вопросы инспектора падали как точные удары плетью, но Сынгиль даже не поморщился. — Шоу?  Чхве тихо, сухо рассмеялся, отчего цепь наручников на столе мерзко зазвенела в тишине. — Это не шоу, инспектор, это настоящее искусство. Я просто дал тебе то, чего ты так страстно вожделел все эти недели. Ты ведь хотел поймать его, верно? Ты так долго выстраивал его образ на своей окровавленной доске... Я просто примерил его шкуру, чтобы посмотреть, как ты сломаешься. Сынгиль подался вперед, насколько позволяла стальная цепь, и его глаза опасно сузились. — И ты сломался, инспектор, я знаю. Ты ведь примчался в участок и выплеснул всю свою грязную, ядовитую злобу на него. Ты душил его?  Чонгук не отвечал, сжимая челюсти практически до хруста, не скрывая своей агрессии. Сынгиль лишь усмехнулся на это. — О, я вижу по твоим глазам… Ты осквернил свой чистый холст, инспектор. Мы — его тайные желания и с Кан Чжэёном делаем то, о чём твой драгоценный Тэхён боится даже помыслить. — Заткнись, мразь, — Чонгук резко выпрямился, едва сдерживая дикое желание разбить эту ухмыляющуюся физиономию в кровавую кашу. — Ты расскажешь мне всё о каждом убийстве, начиная с самой первой жертвы. Что означают буквы? Каков был ваш порядок? Сынгиль откинулся на спинку стула и закинул голову назад, беззвучно содрогаясь в издевательском смехе. — Буквы? Ты всё еще пытаешься сложить из них слово, детектив? Как примитивно.   Сынгиль всматривался в взвинченную позу инспектора, с точностью в сто процентов наслаждаясь этим зрелищем. — Буквы — это вехи, это шрамы на теле этого города. Каждое тело — наше послание и раз уж ты поймал меня… Считай, что ты дошёл до финала. Я — это то, что связывало все эти смерти. Он подался вперёд, насколько позволяла стальная цепь, и его глаза опасно сузились. — Я резал их и мне нравилось, как «его» цвет волос отражается во  вздутых от страха глазах перед тем, как они переставали дышать. Я — твой маньяк, инспектор. Чхве откинулся на спинку стула, вызывающе демонстрируя свои скованные запястья. На его губах снова расплылась жуткая, торжествующая ухмылка. — Оформи свой рапорт, получи свою медаль и запри меня в самую тёмную клетку Южной Кореи. Дело закрыто. Чонгук смотрел на него сверху вниз. Внутри него, сквозь пелену усталости и пережитого ментального ада, начало разливаться мрачное, тяжёлое удовлетворение. Всё сходилось. В сознании инспектора, измученном неделями бессонницы, картинка расследования наконец-то захлопнулась с плотным щелчком.  Этот безумец перед ним идеально подходил под описание свидетеля из забегаловки: «парень, светлые волосы, стоял отрешенным». У него был серебряный скальпель с выгравированной буквой «ㅂ».  Он знал интимные детали расследования.  Он копал под Тэхёна, преследовал его и, очевидно, был тем самым кровавым кукловодом, который мастерски заметал следы, используя внешнее сходство с Кимом как идеальное прикрытие. Вот он — убийца.  Тот самый монстр, который держал в страхе Каннына.  Он сидит перед ним, прикованный к столу, и признает свою вину с абсолютным, извращённым торжеством. Дело всей его жизни, едва не лишившее его рассудка и любви, наконец-то завершено. Чонгук медленно выдохнул, чувствуя, как с плеч спадает неподъемная тяжесть, оставляя после себя лишь выжженную, холодную пустоту. — Оформляйте его по высшему разряду, — не глядя на Сынгиля, громко бросил Чонгук замершим в углах конвойным. — Полная изоляция в спецблоке до прибытия прокурора округа. Никаких посетителей. Инспектор развернулся и твёрдыми, уверенными шагами направился к выходу из допросной.  Он победил.  Чудовище в клетке.  Тэхён в безопасности.  Теперь он мог вернуться к «дому» на Намху-гиль не как палач, а как тот, кто очистил этот город от скверны.  Чонгук взялся за холодную ручку железной двери и потянул её на себя, собираясь выйти в мрачный коридор.  Он не знал.  Он даже близко не догадывался, насколько сильно ошибается. За его спиной, в хирургическом свете лампы спецблока, прикованный к стальному столу Чхве Сынгиль провожал его спину взглядом.  На его окровавленных губах медленно расплывалась широкая, жуткая, по-настоящему дьявольская улыбка. Сынгиль улыбался его безумию.  Он улыбался этой ложной, глупой победе инспектора.  Он знал то, чего Чонгук в своем слепом облегчении не удосудился заметить.  Старая рыбацкая лодка Кан Чжэёна уже растворилась в тумане открытого моря, а настоящий убийца — тот, кто дергал за ниточки и Сынгиля, и Чжэёна, и самого инспектора, — остался на свободе, готовый сделать свой следующий, самый смертоносный ход. Железная дверь захлопнулась за Чонгуком с отягощающим, окончательным грохотом.  Она погребла комнату в злорадном и  беззвучном смехе Чхве Сынгиля.

