touch me, if u can

“I asked my mother what went wrong“

Прошло шесть дней. Шесть суток, за которые Каннын успел покрыться новой, безжалостной коркой льда, а расследование — окончательно увязнуть в мёртвой петле. За это время Чхве Сынгиль больше не прислал ни одного сообщения, не сделал ни единого звонка. Он словно растворился в портовом шторме, оставив после себя лишь подсохший сине-красный мазок строительной эмали на бетоне маяка, пустую одноразовую сим-карту, запеленгованную в глухом секторе побережья, и парализующий, липкий страх, который теперь намертво въелся в стены города. Но эта тишина не принесла облегчения. Она была фальшивой, удушливой, предвещающей новый, ещё более страшный удар. Для Чонгука эти шесть дней превратились в персональный ад наяву. Каждое утро начиналось с одного и того же маршрута, который вёл его в бывший кабинет начальника управления. Там, в заполненном теплом столичного обогревателя воздухе, папка с личным делом Ким Тэхёна по-прежнему лежала на самом краю лакированного стола — прямо под ухоженной, мягкой ладонью Пак Чимина. Тот держал её там демонстративно, как заряженный пистолет, направленный Чонгуку в висок. Чимин методично, день за днём, затягивал удавку субординации на шее инспектора. Он не просто руководил — он упивался процессом дрессировки. Чонгук был вынужден возить его по промёрзшим улицам, часами стоять у стены, скрестив руки на груди, и слушать его ленивые, сочащиеся ядом замечания. Естество Чонгука от этой перманентной, интимной близости блондина уже превратился в постоянный физический спазм в желудке. От сандалового парфюма Чимина, который теперь въелся в обивку служебной машины и в стены участка, инспектора откровенно тошнило. Каждое случайное прикосновение Пака к его плечу или воротнику куртки отзывалось в венах Чонгука бешеной, бессильной яростью, но он заставлял себя стоять смирно. Ради Тэхёна. Потому что Чимин сдерживал своё обещание: личное дело Кима не шло в ход, пока инспектор Чон «вёл себя правильно». Сам же Тэхён за эти шесть суток превратился в бледную тень самого себя. Его просторный, некогда безопасный дом стал для него карцером. Осознание, что Сынгиль знает планировку, знает, что Чонгук связан по рукам и ногам столичным начальством, и в любую секунду может оказаться за дверью, медленно выжигало парня изнутри. Тэхёна трижды за эту неделю вызывали в участок на «дополнительные беседы». Чимин лично вёл допросы, лениво покачивая бёдрами и разглядывая Кима с кошачьим, оценивающим прищуром. Он заставлял Тэхёна часами пересказывать детали его отношений с Сынгилем, ловил на мелких запинках и двусмысленно улыбался, глядя, как Чонгук, стоя у двери, до хруста в суставах сжимает кулаки за спиной. К исходу шестого дня в управлении Каннына атмосфера накалилась до предела. Кан Юнджи, окончательно отодвинутая Сеулом на задворки, почти не выходила из своего кабинета, от неё пахло дешёвым кофе и застарелым табачным дымом. Патрульные ходили на цыпочках, боясь попасться на глаза столичной «лисе». Однако сытая, торжествующая ухмылка самого Чимина к концу шестых суток начала едва заметно трещать. Сеул требовал не просто красивых отчётов, а живого или мёртвого убийцу. Сынгиль воочию показал, что контролирует ходы полиции, и это знание начинало уязвлять безупречное эго представителя Пака. Игра, которую он разыгрывал на костях каннынского отдела, затягивалась, превращаясь в глухой, ледяной тупик, где каждый из них ждал, когда под ногами окончательно лопнет застывший лёд. Холодный воздух Каннына немного протрезвил голову, когда Чонгук вышел на деревянное крыльцо участка. На часах было около пяти вечера, но сумерки уже плотно сжимали город в серых тисках. Инспектор затянулся сигаретой, глядя на промёрзший асфальт под ногами. Мышцы спины ныли от постоянного напряжения, а в мыслях был только Тэхён, который час назад ушёл из участка после очередного бессмысленного, изматывающего допроса Пака. Скрип тяжёлой входной двери заставил Чонгука внутренне подобраться ещё до того, как до него донёсся шлейф приторного сандала. Чимин вышел не торопясь. Его дорогое чёрное пальто было расстёгнуто, несмотря на колючий ветер, а руки он небрежно держал в карманах брюк. На безупречном лице снова блуждала эта слащавая, лисья улыбка, от которой у Чонгука внутри всё переворачивалось от отвращения. — Инспектор Чон, — мягко, почти интимно пропел Чимин, останавливаясь в шаге от него и чуть наклоняя голову набок. Его глаза-щелочки сканировали уставшее лицо подчинённого с явным удовольствием. — Выглядите паршиво. Работа в провинции так утомляет? Чонгук не шелохнулся. Он медленно выпустил изо рта струю серого дыма в сторону, демонстративно игнорируя колкость. — Какие будут приказания, господин Пак? — сухо, без единой эмоции в голосе отчеканил он, глядя прямо перед собой. Чимин тихо рассмеялся — этот звук всегда напоминал Чонгуку шелест сухой змеиной кожи. Блондин сделал ещё полшага вперёд, сокращая расстояние до минимума, так что Чонгук физически ощутил исходящее от него тепло и этот удушающий парфюм. — Документы подождут до завтра. Сеул подождёт. Меня тошнит от запаха этого дешёвого кофе в управлении, — Чимин поправил безупречно уложенную прядь волос, и его улыбка стала ещё шире, обнажая ровный ряд зубов. — Отвези меня к морю, Чонгук-а. Хочу посмотреть на волны. Погода как раз располагает к... меланхолии. Чонгук до хруста сжал фильтр сигареты между пальцами. Везти этого ублюдка к морю — туда, где ещё шесть дней назад они соскребали со стены маяка сине-красную краску Сынгиля — казалось изощрённым издевательством. Но Пак ждал. Он открыто проверял границы его терпения, прощупывал, насколько глубоко вошла удавка субординации. — Машина на парковке, — так же глухо отрезал Чонгук, бросая окурок в урну и даже не взглянув на Пака, когда сошёл по ступеням крыльца к служебному автомобилю. Служебная завелась с тяжёлым, натужным гудением, словно сама машина противилась этой поездке. Чонгук до упора выжал педаль газа, выруливая с парковки участка на пустынное шоссе, ведущее к побережью вблизи волнорезов Чумджинхан. В салоне воцарилась тяжёлая, давящая тишина. Чимин сидел на пассажирском сиденье, закинув ногу на ногу и лениво повернув голову к боковому стеклу. Его пальцы с идеальным маникюром мерно постукивали по кожаной обшивке двери в такт какой-то одной ему известной мелодии. Из дефлекторов печки хлынул горячий воздух, мгновенно смешиваясь с сандаловым шлейфом духов Пака. Чонгуку казалось, что этот запах оседает у него на языке горьким, химическим привкусом. Спустя десять минут показалась береговая линия. Море в этот вечер было тёмным, почти чёрным, свинцовым. Тяжёлые, пенные волны с грохотом разбивались о бетонные волнорезы, выбрасывая в воздух миллиарды ледяных брызг. Небо над водой сливалось с горизонтом в единую грязно-серую массу. На пляже — ни души. Только пустые деревянные настилы летних кафе и покачивающиеся на ветру дорожные знаки. Чонгук резко затормозил у самой кромки асфальта, где начинался песок. Оставив двигатель работать, он заглушил фары, погружая салон в полумрак. — Приехали, — коротко бросил он, не оборачиваясь. Руки инспектора по-прежнему мёртвой хваткой сжимали руль. Чимин не двинулся с места. Он медленно перевёл взгляд с бушующего моря на профиль Чонгука, задерживаясь на его плотно сжатых челюстях и побелевших костяшках пальцев. Слащавая улыбка Пака сменилась выражением ленивого, сытого любопытства. — Знаешь, Чонгук-а, — тихо заговорил Чимин, и его голос в замкнутом пространстве машины прозвучал пугающе мягко, — в Сеуле всё гораздо проще. Там