touch me, if u can

«She said it’s been bad all along»

Январская буря планомерно и безжалостно стирала Каннын с лица земли, затягивая пустынные улицы в глухой, сплошной кокон из белого шума и летящей поперек дорог изморози. Мир вокруг сузился до расстояния вытянутой руки. Тэхён шёл наослеп, почти механически переставляя ноги и по колено увязая в свежих, рыхлых сугробах, которые еще не успела примять ни одна живая душа. Зимний воздух, пропитанный солью близкого шторма, казался жидким стеклом. С каждым медленным вдохом мороз словно мелкими, раскаленными иголками пощипывал изнутри ноздри, пробирался в лёгкие и заставлял парня болезненно сощуриться. Защищаясь от этого удушающего холода, он глубже втянул голову в плечи и практически полностью зарылся лицом в жёсткий, обледеневший ворот куртки, пытаясь удержать у кожи последнее, стремительно остывающее тепло собственного дыхания. Острые, наотмашь бьющие порывы ветра то и дело швыряли в глаза колкую ледяную крошку, но Тэхён едва ли замечал это физическое неудобство. Внутри него, выжигая всё живое, стояла плотная, звенящая тишина — тот самый ментальный штиль, который всегда накрывал его после самых страшных откровений. Мысли текли медленно, тяжело, как замерзающая ртуть. В голове до сих пор эхом перекатывались обрывки их разговора в мастерской, разбиваясь о глухой, монотонный хруст снега под подошвами его тяжелых ботинок. Каждый шаг отдалял его от огромного, промерзшего дома. Тэхён уходил всё дальше, отчетливо понимая, что оставил инспектора Чона один на один не просто с измазанным подрамником, а с абсолютным, неприкрытым безумием. С холстом, который, возможно, только что окончательно и бесповоротно разрушил всё, во что этот правильный столичный коп так отчаянно пытался верить. Он держал курс куда-то в сторону центра города, хотя внутренне абсолютно не понимал, зачем совершает этот путь. Каннын оставался для него чужим, топографически слепым пятном; за все эти годы Ким так и не смог запомнить ни одного людного места — ни адресов сетевых кафе, ни расположения городской библиотеки. Единственным островком на его личной карте была старая кофейня недалеко от дома, да и та существовала в его сознании лишь потому, что её вывеска ежедневно мозолила глаза по пути к морю.

«Если вам одиноко, не пытайтесь справляться с этим в одиночку — попробуйте зарегистрироваться на сайте знакомств или завяжите ни к чему не обязывающую беседу с кем-то в социальных сетях».

Эта строчка всплыла в памяти сама собой. Тэхён наткнулся на неё несколько дней назад, лениво листая какую-то психологическую колонку в сети. Статья была насквозь бредовой, поверхностной и состоящей из одних сплошных, глупых противоречий, которые здоровые люди почему-то принимали за спасительные догмы.

«Если одиноко, не пытайтесь справиться с этим в одиночку».