***

Пронизывающая темнота Каннына в этот поздний час не просто укрывала. Она словно заживо впитывала в себя силуэты, окончательно растворяя любые следы человеческого присутствия в липком, неподвижном мареве засыпающих прибрежных кварталов. Когда тяжёлая парадная дверь дома на Намху-гиль захлопнулась, оставляя инспектора Чона наедине с его собственным выжженным пепелищем, настоящий убийца уже бесшумно скользил по узким, тонущим в глухом полумраке задворкам. В этом погружённом в абсолютный ментальный хаос городе можно было надежно спрятаться только так. Он уходил темными дворами, через низкие деревянные пороги и заброшенные, заросшие сорной травой придомовые участки подальше от центральных дорог, где в любой момент могли вспыхнуть сине-красные огни патрульных машин. Давление бешено и безжалостно било в висках. Но это было вовсе не артериальное давление, а тяжелое, удушливое психологическое удушье, накатывавшее искристыми волнами после каждого вынужденного шага в этой затянувшейся смертельной агонии. Последние дни тянулись мучительно, превратившись в сплошной, изматывающий кошмар. В нем приходилось ежесекундно сдерживать разрывающий грудную клетку ураган эмоций, терпеть невыносимое внутреннее онемение и раз за разом прятать под маской безразличия пугающую пограничную бездну.  Ошибка едва не разрушила ту хрупкую стабильность, которая удерживала сознание от окончательного распада. Это лихорадочное, давящее изнутри безумие теперь требовало немедленного, радикального выхода, способного вывернуть всю скопившуюся боль наружу. Фигура в тёмной одежде быстро продвигалась по пустынным, неосвещенным улицам. Она старалась держать под контролем каждое движение, скрываясь в густой тени невысоких каменных заборов и раскидистых крон старых деревьев, чьи мокрые листья беззвучно роняли увесистые капли на холодный асфальт. Рукоять ножа плотно, до судороги в пальцах вжималась в ладонь, постепенно согреваясь от человеческого тепла. Она оставляла на коже глубокие точечные вмятинки от узора плетёной лозы, что была так тонко и ювелирно выгравирована на стальном основании оружия.  Металл приятно холодил внутреннюю сторону запястья, обещая скорое, спасительное избавление от сжигающего изнутри ментального ада.  Убийца целенаправленно приближался к северному побережью, навстречу шумящему в тумане морю, которое уже приготовилось принять свое седьмое послание. Мрачная, давящая стена очередного пронизывающего ливня с новой, сокрушительной силой обрушилась на Каннын. Она мгновенно превращала ночные улицы в сплошной, бурлящий поток и окончательно стирала последние границы между небом и землей. Одежда на парне промокла насквозь в первые же секунды. Тяжелая ткань липла к телу, и он выглядел настолько жалко и дико, будто только что выбрался на сушу, полностью искупавшись в этом измученном штормом море, которое продолжало яростно и безрезультатно облизывать скалистый берег. Он резко замер всего в нескольких десятках метров от пустынной набережной, тяжело опёршись спиной о шершавый колючий ствол одной из тех вековых сосен, которых было великое множество по всему побережью и которые сейчас шумели от шквального ветра над его головой.  Ослепительная вспышка молнии с оглушительным, раскатистым грохотом разрезала натянутое небо где-то совсем близко над водой. От этого парень судорожно вжался головой в плечи, содрогаясь всем существом одновременно и от пронизывающего до костей холода, и от исконного, неконтролируемого страха перед разбушевавшейся стихией. Вся его измученная нервная система в этот момент не просто страдала — она буквально истошно кричала, требуя немедленно выпустить скопившееся безумие наружу. Этот внутренний голос был настолько громким, что любой случайный шорох или всплеск волны провоцировал дикие, болезненные позывы либо закричать во весь голос, либо прямо сейчас вонзить этот проклятый нож в собственную грудь, лишь бы прекратить агонию. Как вдруг сквозь сплошную пелену яростных водяных потоков и завывание шторма парень распахнутыми от лихорадочного напряжения глазами заметил, что вдалеке по безлюдной набережной медленно продвигается одинокая человеческая фигура. Незнакомец шёл шаткой походкой и плотно обеими руками держал купол большого темного зонта. Шквальный ветер с издевательской силой то и дело норовил вырвать его из пальцев, чтобы утащить куда-то высоко к холодным звездам, скрытым за грозовыми тучами.  