люди понимают правила игры с первого раза, и им не нужно объяснять, что гордость — это непозволительная роскошь для того, у кого на кону стоит чья-то жизнь. Блондин плавно потянулся вперёд, и Чонгук всем телом ощутил опасность этого движения. Чимин протянул руку и кончиками пальцев едва заметно, почти невесомо провёл по воротнику куртки инспектора, словно стряхивая невидимую пылинку. Чонгука передёрнуло от глухого, животного омерзения, но он заставил себя не отпрянуть. — А ты всё ещё дёргаешься, — констатировал Чимин, убирая руку и качая головой. — Пытаешься сохранить лицо передо мной, перед Ким Тэхёном. К слову, о нём... Как думаешь, сколько он ещё протянет, прежде чем окончательно сломается? На сегодняшнем допросе у него так тряслись руки, что он едва смог подписать протокол. Бедняжка. Город замер в ожидании маньяка, а его единственный защитник... занят тем, что катает меня по пляжам. Чимин придвинулся ближе, заглядывая Чонгуку в глаза, и в его взгляде на секунду блеснуло что-то по-настоящему ледяное, расчётливое и злое: — Открой окно. Мне душно. Чонгук резко нажал на кнопку на двери. Стекло с глухим стуком опустилось, и в салон мгновенно ворвался бешеный, ледяной порыв ветра. Он принёс с собой запах соли, гниющих водорослей и брызги мокрого снега. Горячий воздух из печки тут же растворился, а вместе с ним немного осел и удушающий сандаловый шлейф. Инспектор даже не повернул головы к Паку. Каждое слово этого ублюдка ложилось на подкорку выверенными ударами, но Чонгук лишь сильнее стиснул зубы, так что на щеках заходили желваки. Глядя на чёрную, бурлящую массу воды за лобовым стеклом, он заставил свой голос звучать максимально ровно, вымарывая из него любую эмоцию. — Ким Тэхён выполняет все требования следствия, господин Пак. Убийца не выходит на связь шесть дней. Если у вас есть конкретные зацепки по делу Чхве Сынгиля — я готов их отрабатывать. Если нет — ваши психологические тесты на допросах не приближают нас к поимке ни на шаг. Чимин негромко хмыкнул, подставляя лицо холодному ветру из окна. Его безупречная укладка мгновенно растрепалась, но это, казалось, его ничуть не волновало. Он лениво откинулся на спинку сиденья, продолжая разглядывать профиль инспектора. — Зацепки, — эхом повторил блондин, и в его голосе проскользнула откровенная скука. — Ты мыслишь как провинциальный опер, Чонгук-а. Прямолинейно. Ищешь улики, следы шин, отпечатки пальцев... А Сынгиль играет в другую игру — он ждёт, он выматывает вас обоих. И, судя по тому, что я вижу, у него отлично получается. Чимин повернулся к окну, глядя на тонущий во мраке горизонт. Его слащавая улыбка окончательно погасла, уступая место холодному, расчётливому выражению лица, которое он обычно скрывал за маской вежливого пренебрежения. — Сеул недоволен, Чонгук. Если до конца недели мы не дадим им результат, это дело заберут у меня и передадут спецотделу. А они не будут миндальничать с твоим мальчиком. Его закроют в изолятор до выяснения просто потому, что он идеальный триггер для убийцы. Как думаешь, Ким Тэхён переживёт неделю в камере-одиночке под прессом столичных следователей? Чонгук почувствовал, как пальцы на руле онемели от холода и ярости. Чимин не просто угрожал — он методично обрисовывал перспективу, против которой у инспектора не было ни одного контраргумента. — Что вам от меня нужно? — тихо, сквозь зубы спросил Чонгук, впервые за всю поездку повернувшись и посмотрев прямо в тёмные, непроницаемые глаза Пака. Чимин выдержал паузу, смакуя момент. Он медленно повернул голову, и на его губах снова зазмеилась та самая, сытая улыбка человека, который точно знает, что загнал жертву в угол. Холодный ветер из окна шевелил пряди его волос, но Пак даже не морщился. — Мне нужно, чтобы ты перестал изображать из себя героя-мученика, Чонгук-а, — Чимин потянулся вперёд, сокращая и без того ничтожное расстояние между ними, пока его лицо не оказалось в опасной близости от лица инспектора. — Мне нужна твоя полная, абсолютная покорность. Не эта твоя фальшивая субординация через силу, когда у тебя вены на шее вздуваются от злости. Мне нужно, чтобы ты выполнял каждый мой приказ ещё до того, как я его озвучу. Он протянул руку и на этот раз не просто коснулся куртки, а уверенно полоснул пальцами по подбородку Чонгука, заставляя того чуть приподнять голову. Кожа Пака была ледяной, но это прикосновение обожгло инспектора изнутри волной чистой, концентрированной ненависти. Отвращение к чужим рукам на своём теле, подпитанное глубинным гомофобным блоком, отозвалось глухим ударом сердца в ушах. — Я хочу знать всё, что ты скрываешь, — почти шёпотом продолжил Чимин, и его глаза превратились в две тёмные, блестящие щёлки. — Каждый взгляд, который вы бросаете друг на друга с Ким Тэхёном. Каждое слово, которое вы сказали друг другу до моего приезда. Ты ведь что-то утаиваешь от следствия, Чонгук. Твой мальчик знает больше, чем говорит, а ты его покрываешь. Чонгук замер, превратившись в монолитный кусок камня. Его дыхание стало тяжёлым и заметно рваным. Ситуация балансировала на грани: один неверный шаг, один удар в эту холёную, ухмыляющуюся физиономию — и Тэхёна сотрут в порошок. Пак уничтожит его карьеру за секунду, но это было ничем по сравнению с тем, что столичные ищейки сделают с Тэхёном. — Я ничего не скрываю, — глухо, мёртвым голосом произнёс Чонгук, не отводя взгляда от глаз Чимина. — Всё, что мне известно, есть в рапортах. Чимин несколько секунд пристально вглядывался в его лицо, словно пытался просветить рентгеном, а затем плавно отстранился, убирая руку. Он разочарованно вздохнул и снова откинулся на спинку сиденья, поправляя пальто. — Скучно, инспектор. Очень скучно. Ладно, на сегодня с меня хватит этого дикого холода. Закрой окно и вези меня в отель. Тот, что у старого причала. Он повернулся к боковому стеклу, демонстрируя, что разговор окончен. Чонгук молча поднял стекло, отсекая гул шторма, и резко перевёл рычаг коробки передач. Машина рванула с места, оставляя позади чёрное, беснующееся море, которое за эти шесть дней так и не смогло смыть грязь, заполнившую Каннын. Не успели колёса машины сделать и пары оборотов по обледенелому асфальту, как тишину салона с треском разорвал статичный шум рации. Чонгук рефлекторно вздрогнул, а его рука, тянувшаяся к переключателю передач, замерла в воздухе. — Ноль-первый, ответьте штабу. Ноль-первый! — из динамика донёсся срывающийся, запыхавшийся голос одного из дежурных патрульных. На заднем плане сквозь помехи пробивался свист прибрежного ветра и глухой рокот воды. — Инспектор Чон, вы на связи? Чонгук резко сорвал тангенту с приборной панели, сжав её до хруста в пластике. — На связи Ноль-первый. Докладывай, Мин, — отрывисто бросил он, краем глаза заметив, как лениво дремавший на пассажирском сиденье Чимин мгновенно подобрался. Сытая расслабленность слетела с блондина за долю секунды — он сел прямо, впившись взглядом в рацию. — У нас... у нас ЧП в северном секторе, сэр, — голос патрульного заметно дрожал, парень явно пытался перевести дыхание. — Окраина старого рыбного склада, заброшенные пирсы. Патруль номер три обнаружил... нашли тело. О боже, Чонгук, тут... тут всё в краске. Нам нужен криминалист. Слово «краска» ударило Чонгука под дых сильнее, чем новость о трупе. Шесть дней глухого затишья оборвались в одно мгновение. Лёд лопнул. — Выезжаю. Перекройте периметр и никого не подпускайте, — мёртвым голосом скомандовал Чонгук и, не дожидаясь ответа, бросил тангенту обратно. Он крутанул руль, разворачивая машину прямо через двойную сплошную. Шины взвизгнули на промёрзшей