Тэхён мысленно повторил эту фразу, и на его бледных губах, скрытых за высоким воротом куртки, прорезалась короткая, полная желчи усмешка. Какая гениальная и одновременно непроходимо тупая мысль. Общество, штампующее подобные советы, казалось ему сборищем слепцов.  Как можно объяснить им, что для человека с выжженной, пограничной пустыней внутри само присутствие других людей — это не лекарство, а лишь более острый способ почувствовать свою изоляцию?  Хитори.  Абсолютное, эталонное одиночество, которое не лечится пустыми диалогами в сети или суррогатным теплом случайных встреч. Ты либо замерзаешь в нём один, либо утягиваешь за собой на дно того единственного, кто опрометчиво решил протянуть тебе руку. Такого, как Чонгук. Тэхён медленно поднял голову, выныривая из вязкого оцепенения собственных мыслей, чтобы хотя бы опознать местность, в которой он находился. Взгляд наткнулся на абсолютно чужие, смазанные метелью контуры. Странные, вытянутые вверх дома давили безликостью, незнакомая улица казалась бесконечным серым коридором, на котором не было ни одной скамьи, да и людей вокруг, в общем-то, не наблюдалось — город словно вымер под натиском стихии. Он даже не успел осознать, в какую глухую часть Каннына его занесло, пока среди монотонной массы бетонных стен не зацепился за небольшую дверь. Она разительно выбивалась из общей серости. В ней не было ничего кричащего, никакой аляповатой неоновой вывески с громким, пошлым названием — самая обыкновенная, строгая дверь, по тёмному дереву которой вились тоненькие, едва заметные золотые узоры. В тусклом свете дня они тихо мерцали, напоминая переливающиеся, искусно переплетённые лилии. Тэхён ненадолго замер, чувствуя, как внутри зарождается странный, почти осязаемый импульс. Ноги сами, словно лишённые его собственной воли, начали медленно подводить его к этому входу. Он двигался как лунатик, абсолютно не обращая внимания на окружающий мир, и даже не вздрогнул, когда сбоку, разрезая снежную пелену, с визгом тормозов вылетела какая-то машина. Автомобиль едва не задел его крылом, обдав вихрем грязного снега, а водитель яростно, до хрипа вдавил кнопку сигнала, проклиная сумасшедшего пешехода. Но Ким не слушал. И не слышал. Оглушительный звук гудка прошёл сквозь его сознание чистым белым шумом, не оставив и следа. Его необъяснимо, с пугающей, магнетической силой потянуло именно к этой двери — и ему было абсолютно всё равно, что именно скрывается за ней. Тэхён потянул на себя тяжёлую ручку.  Дверь поддалась на удивление плавно, без единого скрипа, и в лицо парню тут же ударил плотный, непривычно сухой воздух, пропитанный странным, почти осязаемым коктейлем запахов. Здесь остро пахло машинным маслом, оружейной смазкой, жжёной окалиной и горьким, едва уловимым ароматом старого древесного угля. Шагнув внутрь, Ким спиной почувствовал, как дверь за ним закрылась, мгновенно отсекая свист январской бури и глухой рокот далёких машин. Мир снаружи перестал существовать. Пространство, в котором он оказался, было небольшим и затенённым. Вдоль стен тянулись массивные, потемневшие от времени деревянные стеллажи, до отказа забитые металлическими заготовками, тисками, старыми шлифовальными кругами и ящиками со странными, длинными инструментами. Под потолком тускло горела единственная лампа в жестяном абажуре, бросая длинные, уродливые тени на грубо обтёсанный пол. Это место выглядело как оживший чертёж из его собственной папки — мастерская, где время застыло несколько десятков лет назад. В самом дальнем углу комнаты, у низкого верстака, спиной к вошедшему сидел мужчина. Его широкие плечи были покрыты плотным кожаным фартуком, сплошь покрытым тёмными пятнами и подпалинами. В тишине раздавался мерный, скрежещущий звук: мужчина вручную, не торопясь, правил наждачным бруском длинную полосу тускло поблёскивающей стали. Тэхён замер посреди комнаты, не наваживаясь сделать новый шаг. Его пальцы внутри карманов куртки судорожно сжались в кулаки.  