Заметив стоящего под сосной человека, мужчина скорректировал свой маршрут. Тяжело ступая по залитому водой асфальту, он направился прямо к нему, пока расстояние между ними стремительно сокращалось. Он подошел почти вплотную и попытался заглянуть парню под мокрую чёлку. Сквозь плотный шум падающей воды раздался его обеспокоенный, хриплый голос: — Эй! Парень, ты в порядке? — мужчина перекрикивал бурю, пытаясь укрыть их обоих широким куполом зонта. — Что ты тут делаешь один в такую погоду? Где твой зонт? Именно в это мгновение прямо над их головами с оглушительным треском разорвался очередной яростный разряд молнии. Он заставил парня истошно крикнуть от неожиданности и крепкой хваткой сжать руками собственные плечи, пытаясь защититься от нападающего неба. В ту же секунду все уличные фонари вдоль набережной разом моргнули и мгновенно погасли, погружая побережье в кромешную тьму. В городе, судя по всему, из-за удара стихии полностью пропало электричество. Оно оставило их двоих наедине с ревущим штормом. Мужчина испуганно оглянулся по сторонам, пытаясь сквозь сплошную пелену ливня разглядеть хоть какие-то очертания погрузившейся во мрак улицы. После этого он осторожно положил ладонь на подрагивающее плечо парня и громко, перекрикивая завывание ветра, произнёс: — Идём со мной, я просто не могу тебя оставить одного в такую бурю. Парень судорожно замотал головой, отказываясь сдвинуться с места. Наконец он поднял на незнакомца свой совершенно безумный, заплаканный взгляд, в котором неосознанный ужас смешивался с лихорадочным пограничным блеском. — Там… Мой младший брат пропал в деревьях, — его голос сорвался на задыхающийся, едва различимый в штормовом гуле хрип, пока он свободной рукой указывал куда-то в глубь соснового массива. — Он сбежал из дома после ссоры, а когда я пошел его искать, то увидел лишь мелькнувшую макушку… Вон в той стороне. Я так и не смог его найти, потому что почти сразу пошёл этот страшный дождь. Он дрожал так сильно, словно его тело пропускало через себя невидимые электрические разряды.  Новые слезы, настоящие, обжигающе горячие, хлынули по его бледным щекам, мгновенно смешиваясь с ледяным ноябрьским дождем, который безжалостно хлестал его по лицу. Мужчина среагировал мгновенно, поддавшись искреннему состраданию к чужому горю и полностью заглатывая наживку этой безупречно разыгранной, отчаянной лжи: — Я помогу найти его, идём быстрее! С этими словами незнакомец торопливым движением снял с себя тяжелую, плотную куртку и бережно накинул ее на вздрагивающие плечи парня. Он наконец-то обратил пристальное внимание на то, что этот несчастный в такую холодину умудрился оказаться на улице в одной лишь легкой кофте и совсем тонких на вид штанах, которые уже успели полностью пропитаться ледяной штормовой водой. Они углубились в сосновый массив. Вековые стволы стояли здесь так плотно, что практически полностью блокировали те крохи лунного света, которые еще пытались пробиться сквозь кучевые грозовые тучи. Мужчина шёл чуть впереди, высоко поднимая купол своего большого темного зонта, чтобы защитить парня от хлещущих по лицу ледяных струй. Он то и дело тревожно вглядывался в кромешную тьму, выкрикивая в пустоту слова. — Как его зовут? В какую именно сторону он побежал? — громко спрашивал незнакомец, с трудом продираясь сквозь колючие нижние ветки. Он был полностью сосредоточен на благородной миссии спасения. Мужчина совершенно не замечал, что идущий на полшага позади парень больше не плачет. Горячие слёзы на лице убийцы мгновенно высохли, уступая место пугающему, кристально чистому покою, который всегда наступал в его сознании прямо перед тем, как внутренний хаос находил свою сакральную разрядку.  