корке, автомобиль занесло на повороте, но Чонгук жёстко выровнял ход, вдавливая педаль газа в пол. На приборной панели вспыхнули сине-красные огни спецсигналов, разрезая густеющий полумрак Каннына. Чимин рядом молчал. Его слащавая маска окончательно исчезла, уступив место хищному, застывшему оскалу. Дорога до старых рыбных складов заняла не больше семи минут, но для Чонгука они растянулись в вечность. Служебная машина неслась по разбитому прибрежному шоссе, подвеска глухо содрогалась на ухабах, а сине-красные блики мигалок безумно плясали на поржавевших стенах заброшенных ангаров. Чимин молчал всю дорогу. Он сидел неподвижно, уставившись в лобовое стекло, и лишь его побелевшие пальцы, вцепившиеся в край сиденья, выдавали внутреннее напряжение. Вся его столичная спесь на мгновение уступила место чистому инстинкту ищейки, почуявшей кровь. Чонгук резко затормозил у полуразрушенного сетчатого забора, за которым начинались гниющие деревянные пирсы. Две патрульные машины уже стояли здесь, перекрывая въезд, их проблесковые маячки окрашивали серый бетон в грязные, тревожные тона. Патрульный Мин, заметив начальников, бросился навстречу, на ходу натягивая резиновые перчатки. Его лицо в свете фар казалось мертвенно-бледным. — Где? — коротко бросил Чонгук, выбивая дверь ногой и шагая в ледяную сырость. Острый ветер с моря тут же швырнул в лицо горсть колючей снежной крупы. — Там, за третьим доком, прямо у кромки воды, — заикаясь, выдохнул Мин, указывая рукой вглубь темноты. — Мы... мы ничего не трогали, инспектор. Как вы и сказали. Но там... господин Пак, вам лучше самим взглянуть. Чимин вышел из машины следом. Он демонстративно медленно застегнул пальто на все пуговицы, возвращая себе привычную маску холодного превосходства, хотя его взгляд метался по сторонам с бешеной скоростью. — Веди, — процедил блондин, обходя Чонгука и даже не взглянув на него. Они двинулись по скользкому, покрытому ледяной коркой настилу. Под ногами с глухим рокотом бились о сваи тяжёлые волны. Запах морской соли здесь смешивался с удушливым, резким запахом промышленной химии и чем-то ещё — сладковатым, металлическим, от которого у Чонгука мгновенно пересохло во рту. Свернув за угол ржавого ангара, они замерли. В лучах мощных фонарей, которые держали двое других патрульных, открылась жуткая картина. Прямо на обледенелых досках пирса, раскинув руки, лежало тело. Но ужас вызывал не сам труп. Вся стена заброшенного склада позади него и сам деревянный настил вокруг были залиты свежей, густой фиолетовой краской. Грязные потёки ещё не успели застыть на морозе и лениво капали в чёрную воду под пирсом, смешиваясь с пеной. Лицо жертвы было плотно закрашено синим, превращая голову в жуткую, безликую маску. А на груди покойника, прямо поверх окровавленной одежды, ровными, размашистыми мазками красной эмали было выведено всего одно слово. 버림 Чонгук сделал шаг вперёд, и его сердце пропустило удар, а в кулаках снова закипела бессильная ярость. Сынгиль не просто вышел из спячки. Он разыграл безупречную театральную постановку: синее лицо трупа, красное клеймо изгойства и фиолетовое месиво вокруг, словно он лично закрасил этот кусок пирса, стирая реальность. — Покинутый... — тихо, почти с придыханием прочитал Чимин. Чонгук резко обернулся на звук его голоса. Вся былая расслабленность Пака исчезла. Блондин сделал шаг к телу, наплевав на дорогую обувь, которая тут же вляпалась в грязную фиолетовую жижу. Его глаза лихорадочно блестели в темноте. Столичная «лиса» больше не улыбалась слащаво — Чимин жадно впитывал детали, понимая, что этот труп — прямой плевок Сынгиля в его безупречный сеульский авторитет. Убийца не побоялся присутствия высокопоставленного чиновника; он бросил вызов им обоим. — Инспектор Чон, — Чимин не повернул головы, но его голос прозвучал как щелчок кнута. — Оцепить весь район в радиусе километра. Вызвать сюда Юнджи, пусть поднимает всех экспертов, какие ещё дышат в этом городе. Пак медленно присел на корточки перед телом, бережно, словно боясь испортить шедевр, всматриваясь в закрашенное синькой лицо жертвы. — Шесть дней тишины были не затишьем, Чонгук-а, — Чимин протянул руку и завис пальцами в миллиметре от красного слога «버». — Это был его манифест и этот труп — лишь начальная страница. Чонгук не ответил. Надвинув козырёк кепки ниже на глаза, чтобы патрульные не видели направления его взгляда, он развернулся и пошёл обратно к машине. Ему нужно было набрать один-единственный номер. Номер Тэхёна, пока этот фиолетовый кошмар не докатился до его запертой квартиры. Чонгук замер, уже держа пальцем над экраном заветный контакт. Экран телефона тускло подсветил его лицо в темноте. Он до боли сжал челюсти и заблокировал мобильный, так и не нажав на вызов. Нельзя. Если он сейчас наберёт Тэхёна, то просто не сможет промолчать, а вываливать на парня, который и так балансирует на грани нервного срыва, этот фиолетовый ужас — значит добить его окончательно. А Чонгуку так отчаянно, до ломоты в груди хотелось просто услышать его дыхание, поделиться этой давящей, глухой тревогой с единственным человеком, ради которого он ещё держался на ногах. — Инспектор Чон, перчатки! — громкий, резкий оклик Чимина разорвал мысли. Чонгук спрятал телефон в карман куртки, вытащил из дежурного кейса пару стерильных латексных перчаток и быстрыми шагами вернулся к телу. Он опустился на корточки рядом с представителем Сеула, протягивая ему упаковку. Чимин вырвал латекс из его рук, натягивая его на пальцы с непривычной торопливостью, а затем точным, брезгливым движением приподнял подбородок покойника. Синяя краска на шее жертвы размазалась под его пальцами, обнажая глубокий, багровый след от лезвия. На бледной, промёрзшей коже была аккуратно вырезана буква. Восьмая по счёту в этом кровавом ребусе. ㄷ Чонгука словно током прошило. В ушах мгновенно зашумело, а поржавевшие шестерёнки в голове, заклинившие за шесть дней затишья, бешено закрутились, выстраивая буквы в единый, страшный ряд. На груди краской выведено «버림». На шее — «ㄷ». Слово в голове начало складываться с пугающей скоростью, обретая чёткие, завершённые очертания: «버림받...» Но чего-то всё ещё не хватало. Грамматическая конструкция требовала окончания, последнего, финального штриха, который Сынгиль, очевидно, припас для своей главной жертвы. Для Тэхёна. Чимин с явным отвращением опустил голову трупа. Пальцы в перчатках были испачканы в смеси синей эмали и подсохшей сукровицы. Блондин демонстративно закатил глаза и резко поднялся на ноги, едва не потеряв равновесие на скользком от фиолетовой жижи настиле. — Какая дешёвая, провинциальная безвкусица, — процедил Чимин, брезгливо стягивая с себя перчатки и бросая их прямо на грудь мертвеца. — Этот ваш Каннынский Искуситель начинает утомлять меня своими шарадами. Вызывай криминалистов, Чонгук. Живо. И молись, чтобы Ким Тэхён сегодня спал очень крепко, потому что завтра утром он будет сидеть в моём кабинете до тех пор, пока у него из носа кровь не пойдёт. Чонгук поднялся с корточек вслед за Паком, не проронив ни слова. Каждое движение столичного начальника, швырнувшего грязный латекс прямо на багровое клеймо, отзывалось в инспекторе тупой, пульсирующей яростью. Чимин видел в этом лишь досадную помеху своей безупречной карьере, затянувшуюся игру, которая начала портить его планы. Чонгук же видел перед собой финишную прямую, которую Сынгиль прочертил фиолетовой краской. «버림받...» — это слово набатом било в черепную коробку. Сынгиль не просто убивал, он писал сценарий, в котором Тэхёну была отведена роль финала. Окончания этой проклятой