Накатившее чувство дежавю было настолько сильным, что дышать снова стало тяжело — точно так же, как в его ночном кошмаре или в те моменты, когда пограничный хаос в голове начинал путать вымысел с реальностью. Мужчина за верстаком не оборачивался, продолжая размеренно водить бруском по металлу, но его низкий, прокуренный голос прозвучал в тишине на удивление отчётливо: — Заказ будет готов только к концу недели, инспектор. Я же просил не приходить раньше времени. Тэхён на секунду перестал дышать. Логика детектива Чона, которая ещё какое-то время назад казалась Киму чужой и ненужной, сейчас сама собой выстроилась в его голове в одну прямую, леденящую кровь линию. Этот человек принял его за Чонгука. Значит, Чонгук уже был здесь? Или искал это место? И о каком заказе говорил старый кузнец? Тэхён медленно вытащил руки из карманов и сделал шаг вперёд, выходя на тусклый свет лампы. Ворот его куртки соскользнул вниз, обнажая бледную шею и растрёпанные светлые волосы. — Я не инспектор, — тихо, но твёрдо произнёс Ким. Скрежет металла о брусок мгновенно прекратился. Тишина в мастерской стала звенящей.  Мужчина за верстаком медленно, со скрипом повернул голову. Когда его тяжёлый взгляд упал на лицо Тэхёна, старик замер, и звенящая тишина мастерской, казалось, стала еще плотнее. Для этой глухой, Богом забытой окраины Каннына его внешность выглядела почти чужеродно. Это был мужчина европейского типа, чьи черты лица, несмотря на почтенный возраст и покрывавшие лоб глубокие морщины, сохранили породистую, аристократичную аккуратность.  Вросшие в кожу угольная пыль и металлическая стружка не могли скрыть правильных пропорций: высокий лоб, прямой нос и резко очерченные, словно высеченные из камня тонкие скулы.  Его сухой силуэт и эти острые линии лица странным образом перекликались с характером его работы — в нем самом угадывалось что-то от холодного оружия. Редкие, тронутые сединой светло-русые волосы были небрежно зачесаны назад, а из-под кустистых, нависших бровей на Тэхёна смотрели выцветшие, но пугающе зоркие голубые глаза, напоминавшие треснувший зимний лёд. Пальцы незнакомца, удерживающие стальную полосу, едва заметно дрогнули. Старый мастер медленно отложил наждачный брусок в сторону, и тот с глухим деревянным стуком опустился на верстак. Мужчина не отводил взгляда от застывшего у порога парня. В его голубых глазах не было страха, но в них промелькнуло нечто иное — узнавание, смешанное с глухим, давно похороненным удивлением. Он словно смотрел не на живого человека, а на оживший призрак, который восстал из небытия прямо посреди его заброшенной кузницы. — Надо же, — негромко, с едва заметным, непривычным для здешних мест акцентом произнес старик. Его голос, сухой и шуршащий, как наждачная бумага, заставил Тэхёна внутренне поджаться. — Я думал, этот город окончательно переварил и стёр всё, что осталось от Ким Мёнсу. Но ты… ты его точная копия. Только глаза матери — такие же больные и ищущие то, чего нет. Тэхён почувствовал, как пальцы на ногах мгновенно онемели — и дело было вовсе не в морском морозе, оставшемся за дверью.  Одиночество, которое он так тщательно выстраивал вокруг себя как защитный барьер, только что треснуло по швам от одного лишь упоминания имени отца. Прошлое, от которого он бежал по сугробам, не просто ждало его здесь — оно сидело за верстаком и держало в руках необработанную сталь. — Откуда вы знаете моего отца? — Тэхён не узнал собственный голос. Он прозвучал плоско, безжизненно, вылетев изо рта вместе с тонкой струйкой белесого пара. Старик коротко, сухо усмехнулся. Он медленно поднялся со своего табурета, и кожаный фартук глухо зашуршал, собираясь тяжёлыми, жёсткими складками. Мужчина оказался высоким, жилистыми, с неестественно прямой для его возраста спиной. — Весь Каннын знал твоего отца, мальчик. Тот, кто умеет пускать кровь, всегда ищет того, кто умеет ковать для этого инструмент, — Александр подошёл к стойке, вытер огромные, покрытые мозолями ладони о кусок грязной ветоши и бросил её на верстак. — Мёнсу частенько захаживал ко мне в эту