Дрожь в его теле утихла, сменившись абсолютной, профессиональной точностью движений. Чужая куртка, наброшенная на плечи, больше не ощущалась источником тепла. Она лишь помогала скрывать лихорадочный блеск в глазах и то, как медленно и плавно его правая рука скользнула под плотную ткань свитера. Пальцы парня уверенно легли на стальное основание рукояти ножа. Точечные вмятинки от плетёной лозы снова до боли въелись в ладонь, даруя ему то самое долгожданное ощущение контроля над собственной измученной жизнью. — Он... Он побежал туда, к обрыву, где скалы уходят прямо в воду, — тихим, пугающе ровным голосом произнес парень. Он сделал последний шаг и сократил дистанцию до минимума. Мужчина, ничего не подозревая, доверчиво повернулся к нему спиной, собираясь двинуться в указанном направлении.  В этот момент штормовой ветер над Канныном взвыл с новой, утроенной силой, заглушая любые посторонние звуки. Море внизу у скал разбивалось в пену с таким оглушительным грохотом, словно сама природа приготовилась скрыть под своим грандиозным рёвом начало кошмара. Мужчина, крепче перехватив освободившейся рукой мокрую ткань наброшенной на парня куртки, решительно шагнул в сторону обрыва. Он протянул вперед зонт, стараясь максимально укрыть их обоих от косых струй ливня. Он полностью повернулся спиной к темноте, отдавая купол в бледные, дрожащие пальцы парня. Сложив ладони рупором у рта, он изо всех сил закричал в шумящую глубину соснового массива, пытаясь сквозь грохот волн и свист ветра окликнуть потерявшегося мальчика: — Эй! Отзовись! Мы здесь! Парень принял ручку зонта абсолютно беззвучно. Его движения стали пугающе плавными, лишёнными прежней лихорадочной суеты. Он медленно, почти невесомо сделал последний шаг и приблизился к мужчине практически вплотную. В этот самый момент, когда очередной раскат грома разорвал небо над Канныном, парень подался вперед и на едва различимом, тихом выдохе произнес короткое и отчаянное: — Прости… Его слова мгновенно утонули в штормовом гуле. В ту же секунду тонкое серебряное лезвие с сапфиром у навершия с точностью и страшной силой пронзило шею мужчины. Того самого, который еще мгновение назад так отчаянно и искренне хотел ему помочь. Чужой крик захлебнулся, превратившись в глухой, булькающий хрип.  Зонт вырвался из пальцев, улетая в темноту. Убийца продолжал удерживать рукоять ножа, чувствуя, как вместе с горячей кровью наружу фонтаном вымывается вся его удушающая внутренняя боль.  Горячее тело мужчины тяжело рухнуло на скользкий от ливня ковёр из иголок, издав последний, прерывистый и влажный всхлип. После этого сосновый массив Каннына снова погрузился в свое первоначальное, глухое безмолвие, нарушаемое лишь безумным рокотом бьющегося о скалы моря. Убийца медленно опустился на колени прямо в жидкую грязь рядом с поверженным незнакомцем. Он чувствовал, как дикий, разрывающий грудную клетку ураган постепенно утихает, уступая место звенящей, кристально чистой пустоте и долгожданному, умоляющему покою.  Пальцы, испачканные чужим, быстро остывающим теплом, действовали пугающе уверенно и плавно. Они подчинялись какому-то внутреннему, интуитивному ритму, который не имел ничего общего с расчётливой логикой обычных преступников.  Это был лишь чистый, оголённый акт излияния скопившейся внутри боли. Он аккуратно перевернул обмякшую руку мужчины ладонью вверх, стараясь не делать лишних резких движений. Кончиком тонкого серебряного лезвия, на котором среди темных капель всё ещё угадывался ювелирный узор плетеной лозы, он начал медленно выводить на бледной коже внутренней стороны запястья новую, седьмую по счёту букву.  Сталь двигалась тягуче, с едва слышным, мягким сопротивлением рассекая податливую плоть, пока на светлой коже не проступила идеально ровная, безупречная: «ㅏ». Убийца тяжело дышал, чувствуя, как ледяной ливень мгновенно остужает его разгорячённую кожу. Не теряя больше ни секунды, он ухватился пальцами за воротник чужой кофты, чтобы оттащить пугающе тяжёлое тело мужчины к самому краю обрыва. Каждый шаг по раскисшей от бесконечной влаги земле давался с колоссальным трудом. Мокрая хвоя и глина скользили под ногами, а штормовой ветер со звериной яростью бил в грудь, словно само море пыталось оттолкнуть его назад и не позволить завершить этот кошмарный ритуал.  