фразы. — Мин, — Чонгук повернулся к патрульному, его голос звучал так, словно его высекли из куска промёрзшего гранита. — Маяки на въезд, экспертов сюда. Юнджи пусть поднимает архивы по всем заброшенным складам в этом секторе за последние пять лет. Двигайся. Патрульный коротко козырнул и бросился к машине, спотыкаясь на обледенелых досках. Чимин уже шёл в сторону служебного автомобиля, даже не заботясь о том, следует ли за ним инспектор. Его шаги были быстрыми, нервными. Шлейф приторного сандала, который ещё полчаса назад казался удушающим, теперь окончательно смешался с запахом сырого металла, дешёвой краски и смерти. Маска сытой «лисы» треснула, обнажив раздражённого, уязвлённого хищника. Чонгук шёл следом, держа руку в кармане куртки. Пальцы мёртвой хваткой сжимали корпус мобильного телефона. Ему стоило огромных усилий не вытащить его прямо сейчас, под прицелом глаз Чимина. Инспектор кожей ощущал, как секунды утекают сквозь пальцы. Сынгиль был где-то здесь, в этой ледяной темноте Каннына, и он уже сделал свой ход после шести дней тишины. Когда они подошли к машине, Чимин резко рванул на себя пассажирскую дверь и обернулся, глядя на Чонгука поверх крыши автомобиля. Его глаза превратились в две тонкие, ледяные щели. — В участок, инспектор, — процедил Пак, и в его голосе больше не было ни капли той слащавой мягкости, которой он развлекался на побережье. — У нас очень мало времени до того, как Сеул проснётся и начнёт задавать вопросы. А твоему мальчику лучше приготовить очень хорошие ответы для завтрашнего утра. Чонгук молча сел за руль. Двигатель взревел, и машина сорвалась с места, оставляя позади залитый фиолетовой жижей пирс, где в темноте подрагивали сине-красные огни патрулей. Следующее утро встретило Каннын глухим, мертвенно-серым рассветом. Солнце так и не пробилось сквозь плотные, налитые свинцом тучи, и город казался выцветшим, словно его тоже слегка припорошило той самой фиолетовой пылью со старого пирса. В кабинете Пак Чимина было накурено так, что резало глаза — столичный гость изменил своим привычкам и теперь одна за другой уничтожал сигареты Чонгука, оставляя на ободке пепельницы следы дорогого бальзама для губ. Папка с делом Ким Тэхёна больше не лежала на краю стола. Она была раскрыта, а вокруг неё веером расположились свежие, ещё влажные от глянцевой печати снимки вечернего трупа. Чонгук стоял у окна, уперевшись ладонями в подоконник. Он не спал ни минуты. Глаза жгло от лопнувших капилляров, а в голове до сих пор скрежетало это незавершённое, проклятое слово. 버림받... Дверь кабинета открылась без стука. На пороге появился Тэхён. Он выглядел измождённым. Чёрное пальто казалось слишком большим для его осунувшихся плеч, под глазами залегли тяжёлые, сизые тени, а бледная кожа лица в сером свете утра выглядела почти прозрачной. Тэхён сразу же отыскал взглядом Чонгука, и в его глазах на долю секунды вспыхнула немая, отчаянная мольба — он пытался прочесть по лицу инспектора, что произошло ночью, почему его выдернули в участок так рано. Но Чонгук лишь незаметно, едва качнув головой, заставил себя отвести взгляд. Нельзя было выдавать их связь перед Паком. Только не сейчас. — Присаживайтесь, Ким Тэхён, — мягко, но с явным стальным подтекстом произнёс Чимин, туша окурок. На его лицо вернулась слащавая ухмылка, ставшая ещё более хищной из-за усталости. — Извините, что так рано, но, боюсь, ваш старый знакомый Чхве Сынгиль очень соскучился по вам за эти шесть дней. Ночью он оставил для вас... подарок. Чимин лениво потянулся к столу, взял один из глянцевых снимков — тот, где крупным планом было запечатлено синее лицо жертвы и багровая надпись на груди — и плавным, скользящим движением толкнул его по лакированной поверхности прямо к Тэхёну. — Взгляните. Узнаёте почерк? Тэхён медленно опустил взгляд на стол. Стоило его глазам сфокусироваться на глянцевом снимке, как он весь как-то неестественно подобрался, словно от физического удара. Взгляд парня намертво прирос к кроваво-красным буквам «버림», выведенным поверх фиолетового месива. Чонгук кожей почувствовал, как по кабинету пронёсся леденящий воздух. Пальцы Тэхёна, лежащие на коленях, судорожно сжались, сминая ткань брюк, а дыхание стало частым и поверхностным. Паника, которую он так отчаянно пытался сдержать с самой ночи, когда Сынгиль угрожал ему в сообщениях, теперь открыто заплясала в его расширенных зрачках. — Я... я не знаю, кто это, — выдохнул Тэхён, и его глубокий баритон сорвался, прозвучав сипло, почти беззвучно. Он поднял полные дикого страха глаза на Чимина. — Что это значит? Чимин довольно зажмурился, словно кот, почуявший слабость добычи. Он плавно подался вперёд, опираясь локтями на стол и подпирая подбородок сплетёнными пальцами. Его глаза-щёлочки хитро блеснули, сканируя каждую дрогнувшую черту на лице Кима. — О, вы прекрасно знаете, что это значит, Тэхён, — бархатно, с ленивой расстановкой протянул блондин, и удушливый шлейф его сандаловых духов вперемешку с табачным дымом снова заполнил пространство. — Наш Каннынский Искуситель — знатный лингвист. Он пишет нам слово, и сегодня ночью, вырезав на шее этого несчастного очередную букву, он подобрался к финалу. Хотите, я скажу вам, что там получается? Чимин сделал короткую паузу, наслаждаясь тем, как Тэхён судорожно сглотнул, бледнея ещё сильнее. — «버림받...» — Чимин чётко, по слогам выговорил неоконченную фразу, и его пухлые губы растянулись в приторной, ядовитой улыбке. — Отвергнутый. Брошенный кем-то. Иронично, правда? Сынгиль считает себя отвергнутым, но вот кем, Тэхён? Не вами ли? На сегодняшнем трупе была буква «ㄷ». Как думаете, какая буква будет следующей? И на чьей шее он её вырежет, чтобы закончить своё предложение? Тэхён инстинктивно вжал голову в плечи, переводя полный ужаса и немого крика взгляд на Чонгука. Инспектор продолжал стоять у окна, превратившись в каменную глыбу. Руки Чонгука, скрещённые на груди, были сжаты так, что ногти буквально пробивали плотную ткань форменной куртки. Внутри него всё клокотало от ядовитого коктейля из отвращения к Паку, который откровенно издевался над запуганным парнем, и панического страха за Тэхёна. Сынгиль сжимал кольцо, и Чимин помогал ему, методично уничтожая психологическую защиту их единственного свидетеля. — Я не... не знаю, — Тэхён судорожно покачал головой, отворачиваясь от Чимина, словно близость блондина причиняла ему физическую боль. — Он писал мне... шесть дней назад. Он угрожал прийти. Я всё рассказал инспектору Чону! — Да неужели? — Чимин резко перевёл свой леденящий, хищный взгляд на Чонгука. Слащавая маска на секунду слетела, обнажая уязвлённое эго столичного следователя, которого упрямо лишали контроля. — Инспектор Чон, ты занёс эти ценные сведения в рапорт? Или снова решил поиграть в благородного защитника и придержал информацию при себе? Вопрос Пака повис в прокуренном воздухе кабинета тяжёлым, удушливым грузом. Тэхён испуганно замер, бросив быстрый, полный раскаяния взгляд на инспектора — он понял, что сболтнул лишнего, подставив своего единственного защитника под удар. Чонгук даже не шелохнулся. Он медленно оттолкнулся от подоконника и сделал два шага вперёд, выходя из тени угла прямо в тусклый свет серого утра. Лицо инспектора казалось высеченным из камня, а взгляд, направленный на Чимина, был абсолютно пустым и холодным. Внутри него глубинное отвращение к столичной «лисе» переросло в глухую, расчётливую ярость. Пак пытался поймать его на должностном подлоге прямо при свидетеле. — Все показания Ким Тэхёна, данные им шесть дней назад, были зафиксированы в устной форме в дежурном