дверь, но он никогда ничего у меня не заказывал. Он брал только материалы: редкие сплавы, высокоуглеродистую сталь, присадки. Гордый был. Всё твердил, что лучшую вещь мужчина должен сделать своими руками, в своей мастерской и, насколько я знаю, ту проклятую сталь по эскизу твоей матери он ковал сам. Вместе с тобой, когда ты был ещё мал. Он повернулся к Тэхёну всем корпусом, и свет от жестяного абажура резко подчеркнул острые, европейские черты его лица. Голубые глаза за занавесью русых ресниц сузились. — Пару дней назад столичный инспектор Чон принёс мне архивную фотографию ножа Каннынского Искусителя. Спрашивал, моё ли клеймо на обухе, — Александр сделал паузу, внимательно всматриваясь в бледное лицо парня. — Нож Искусителя — это хорошая, грубая работа, но это не то, что вы ковали с отцом дома. Оружие Искусителя другое. Изгиб лезвия, балансировка... это два совершенно разных ножа, Тэхён. Тот, столичный, делал Мёнсу, но не тот, которым режут тела. Тэхён почувствовал, как пол под ногами начинает медленно крениться в сторону.  Чонгук.  Значит, Чонгук копал под него с самого начала, по крупицам собирая это проклятое прошлое, пока сам Тэхён прятался в своей пограничной амнезии. Но если ножи разные... почему чертёж отцовской стали лежал у него в папке, а Чонгук ищет сходство? — Но инспектор Чон уверен, что между ними есть связь, — жёстко продолжил Александр, и его аккуратные, хищные губы сжались в тонкую линию. — Он заказал у меня точную копию и принёс мне другой эскиз — чертёж, с этими безумными металлическими лозами на рукояти. Сказал, что это нужно для следственного эксперимента, чтобы выманить подражателя. Александр указал подбородком на тусклую полосу стали, которую только что правил на верстаке. — Иронично, не правда ли? Инспектор заставил меня воссоздать, наверное, нож твоего отца. Инструмент, который ты держал в руках в детстве. Тэхён смотрел на необработанный кусок металла на столе, и в его сознании, ломая последние барьеры, вспыхнула картина из его собственного свежего холста. Портрет начальника полиции. Кровавые мазки. И этот самый нож, с лозами, опускающийся вниз. Ловушка, о которой Тэхён предупреждал Чонгука, собиралась сама собой, и Чонгук сознательно шёл в её эпицентр, заказывая сталь, принадлежащую семье Ким. — Зачем Чонгуку копия нашего ножа?.. — прошептал Тэхён, пятясь назад, ближе к двери, украшенной золотыми лилиями. — Спроси его сам, — сухо ответил старик, возвращаясь к верстаку. — Он должен забрать готовую работу на днях. Если, конечно, доживёт до этого момента в твоём проклятом доме. Слова Александра вонзились в сознание Тэхёна подобно осколкам того самого колотого льда, что бился сейчас в стёкла кузницы. Внутренний маятник, и без того раскачанный до предела разговором в мастерской и жутким холстом, сорвался с петель. Тэхён занервничал. Ощущение мнимого контроля, которое он так отчаянно пытался удерживать, рассыпалось. Его пальцы, до этого неподвижно висевшие вдоль тела, крупно, неуправляемо задрожали, и он поспешно спрятал их в карманы куртки, пытаясь унять эту предательскую физическую слабость. В голове сумасшедшим, вытаптывающим остатки здравого смысла табуном понеслись панические мысли: «Нет, только не это. Он не должен был…» Хаотичный поток чужих имён, старых чертежей и предсмертных мазков масла на картине оборвался резко, будто под ударом топора. Тэхён вскинул голову, и его лицо, искажённое затмившими разум эмоциями, побледнело ещё сильнее. — Это не принадлежало моему отцу, — глухо, срываясь на злой, испуганный шёпот, бросил он напоследок ошеломлённому мастеру. Тэхён резко развернулся и, не дожидаясь ответа, рванул на себя тяжёлую ручку. Он буквально вылетел наружу, мгновенно скрываясь за дверью с золотыми лилиями и с ходу врезаясь лицом в колючий, обжигающий воздух морозной улицы. Метель тут же принялась слепить его, швыряя в глаза пригоршни белой крупы, но парень упрямо шёл вперёд, ведомый одной лишь паникой. Если бы он смотрел под ноги, если бы обращал внимание на серое марево Каннына