Парень с трудом дотащил мертвеца до скользкого каменистого выступа, где внизу, в кромешной тьме, разбивались о твёрдую породу пенистые волны. После этого он поднял с земли промокшую мужскую куртку и улетевший зонт, скомкав их и намертво зажав между окоченевшими руками своей седьмой жертвы. С силой подавшись вперёд, парень попытался одним резким толчком сбросить это неподъемное человеческое бремя вниз, в бурлящую пучину. Но в самый критический момент его нога предательски поскользнулась на раскисшей глине. Не удержав равновесие под весом чужого тела, парень плашмя рухнул прямо на скользкие камни с землей, с маху больно ударяясь коленями. От этого резкого, неуклюжего толчка труп мужчины, потеряв опору, завалился за край обрыва.  Словно набитый отходами мешок, тело бесформенно полетело вниз, тяжело ударяясь о выступы скалы, пока с глухим, едва различимым за грохотом шторма всплеском окончательно не кануло в яростное море. Парень так и остался лежать на животе у самого края, тяжело ловя ртом воздух и чувствуя, как под пальцами крошится мокрая земля. Сердце пропускало болезненные, панические удары, а колени пекло от острой боли после удара о гранит. Парень еще долго лежал лицом в грязной мокрой хвое, судорожно хватая ртом холодные капли ливня. Он чувствовал, как пальцы намертво свело от пережитого смертельного страха. Только спустя время он нашёл в себе силы подняться на дрожащие ноги и,  даже не оглядываясь назад, растворился в глухом, спасительном мраке.

***

Канныну понадобилось всего сорок восемь часов, чтобы хрупкая, выстраданная иллюзия победы, которую инспектор Чон так бережно и отчаянно баюкал в своей израненной душе, разлетелась на тысячи нечитаемых, окровавленных осколков. Окружной прокурор так и не успел доехать из Сеула из-за размытых затяжными селями пригородных дорог.  Чонгук использовал эти внезапно подаренные судьбой двое суток как затишье после многомесячной бури. Он почти не покидал свой рабочий кабинет, методично, рапорт за рапортом, выстраивая безупречное обвинительное заключение для Чхве Сынгиля. В первые часы инспектор действительно ощутил, как с его плеч спадает неподъемная, давящая тяжесть.  Сынгиль в спецблоке фактически сам во всем сознался, подтвердив каждую его безумную догадку, отчего Чонгуку на мгновение стало намного легче дышать.  Его детективное эго и упрямая логика получили долгожданное и твёрдое подкрепление. А мысль о том, что патрульная машина исправно дежурит у калитки на улице Намху-гиль, создавая безупречное алиби для Ким Тэхёна, наконец-то подарила ему иллюзию контроля над этим кошмаром. Но это фальшивое облегчение длилось недолго.  Очень скоро сквозь пелену усталости проросла глухая, леденящая кровь тревога.  Глубоко внутри Чонгук понимал: что-то во всей этой истории было в корне не так. Настоящий убийца, который столько месяцев водил за нос всё управление полиции и с невероятной точностью заметал любые следы, просто не мог вот так легко и добровольно себя выдать, подставив запястья под стальные наручники. Извращённое торжество Сынгиля, его жуткая улыбка и то, с каким упоением он кричал в лицо инспектору свои признания, больше походили на тщательно спланированный спектакль.  Чонгук на подкорке чувствовал, что теперь точно нужно ждать беды, раз этот безумец так отчаянно звал его в спецблок и праздновал собственное поражение. Липкое предчувствие скорого и неминуемого краха не давало инспектору покоя. Оно заставляло его часами мерить шагами кабинет, пока фантомный страх перед невидимой угрозой сжимал горло всё сильнее с каждой минутой. Всё закончилось в четверг, ровно в шесть часов утра.  