журнале, господин Пак, — сухо, без единой эмоции отчеканил Чонгук, глядя на Чимина сверху вниз. — Поскольку подозреваемый Чхве Сынгиль использовал одноразовую сим-карту, которая отключилась сразу после отправки сообщений, приобщать пустой цифровой след к основному рапорту до проведения технической экспертизы Сеула было нецелесообразно. Вы сами изъяли материалы на следующее утро. Чимин лениво откинулся на спинку кресла, не сводя с Чонгука пристального, оценивающего взгляда. Его пухлые губы снова тронула слащавая, едва заметная улыбка. Он прекрасно понимал, что Чонгук выкручивается, прикрывая Ким Тэхёна, но юридически инспектор выстроил защиту безупречно — к дежурному журналу было не подкопаться. — Разумно, — мягко пропел Чимин, слегка покачивая головой в такт своим мыслям. — Какая исполнительность. Только вот Сынгиль, Чонгук-а, плевать хотел на твои рапорты. Блондин резко перевёл взгляд на Тэхёна, который сидел, едва смея дышать. Чимин потянулся к пачке сигарет на столе, не торопясь выудил одну и чиркнул дорогой зажигалкой. Огонёк на секунду осветил его хищные, сощуренные глаза. — Послушайте меня внимательно, Тэхён, — Чимин выпустил струю дыма прямо в лицо парню, заставив того слегка закашляться и отвернуться. — Мне глубоко плевать на ваши прошлые отношения с убийцей. Но сегодня ночью он оставил ещё одну букву, а до завершения слова осталось всего ничего. Как думаете, у кого в этом городе имя начинается на «Т»? Кого он считает главным виновником своего «отторжения»? Тэхён побледнел настолько, что стал похож на гипсовую инсталляцию. Он судорожно обхватил себя руками за плечи, словно пытался защититься от ледяных слов столичного следователя. Шестерёнки в его голове, подстёгиваемые паникой, крутились с бешеной скоростью, выдавая единственный, страшный финал. Сынгиль шёл за ним. И этот фиолетовый кошмар на пирсе был лишь подготовкой холста. Чимин с тихим, плотоядным удовольствием наблюдал за тем, как Тэхён медленно погружается в пучину осознания собственной обречённости. Блондин смаковал каждую секунду этой пытки, лениво стряхивая пепел прямо на один из глянцевых снимков с фиолетовым пирсом. — Чонгук... — Тэхён едва слышно выговорил это имя, инстинктивно ища глазами единственную опору в этой комнате. Его голос сорвался на сиплый, едва различимый шелест. — Чонгук, пожалуйста... Он придёт за мной. Он... он закончит это слово на мне. Этот отчаянный, беспомощный взгляд, брошенный Тэхёном на инспектора, не укрылся от Пака. Чимин резко зафиксировал это мимолётное движение, и его глаза превратились в две ледяные, проницательные щели. Сытая ухмылка на секунду сменилась выражением глубокого, почти клинического интереса к чужой уязвимости. Столичный следователь слишком хорошо умел читать язык тела, чтобы не заметить, как сильно Ким цепляется за фигуру Чонгука. Чонгук почувствовал, как внутри всё окончательно рухнуло. Тэхён выдал их. Выдал свою тотальную зависимость от него здесь, прямо под прицелом хищника из Сеула. Инспектор сделал тяжёлый, медленный шаг вперёд, заставляя себя переключить всё внимание Пака на себя. Его отвращение и тошнота от парфюмного шлейфа сейчас превратились в холодный, расчётливый щит. — Допрос окончен, господин Пак, — мёртвым, лишённым всяких эмоций голосом отрезал Чонгук, вставая точно между столом Чимина и замершим на стуле Тэхёном. Он физически перекрыл Кима своим телом, отсекая его от ледяного взгляда блондина. — Свидетель находится в состоянии глубокого шока и больше не может давать показания. Я лично отвезу его домой и выставлю круглосуточный пост охраны под окнами. Чимин неторопливо откинулся на спинку кресла. Он медленно перевёл взгляд с широкой спины Чонгука на дверь, а затем снова затянулся, лениво выпуская дым в потолок. — Пост охраны? — Чимин тихо, зловеще рассмеялся, и этот звук заставил волоски на шее Чонгука встать дыбом. — Ты действительно думаешь, Чонгук-а, что два провинциальных патрульных остановят Сынгиля, который шесть дней методично смешивал краску, чтобы устроить это шоу на пирсе? Пак плавно поднялся со своего места, обошёл стол и остановился в полушаге от Чонгука, заглядывая ему прямо в глаза снизу вверх. От его ухоженного лица веяло сытым, торжествующим превосходством. — Вези его, инспектор. Запри его в маленьком, уютном домишке. Но помни: если с головы Ким Тэхёна упадёт хоть один волос до того, как я закрою это дело... ты лично пойдёшь под трибунал за сокрытие улик. А твой мальчик станет просто финальной точкой в этой фиолетовой мазне. Нам обоим это понятно, верно? Чонгук не ответил. Он лишь коротко, едва заметно кивнул — сухой жест подчинения, за которым скрывалось желание с хрустом переломить Паку шею. Повернувшись к Тэхёну, инспектор аккуратно, но крепко перехватил его за локоть, помогая подняться со стула. Парень был ледяным, его мелко трясло, а взгляд оставался прикованным к полу, словно он всё ещё видел перед собой фиолетовые потёки. — Идём, — негромко бросил Чонгук, увлекая его за собой к выходу. Спиной он кожей ощущал, как Чимин смотрит им вслед. Столичный следователь провожал их долгим, липким взглядом, лениво покачиваясь с пятки на носок и продолжая крутить в пальцах дорогую зажигалку. Металлическая крышка глухо щёлкала в тишине кабинета: клац-клац. Как таймер, отсчитывающий оставшееся до финала время. Они вышли в коридор управления. Здесь, в отличие от стерильного кабинета Пака, пахло застарелым табаком и перегоревшим кофе. Дежурные патрульные, заметив Чонгука, инстинктивно вжимались в стены — потемневшее, глухое лицо инспектора не обещало ничего хорошего. Юнджи, стоявшая у косяка архивного отдела с охапкой старых папок, проводила их тревожным взглядом, но Чонгук даже не притормозил. Они молча спустились по бетонной лестнице и вышли на крыльцо. Ледяной каннынский воздух с побережья мгновенно ударил в лицо, выбивая из лёгких приторный сандаловый дух Чимина. Тэхён шёл послушно, как тень, спотыкаясь на неровных ступенях. На нём не было лица. Чонгук резко довёл его до служебной машины, открыл пассажирскую дверь и почти силой усадил внутрь, сразу же захлопнув её, отсекая парня от внешнего мира. Сам он обошёл капот и сел за руль. Двигатель завёлся с привычным тяжёлым рокотом. Чонгук до упора выжал педаль газа, срывая автомобиль с места и увозя Тэхёна прочь от участка, который за эти дни перестал быть местом защиты и превратился в логово столичной змеи. В салоне было холодно. Печка ещё не успела нагреть воздух, и Тэхён сидел, съёжившись, спрятав подбородок в высокий воротник пальто. Его пальцы, переплетённые на коленях, продолжали мелко дрожать. — Чонгук... — тихо, со всхлипом выдохнул он, упираясь лбом в холодное боковое стекло. — Что теперь будет? Тот труп... Сынгиль ведь специально оставил это слово. Он знает, что я пойму. Он знает, что мне страшно. Чонгук крепче перехватил руль, глядя на пустую, серую дорогу перед собой. Каждое слово парня отдавалось в груди тупой болью, но инспектор заставил свой голос звучать ровно, сухо и уверенно. — Теперь ты будешь сидеть дома, Тэхён. Машина свернула в жилой квартал, приближаясь к дому Тэхёна. Серое утро Каннына продолжало давить сверху, словно обещая, что этот день станет началом конца. Когда дверь кабинета захлопнулась за инспектором и его подопечным, Чимин медленно опустил зажигалку. Металлическая крышка глухо щёлкнула в последний раз. Блондин подошёл к окну, лениво наблюдая сверху, как Чонгук почти силой усаживает Тэхёна в машину. Слащавая улыбка окончательно сошла с лица Пака, оставив лишь холодное, клиническое выражение глаз. Чимин не верил Ким Тэхёну. Ни единому его