по сторонам, он точно бы заметил приближающийся силуэт. Он бы ни за что не столкнулся ни с кем на этой глухой, абсолютно пустой ещё минуту назад дороге. Но Тэхён не смотрел. В следующую секунду он со всего размаху врезался в чьё-то жёсткое плечо. Удар вышел хлёстким. Из-за обледенелого, покрытого скользкой коркой асфальта Тэхён потерял опору — ноги предательски разъехались, и он начал заваливаться назад, увлекая за собой ворох поднятого ветром снега. Незнакомец среагировал довольно быстро: его рука резко выбросилась вперёд, пальцы вцепились в ткань чужой куртки, пытаясь удержать, спасти от падения.  Не удержав равновесия на коварном льду, парень потянулся следом, и они оба с глухим стуком повалились прямо в рыхлый сугроб. Холодный снег за шиворот, хлёсткий удар ветра и чужая, тяжёлая масса тела сверху на секунду выбили из лёгких воздух. Если бы Тэхён не был настолько оглушён и осязаем всем происходящим вокруг, если бы его реальность не была настолько болезненной и острой, он бы точно подумал, что это судьба. Что это идеальный, до тошноты выверенный кадр из какого-нибудь романтического фильма, дорамы или дешёвой книги, где люди, предначертанные друг другу вселенной, встречаются именно в столь абсурдной, клишированной и заранее прописанной автором ситуации.  На мгновение мир замер, оставив только свист ветра и чужое прерывистое дыхание прямо над его лицом. Незнакомец чертыхнулся, упираясь ладонями в снег по обе стороны от головы Тэхёна, чтобы перенести свой вес и не раздавить его окончательно. Снежная пыль, поднятая их падением, медленно оседала на бледную кожу Кима, тая от тепла его лихорадочного дыхания. Тэхён заставил себя открыть глаза. Незнакомец находился так близко, что его лицо занимало весь обзор, заслоняя собой блёклое зимнее небо. Ким замер, и его сердце, до этого бешено колотившееся от паники, на секунду замедлилось. Из-под натянутой на лоб тёмной вязаной шапки на него смотрели точно такие же голубые глаза, как у старого мастера за дверью кузницы. Этот взгляд — пронзительный, льдистый, напоминающий треснувший зимний доспех — обладал той же пугающей, зоркой прямотой. В полумраке метели эти глаза казались двумя осколками одного и того же зеркала, которое Тэхён только что оставил позади себя у верстака. Острые, породистые черты лица парня, его аккуратный, прямой нос и резко очерченные скулы завершали это поразительное, почти мистическое сходство. Незнакомец тяжело дышал; из его приоткрытых губ вырывались густые клубы белого пара, смешиваясь с дыханием самого Тэхёна. На долю секунды в этих голубых глазах отразилось чистое, неподдельное замешательство, когда он опустил взгляд на растрёпанные светлые волосы Кима и его испачканные краской пальцы, судорожно вцепившиеся в чужую куртку. Вся эта сцена, застывшая посреди пустой, занесённой бурей улицы Каннына, продолжала казаться Тэхёну чьим-то извращённым, затянувшимся сценарным наброском. — Ты в порядке? — голос парня провучал низко и удивлённо, разбивая звенящее оцепенение. Он начал медленно подниматься, протягивая Тэхёну руку в плотной рабочей перчатке, чтобы помочь встать из сугроба. — Смотреть надо, куда летишь. В такую погоду здесь легко шею сломать. Парень не спешил разжимать пальцы, помогая Тэхёну подняться. Напротив, он замер, засматриваясь на художника значительно дольше, чем того требовали приличия или обычная вежливость при случайном столкновении. Его льдисто-голубые глаза медленно, с каким-то неосознанным, почти осязаемым интересом сканировали бледное лицо Кима, задерживаясь на растрёпанных светлых прядях и тонких, подрагивающих от холода губах. Да и что там скрывать — Тэхён ответил ему точно таким же долгим, застывшим взглядом. Они лежали посреди сугробов, словно два случайных мазка на абсолютно белом холсте, неспособные отвернуться. Причина этой секундной заминки крылась в чужеродной, ломающей привычные рамки Каннына внешности незнакомца. Он явно был метисом. В его облике удивительным, завораживающим образом переплелись две разные крови.  