Тяжелая пластиковая рация на его рабочем столе ожила, прерывая его мучительные размышления. Из динамика раздался панический, срывающийся на сип хрип дежурного офицера береговой охраны. Он умолял инспектора срочно приехать на северный пляж в район скал Хяхо. Потому что штормящее море снова сделало «это». Когда Чонгук на предельной скорости примчался на побережье, плотный утренний туман стоял над водой такой тяжёлой стеной, что сквозь его серую вязь едва пробивались тусклые сине-красные блики полицейских мигалок.  Весь воздух вокруг был насквозь пропитан удушливым запахом гниющих водорослей, сырого песка и тем концентрированным, металлическим ароматом смерти, который инспектор узнал бы из тысячи. Он шел вдоль кромки прибоя, а онемевшие, от внезапного холода, ноги отказывались его слушать и с трудом вырывались из вязкого мокрого грунта. Испуганные оперативники расступались перед ним в гробовом, звенящем молчании. Они удерживали сигнальные ленты и не смели поднять глаза на своего командира. На чёрных, скользких от тины валунах у самого подножия скал лежало тело взрослого мужчины. Море выплюнуло его на берег слишком быстро.  Сильный приливный шторм не позволил воде изуродовать черты лица, сохранив на коже мертвенно-белый, порошковый оттенок — клеймо недавней и скорой расправы. Чонгук медленно опустился на корточки прямо в холодную пену.  Весь мир со скрипом перевернулся в обратную сторону, когда его пальцы аккуратно откинули назад мокрые волосы погибшего. Они обнажили идеально ровный, глубокий  и почти хирургический разрез прямо над сонной артерией, сделанный твёрдой, абсолютно спокойной рукой истинного мастера. Инспектор перевел взгляд на обмякшую руку жертвы, которую волны лениво продолжали мочить у самого основания камня. Сердце пропустило болезненный, сокрушительный удар. На бледном запястье, прямо поверх посиневших вен, он отчётливо различил тягуче вырезанную причину своего бесконечного безумия. Эта свежая, слегка разбухшая от соленой воды буква «ㅏ» обожгла сетчатку хуже раскалённого солнца.  Ровный штрих, безупречный хвостик вправо — корейская гласная, выведенная с той же леденящей душу эстетикой, с какой Ким Тэхён натягивал свои чистые холсты в мастерской.  Воздух в лёгких мгновенно превратился в колотый лед. Седьмое тело. Новое послание, материализовавшее худшие ночные кошмары инспектора. Чонгук медленно поднялся во весь рост под непрекращающийся, торжествующий рёв тёмно-серого моря. Он чувствовал, как внутри с треском лопаются последние остатки здравого смысла, а в ушах безумным набатом начинает звучать издевательский, хриплый смех Чхве Сынгиля. Он физически не мог этого сделать. Он уже двое суток находился под круглосуточным прицелом четырёх видеокамер и автоматов конвоя в бетонном бункере на окраине города, лишённый любого контакта с внешним миром.  У него не было и не могло быть сообщников, способных с такой ювелирной, пугающей точностью повторить этот кровавый почерк. И от этой мысли Чонгука повело в сторону так, что ему пришлось опереться ладонью о мокрый, скользкий бок сколотого от скалы камня, пачкая пальцы в чёрной налепи. Перед глазами поплыли темные жучки.  В памяти оглушительным эхом рванул собственный заевший голос в допросной: «Это была расчётливая подстава, Тэхён, на причале был он, а не ты».  Его покаяние, его глупые, трусливые фантомные слёзы на грязных ботинках художника, его выстраданное облегчение — всё это было фарсом.  Маньяк не сидел в камере. Маньяк не перекрашивал волосы. Патрульная машина исправно дежурила у калитки Тэхёна все эти сорок восемь часов, но спал ли Тэхён в своей постели этой ночью? Или его пепельно-платиновые пряди открыто мокли под тем же ливнем, пока правая рука, помнящая грубый захват инспектора, плавно вела серебряное лезвие по чужой плоти?  Чонгук до боли прикусил губу, чувствуя во рту едкую медь смешанную с солёными брызгами прибоя.  Ему хотелось выть. Настоящий убийца всё ещё был здесь. Он ходил по этим сырым улицам, дышал с ними одним воздухом и прямо сейчас, возможно, наблюдал за паникой полицейских из гущи прибрежного тумана. Он продолжал свою смертоносную, интимную игру. Игру, в которой инспектор Чон со своей глупой уверенностью оказался лишь слепым щенком, сокрушившим невиновного ради собственного минутного облегчения.