вздоху, ни единой испуганной судороге. За годы работы в Сеуле Пак насмотрелся на сотни таких типажей. Волки в овечьей шкуре. Люди с невинными, оленьими глазами и мягкими голосами, которые включают жертвенную беспомощность на полную мощность, как только пахнет жареным. Они мастерски выстраивали вокруг себя щит из чужого сострадания, заставляя таких прямолинейных и твердолобых дураков, как Чонгук, закрывать их грудью. Чимин кожей чувствовал, что под этой маской изломанного, бледного мальчика скрывается глубокое, возможно, даже неосознанное соучастие. Тэхён не просто знал Сынгиля — он был его музой, его триггером, и, возможно, получал извращённое удовольствие от того, что ради него Каннын заливают фиолетовой краской. Чимин брезгливо отвернулся от окна, подошёл к столу и одним точным движением захлопнул папку с делом. — Посмотрим, как долго ты продержишься в своей шкуре, овечка, — тихо процедил он в пустоту кабинета. Машина Чонгука тем временем миновала центральные улицы и свернула в частный сектор на окраине города. Здесь дома стояли за глухими заборами, окружённые голыми ветками промёрзших деревьев. Инспектор резко затормозил у деревянных ворот дома Тэхёна. Охранять такое место силами двух патрульных — чистое безумие. Слишком много слепых зон со стороны соседних дворов и глухого проулка, ведущего к пустырю. Чонгук заглушил мотор, но замки дверей открывать не спешил. Он повернулся к Тэхёну, который по-прежнему сидел, уткнувшись лбом в стекло. — Мы приехали, — сухо сказал Чонгук. — Послушай меня внимательно. В дом входишь быстро. Проверяешь все окна первого этажа, зашториваешь их до упора. К дверям подходишь только после моего звонка. Никакой самодеятельности, Тэхён. Тэхён медленно повернул к нему голову. Его глаза были влажными от невыплаканных слёз, а губы подрагивали. — А если он уже внутри, Чонгук? — шёпотом спросил парень, косясь на тёмные, безжизненные окна своего дома. — Если он ждал, пока Чимин сломает меня в участке, чтобы закончить... это? Слова Тэхёна упали в холодный салон машины тяжёлым, осязаемым страхом. Он смотрел на свой дом так, словно тот превратился в склеп, где за каждым углом его поджидала фиолетовая краска и лезвие Чхве Сынгиля. Чонгук не позволил себе ни секунды на колебания. Желваки на его челюстях заходили ходуном, а рука рефлекторно легла на кобуру у пояса. Грязный блок, сковывавший его в присутствии Чимина, здесь, наедине с испуганным Тэхёном, окончательно трансформировался в чистый, звериный инстинкт защиты. — Он не внутри, — отрывисто, мёртвым голосом отчеканил инспектор. — Я пойду первым. Сиди здесь и заблокируй двери изнутри. Откроешь только когда я подам знак. Чонгук выскочил из машины, не дожидаясь ответа. Ледяной ветер тут же рванул полы его форменной куртки. Он быстро пересёк промёрзшую дорогу, толкнул калитку и вошёл во двор. Каждое движение было выверено годами службы: рука на рукояти пистолета, взгляд сканирует периметр. Дом Тэхёна выглядел обманчиво тихим. Старые деревянные стены, покосившиеся веранды, голые ветки яблонь, которые с глухим стуком бились о крышу под порывами ветра. Вокруг — ни единого свежего следа на подмёрзшей грязи, кроме его собственных. Чонгук поднялся на крыльцо. Дверь была заперта. Он вытащил из кармана связку ключей, которую Тэхён оставил в бардачке ещё в прошлый допрос, аккуратно провернул замок и плавно толкнул полотно внутрь. В доме пахло цветами, льном и едва уловимым, родным запахом самого Тэхёна. Никакой химии. Никакого удушливого сандала. Инспектор быстрым шагом обошёл первый этаж: проверил замки на окнах, заглянул в тёмные углы кухни и гостиной. Всё было чисто. Сынгиль не переступал этот порог. Пока не переступал. Вернувшись к окну, Чонгук махнул рукой, подавая знак Тэхёну. Парень вышел из машины мгновенно. Он почти пробежал разделявшее их расстояние, взлетел на крыльцо и буквально ввалился в прихожую. Чонгук тут же захлопнул за ним дверь, повернул ключ на три оборота и накинул тяжёлую железную цепочку. Ловушка захлопнулась, но теперь это была их ловушка. Тэхён прислонился спиной к дубовой двери, тяжело и рвано дыша. В полумраке коридора его лицо казалось совсем серым, а глаза — огромными, застывшими от пережитого в участке ужаса. — Чимин... он ведь не отступит, да? — тихо, с трудом переводя дыхание, спросил Тэхён, глядя на Чонгука снизу вверх. — Он смотрел на меня так, будто я сам во всём виноват. Будто я... помогаю Сынгилю. Чонгук подошёл ближе. Между ними оставался едва заметный шаг, но инспектор заставил себя держать дистанцию, сохраняя ту самую сухую, клиническую жёсткость, которая сейчас была единственным спасением от паники. — Пак ищет виновных в Сеуле, а я ищу убийцу здесь, в Канныне, — отрезал Чонгук. — Плевать, что он думает. Тэхён медленно кивнул, но в его глазах не появилось ни капли облегчения. Он продолжал стоять, прижавшись спиной к закрытой двери, словно пытался слиться с деревом. — Я понял, — шёпотом отозвался он. — Но ты ведь не сможешь быть здесь постоянно, Чонгук. У тебя Пак на шее, у тебя патрули... А Сынгиль... Чонгук замер. Напряжение, копившееся внутри него последние сутки — от ночного фиолетового кошмара на пирсе до удушливого табачного дыма в кабинете Чимина — вдруг разом сжалось в тугой, звенящий узел. Он смотрел на Тэхёна, стоявшего в полумраке прихожей, и его взгляд нервно метался по бледному, исхудавшему лицу парня, по его подрагивающим губам и судорожно сжатым пальцам. Вся привычная жёсткость и профессиональная дистанция, которую он так упорно пытался держать на людях, сейчас окончательно треснули перед лицом той смертельной опасности, что нависла над Кимом. Инспектора затрясло от глухой ярости и глубинного страха за чужую жизнь, которые он больше не мог контролировать. Чонгук сделал резкий шаг вперёд, сокращая расстояние между ними до нуля, и внезапно, без единого слова, привлёк Тэхёна к себе. Он сжал его в жёстких, сильных объятиях, утыкаясь лицом в изгиб чужой шеи. Чонгук держал его так крепко, словно пытался физически спрятать, закрыть своей широкой спиной от фиолетовой краски, от Чимина и от всего этого проклятого города. Ладони инспектора мёртвой хваткой вцепились в плотную ткань чёрного пальто Тэхёна, пальцы судорожно смяли воротник. Тэхён от неожиданности рвано выдохнул, на секунду замерев, а затем послушно и хрупко обмяк, упираясь лбом в плечо Чонгука. Его руки крепко обхватили инспектора в ответ, пальцы судорожно вжались в его куртку. В темноте прихожей было слышно только их тяжёлое, загнанное дыхание. Это проявление близости, уже не первое между ними, сейчас ощущалось как единственный надёжный замок на этой двери. Они стояли так долго, неподвижно, посреди тёмной прихожей. Чонгук чувствовал, как сквозь плотную ткань куртки пробивается быстрое, неровное сердцебиение Тэхёна. С каждым тяжёлым выдохом парня из инспектора словно по капле выходил тот удушливый, ядовитый туман, которым его до краёв накачал Чимин в управлении. Тэхён уткнулся носом куда-то в воротник чонгуковой куртки, тихо и прерывисто дыша. Его пальцы на спине Чонгука понемногу расслабились, но выпускать инспектора из объятий он не спешил — этот запертый дом и сильные руки полицейского сейчас были его единственной вселенной, куда Сынгилю не было доступа. Чонгук первым медленно, нехотя ослабил хватку. Он сместил ладони на плечи Тэхёна и слегка отстранил его, заглядывая в лицо. В полумраке глаза Кима казались совсем тёмными, влажно блестящими, но панический, дикий блеск из них ушёл, уступив место глухой, измождённой усталости. — Всё, — негромко, сухо сказал Чонгук, стараясь вернуть голосу прежнюю служебную твёрдость, хотя руки внутри всё ещё слегка подрагивали. — Соберись. Паникой мы ему не поможем. Тэхён послушно кивнул, шмыгнув носом, и сделал шаг назад, разрывая контакт. Он неловко поправил воротник своего пальто. — Что ты будешь делать сейчас? — спросил он, убирая со лба растрепавшиеся тёмные пряди. Чонгук вытащил из кармана телефон. Экран высветил три пропущенных от Юнджи — криминалисты, очевидно, закончили первичный осмотр пирса и вернулись в лабораторию. — Сначала я вызову сюда дежурных. Они встанут на углу переулка, — Чонгук быстро набрал сообщение коллеге, не глядя на клавиатуру. — Потом вернусь в участок. Пак не должен заметить, что меня долго не было. Он и так ищет любой повод, чтобы отстранить меня от дела и запереть тебя в изоляторе Сеула «для твоей же безопасности». А там я тебе ничем не помогу. Тэхён передёрнул плечами при упоминании столичного следователя. На его лице снова промелькнуло то самое выражение глухого отвращения. — Он страшный, Чонгук. Не потому, что он из Сеула или большой начальник. Он... он смотрит на людей как на детали конструктора. Ему плевать, кто умрёт, главное — чтобы картинка в конце сошлась. — Знаю, — отрывисто бросил Чонгук. — Поэтому картинку ему перепишу я. Тэхён ничего не ответил. Он лишь бросил на него долгий, прощальный взгляд и тихо побрёл вглубь коридора, его шаги глухо отдавались на старых деревянных половицах. Чонгук дождался, пока парень скроется в гостиной, а затем развернулся к выходу, на ходу проверяя обойму табельного оружия. На улице его ждал ледяной каннынский ветер и длинный день в компании лисы. *** В подвальном помещении морга Каннына было так холодно, что у Пака Чимина при каждом выдохе изо рта вырывались тонкие струйки пара. Запах формалина и дешёвых дезинфицирующих средств здесь намертво въелся в бетонные стены, начисто перебивая остатки тошнотного парфюма. Чимин стоял у самого края секционного стола, засунув руки в карманы дорогого пальто. Его взгляд, холодный и абсолютно отстранённый, был прикован к промёрзшему, сине-фиолетовому трупу, с которого криминалисты уже успели смыть верхний слой эмали. Пожилой патологоанатом, шурша резиновым фартуком, аккуратно раздвинул края раны на шее погибшего и поправил очки. — Ну, что там, доктор? — лениво, с едва заметным раздражением протянул Чимин, не меняя позы. — Дайте мне сухие факты. Без вашей провинциальной лирики. Медик тяжело вздохнул, не удивлённый его пафосом, и опустил скальпель в лоток. Металл глухо звякнул в тишине прозекторской. — Факты просты, господин Пак. Начнём с главного: всё те же раны, сделанные уникальным лезвием. Почерк идентичен предыдущим жертвам Каннынского Искусителя. Лезвие тонкое, невероятно острое, со специфическим скосом — убийца орудует им хирургически точно. Но есть важная деталь, которая ломает вашу временную шкалу. Чимин слегка прищурился, подаваясь вперёд. — Говорите. — От тела исходит стойкий запах соли, — патологоанатом указал пинцетом на характерные изменения кожных покровов. — Ткани глубоко пропитались морской водой, а это говорит о долгом пребывании в воде. Судя по степени мацерации кожи и состоянию внутренних органов, ровно шесть суток тело пробыло в воде. Убийца скинул его в море сразу же, как только вы поймали первый цифровой след. Жертва была убита множественными ударами в лёгкие и в живот. Смерть наступила от массивного внутреннего кровотечения и асфиксии. Чимин медленно извлёк одну руку из кармана и коснулся пальцами подбородка. Шесть суток. — Значит, буква «ㄷ» была вырезана шесть дней назад? — тихо, почти беззвучно спросил Чимин, глядя на багровый узор на шее покойника. — Да, буква была вырезана ещё в момент убийства, — кивнул патологоанатом, приближая лампу к шее жертвы. — Но уже когда жертва не дышала. Посмотрите на края надреза: они ровные, чистые, соединительная ткань не повреждена внутренним давлением. Это произошло постмортем, потому что кровь не проступила. В этот момент тяжёлая железная дверь морга с грохотом отворилась, и на пороге появился Чонгук. На его куртке ещё блестели капли растаявшего снега, а лицо казалось потемневшим от усталости и скрытой тревоги. Чимин медленно повернул голову к вошедшему инспектору, и его губы снова растянулись в приторной, ядовитой ухмылке. — А вот и наш заботливый инспектор Чон, — пропел блондин, делая шаг навстречу. — Заходи, Чонгук-а. Послушай, что говорит доктор. Искуситель просчитал нас на шаг вперёд: пока мы караулили телефон, этот ублюдок уже всё сделал. Чонгук закрыл за собой тяжёлую дверь, отсекая гул коридора. Шагнув к секционному столу, он бросил быстрый взгляд на синюшную кожу трупа и на ровные, почти хирургические края буквы. Внутри него всё сжалось от понимания: Искуситель действительно играл с ними вдолгую. — Меняйте, если хотите, господин Пак, — сухо ответил Чонгук, остановившись у противоположного края стола. Голос прозвучал хрипло, но твёрдо. — Но факты говорят о том, что убийца не менял свой план ни на йоту. Чимин лениво прошёлся вдоль стола, шурша подошвами дорогих туфель по кафельному полу. Он остановился напротив инспектора, и в его прищуренных глазах блеснул опасный, оценивающий огонёк. — Разгадать? Какая проницательность, — Чимин сложил руки на груди, слегка наклонив голову. — Только вот пока ты разгадываешь кроссворды, Чонгук-а, этот психопат готовит финал. Труп мариновался в море шесть дней. Это значит, что следующая жертва, на которой он вырежет очередную букву, возможно, уже ходит по этим улицам. Или... сидит в одном из старых деревянных домов, зашторив окна по твоему приказу. Чонгук даже не моргнул, удерживая прямой, ледяной взгляд Пака, хотя внутри от упоминания Тэхёна всё сильнее натягивалась невидимая струна. Столичный следователь бил точно в цель, методично нащупывая слабые места инспектора. — Ким Тэхён под охраной, — сухо отчеканил Чонгук. — Двое патрульных дежурят у дома. Если убийца сунется туда, его перехватят. — Перехватят? Какая уверенность, — Чимин брезгливо поморщился и повернулся к патологоанатому. — Доктор, подготовьте официальное заключение к двум часам дня. Мне нужны точные параметры лезвия: толщина, угол скоса, глубина проникновения при ударах в лёгкие и живот. Каждая мелочь. Медик молча кивнул и принялся заполнять журнал, скрипя ручкой по бумаге. Чимин снова повернулся к Чонгуку, и его слащавая маска вернулась на место с пугающей быстротой. Он подошёл почти вплотную, так, что Чонгук снова почувствовал этот приторный шлейф сандала, смешанный со стойким запахом формалина и соли. — Ну а мы с тобой, инспектор, возвращаемся в управление, — Пак лениво поправил воротник своего пальто. — Раз уж этот Искуситель так любит море, мы поднимем все отчёты по береговой линии, старым причалам и лодочным кооперативам. Кто-то ведь должен был видеть, как шесть дней назад тело сбрасывали в воду. *** Вечер Каннына окончательно утонул в ледяном, промозглом тумане. Фонари на улице, где стоял дом Тэхёна, горели через один, едва пробивая жёлтыми пятнами сырую темноту. Патрульный Кан Дохён тоскливо вздохнул, поглубже пряча подбородок в жёсткий воротник форменной куртки. Напарник ушёл к машине «погреться и проверить рацию», оставив его одного на один с глухим переулком, ведущим к пустырю. Чонгук приказал не спускать глаз с дома, но Дохён, честно говоря, больше боролся со сном и ледяным ветром с побережья, чем высматривал маньяка. Вдруг на самой границе видимости, там, где заканчивался забор соседнего участка, мелькнула тень. Дохён подобрался. Сердце глухо стукнуло в рёбра. Фигура двигалась странно — быстро, рвано, почти бесшумно, ныряя в неосвещённый проулок между домами. Для обычного прохожего было слишком поздно, для Искусителя — слишком неосторожно. — Эй, стоять! Полиция! — негромко, но резко крикнул Дохён, срываясь с места. Рука автоматически легла на рацию на груди. Он побежал вглубь тёмного переулка, где под ногами хлюпала замёрзшая грязь. Фигура впереди даже не пыталась бежать — она просто шла угловатым, ломаным шагом, словно приманивая патрульного за собой. Дохён завернул за угол деревянного сарая и выхватил фонарь. Яркий луч разрезал темноту и упёрся прямо в лицо неизвестного. Патрульный замер, так и не нажав кнопку тангенты. Перед ним стоял Чхве Сынгиль. Но это был не тот парень, которого Дохён помнил. Сынгиль выглядел жутко: капюшон куртки откинут, сожжённые порошком волосы грязными прядями липли ко лбу, лицо осунулось и побледнело, а ввалившиеся глаза лихорадочно блестели в луче фонаря. Этот взгляд — дикий, незафиксированный, абсолютно безумный — заставил Дохёна сделать шаг назад. Сынгиль тяжело, хрипло дышал, а его губы подрагивали в какой-то изломанной, конвульсивной ухмылке. Дохён судорожно вскинул рацию к губам: — Центральный, это третий, у меня здесь... Договорить он не успел. Сынгиль рванулся вперёд с неожиданной, звериной скоростью. Он не вытащил нож — он просто мёртвой хваткой вцепился в запястье Дохёна, с силой опуская его руку с рацией вниз. Сила в его пальцах была неестественно пугающей. — Тихо, тихо, офицер... Не надо шуметь, — прохрипел Сынгиль, приближая своё лицо почти вплотную. От него пахло дешёвым табаком, сыростью и чем-то химическим, едким. — Не порть финал. Мы ведь оба хотим, чтобы всё закончилось правильно? — Сынгиль, назад! Я буду стрелять! — припугнул Дохён, хотя спиной уже упёрся в холодную стену сарая. Вместо ответа Сынгиль медленно опустил на землю тяжёлую, объёмную спортивную сумку, которую до этого держал в левой руке. Молния с противным металлическим звуком поползла в сторону. Сынгиль пинком раздвинул плотную ткань. Луч фонаря Дохёна дрогнул и упал внутрь сумки. Она была доверху, плотными кирпичами, забита пачками крупных купюр. Там было столько денег, сколько патрульный в Канныне не заработал бы и за десять лет безупречной службы. — Это тебе, — безумно улыбаясь, прошептал Сынгиль, и в его глазах отразился жёлтый свет фонаря. — За маленькую услугу. Ты меня не видел, а через два часа ты скажешь Чонгуку, что проверил восточный сектор, и там было пусто. Всего один отчёт, офицер Кан. И ты сможешь уехать из этого проклятого города навсегда. Дохён смотрел на ровные ряды банковских лент на пачках денег, и в его голове поднялась паника. Сынгиль, сумасшедший Сынгиль, не мог достать такие деньги сам. За его спиной, скорее всего, стоял кто-то очень влиятельный. Кто-то, у кого были ресурсы, чтобы покупать полицию и методично уничтожать людей, выстраивая из их тел страшные слова. — Кто... кто тебе их дал? — севшим голосом спросил Дохён, глядя в безумные глаза Сынгиля. Сынгиль глухо, клокочуще рассмеялся, и этот смех в пустом тёмном переулке прозвучал по-настоящему жутко. Он наклонился ещё ближе, так что Дохён почувствовал его рваное, горячее дыхание. — Откуда? Из моего личного сейфа, офицер, — Сынгиль судорожно дёрнул головой, и его безумный взгляд на секунду метнулся к зашторенным окнам дома Тэхёна, после чего снова намертво впился в патрульного. — Там хватит не просто на твоё молчание. Там достаточно денег, чтобы ты не просто закрывал глаза, а помогал мне. Слышишь? Содействовал. Дохён сглотнул, не в силах отвести взгляд от открытой сумки. Тяжёлые пачки купюр словно давили на него своим весом даже на расстоянии. — Помогал... в чём? — сипло выдавил он. — В содействии, Дохён-а, в содействии, — Сынгиль ласково, почти по-приятельски похлопал патрульного по плечу, но пальцы его при этом оставались твёрдыми как стальные штыри. — Если нужно будет привезти что-то или увести патруль в другую сторону, когда моему холсту потребуется фиолетовый колер. Не бойся. Я всё просчитал. Сынгиль заглядывал в глаза патрульному, ожидая любой реакции, кроме ступора. — Если тебя прижмёт Чонгук или этот сеульский выскочка... я тебя отмажу. Из этих же денег пойдёт такая взятка наверх, в окружное управление, что любое дело против тебя закроют за сутки. Тебя выведут чистым, понимаешь? Спишут на халатность, переведут в другой город с повышением. Деньги открывают любые двери, Дохён-а, даже генеральские. Сынгиль резко выпрямился, и его лицо снова приняло дёрганое, лихорадочное выражение. Он носком ботинка пододвинул сумку прямо к ногам Дохёна. — Бери. Бери и думай быстрее, пока твой напарник не допил свой чёртов кофе. Либо ты помогаешь мне и становишься богачом, которому закон не писан, либо... — Сынгиль замолчал, и его улыбка мгновенно погасла, оставив на лице маску глухой, животной угрозы. — Либо ты встретишься с моим лезвием прямо сейчас и инспектор завтра найдёт на твоей шее новую букву. Дохён перевёл взгляд с безумных глаз Сынгиля на сумку с деньгами. Рация на груди тихо шипела статическими помехами. Выбор нужно было делать прямо сейчас, в этой холодной каннынской грязи. Дохён замер, парализованный страхом и тяжестью этого выбора. В его ушах стоял стук собственного сердца, а перед глазами — манящие, аккуратные пачки купюр, которые могли перечеркнуть всю его серую, нищую жизнь в этом забытом богом Канныне. Но прямо перед ним стоял Сынгиль, чьё лихорадочное дыхание и безумный оскал не оставляли сомнений: этот человек перешагнёт через его труп и даже не заметит. Рация на груди снова коротко хрипнула, сквозь помехи прорезался сонный голос напарника: — Третий, я закончил. Ты где там ходишь? Возвращайся к машине, Чонгук требовал доклад каждые полчаса. Сынгиль медленно опустил взгляд на рацию, затем снова посмотрел на Дохёна. Его рука, всё ещё сжимавшая запястье патрульного, едва заметно дрогнула, а пальцы напряглись, готовые в любой момент рвануть к карману куртки, где наверняка пряталось то самое тонкое хирургическое лезвие. Дохён судорожно глотнул воздух, чувствуя, как по спине катится ледяной пот. — Я... я понял, — сипло, едва разлепляя сухие губы, выдавил патрульный. Он заставил себя поднять свободную руку и медленно, осторожно нажал на кнопку тангенты. — Первый, это третий. Всё чисто. Проверил восточный сектор, тут пусто. Возвращаюсь к машине. На том конце послышался короткий щелчок отбоя. Улыбка Сынгиля вернулась на место — широкая, уродливая, обнажающая зубы. Он медленно, по одному пальцу, разжал свою мёртвую хватку на руке Дохёна и сделал шаг назад, растворяясь в густой тени сарая. — Умный мальчик, Дохён, — прошептал он из темноты. — Забирай подарок и помни: теперь мы в одной лодке. Если Чонгук что-то узнает, ты пойдёшь на дно первым. Дохён, едва дыша, наклонился, подхватил тяжёлые ручки спортивной сумки и судорожно застегнул молнию. Деньги казались неподъёмными, словно внутри лежали не бумажные купюры, а свинец. Быстро закинув сумку за спину, патрульный, не оборачиваясь, почти бегом бросился назад к освещённой улице, прочь из этого удушливого, промёрзшего переулка. Назад дороги действительно больше не было. А Сынгиль так и остался стоять в густой, липкой тени, глядя вслед сбежавшему полицейскому. Его безумный взгляд скользнул выше — туда, где на втором этаже старого дома Тэхёна за плотными шторами горел слабый, беззащитный свет. Сынгиль судорожно выдохнул, и его пальцы в кармане куртки нежно, почти любовно погладили холодную сталь лезвия. Спектакль продолжался, сцена была полностью готова, и до финала, который он так тщательно выстраивал для Ким Тэхёна, оставалось совсем немного.