Острая, породистая европейская лепка лица — высокий лоб, прямой нос и эти невероятные, прозрачно-голубые глаза, доставшиеся от отца-кузнеца, — мягко сочеталась с восточным разрезом век и едва уловимой, азиатской пластикой движений. Эта дуальность делала его лицо магнетическим, кинематографичным, заставляя Тэхёна, привыкшего оценивать мир через призму линий и пропорций, внутренне затаить дыхание. Парень первым нарушил затянувшееся молчание, хотя его взгляд по-прежнему оставался прикованным к Киму. Он слегка тряхнул головой, сбрасывая налипший на шапку снег, и его рука в рабочей перчатке чуть сильнее сжала ладонь Тэхёна, возвращая того в реальность. — Ты весь дрожишь, — негромко заметил незнакомец, и в его низком голосе, лишённом отцовского акцента, прорезались странные, тёплые нотки. — Зашёл бы обратно и погрелся. Отец как раз чайник собирался ставить. При упоминании отца и кузницы ментальный туман в голове Тэхёна мгновенно рассеялся, уступая место прежней, леденящей кровь панике.  Чертёж ножа, копия, заказанная Чонгуком, картина в мастерской — всё это лавиной вернулось назад.  Спасительная иллюзия кинематографичной встречи разбилась о суровую реальность. — Мне нужно идти, — глухо выдохнул Тэхён. Он резко, почти испуганно выдернул свою руку из чужого захвата и, сделав два шага назад, едва не поскользнулся снова. Секунды не прошло, как он быстро пошёл прочь по занесённой улице, даже не обернувшись. Незнакомец остался стоять на коленях в снегу у двери с золотыми лилиями, молча провожая взглядом его удаляющийся в белой круговерти силуэт. Тэхён бежал, не разбирая дороги. Метель хлестала по лицу, стирала границы между тротуаром и проезжей частью, но он упорно продвигался вперёд, пока чужая, странная улица наконец не сменилась более знакомыми очертаниями. Ноги сами вынесли его к спасительному ориентиру — к той самой маленькой кофейне неподалёку от его дома. Он толкнул дверь, и звякнувший над головой колокольчик показался Тэхёну оглушительным. Внутри было тепло, пахло приятными кофейными зёрнами и корицей. За стойкой никого не было, а редкие посетители даже не подняли голов. Ким скользнул в самый дальний, тёмный угол у промёрзлого окна и практически упал на стул, тяжело, со свистом дыша. Руки продолжали крупно дрожать. Он сцепил пальцы в замок, до боли вжимая ногти в кожу, чтобы хоть как-то вернуть голове холодное сознание. «Он — это я, Чонгук. Тот я, который потерялся в двенадцать лет». Зачем он наговорил инспектору этого бреда в мастерской? Зачем позволил своей двоичной пустоте говорить вместо фактов?  Чонгук ведь детектив. Он цепляется за каждое слово, за каждую деталь. А теперь ещё и этот чертёж ножа… И копия. Мысль о том, что Чонгук сознательно, тайно от всех заказал у Александра воссоздание оружия Ким Мёнсу, жгла изнутри почище антарктического мороза.  Инспектор не просто расследовал дело — он конструировал ловушку.  Он собирался устроить следственный эксперимент, используя сталь, которая принадлежала семье Ким. Он хотел выманить подражателя на то, что должно было срезонировать с больной памятью Тэхёна. «Ты до сих пор не понял? На самом деле ты просто раскапываешь мою могилу…» Тэхён уткнулся лбом в холодное стекло окна. За окном сквозь белую пелену метели медленно, словно в замедленной съёмке, проезжали редкие машины.  Город жил своей жизнью, пока внутри Кима рушились последние тектонические плиты его рассудка.  Он вспомнил жуткий, сочный холст, оставленный в мастерской. Лицо начальника полиции, разорванное агрессивными мазками масла. Чёрный силуэт ножа с металлическими лозами. Это предчувствие или его собственное, рвущееся наружу безумие? Если Чонгук заберёт этот нож у Александра, если эта сталь вернётся в их пространство… Кошмар из гостиной перестанет быть просто сном.  Тэхён кожей чувствовал, как петля, которую они затягивали вместе последние две недели, сошлась на их шеях до упора. И самое страшное — он больше не хотел бежать от Чонгука. Он хотел вернуться в тот холодный дом, вцепиться в его душу и умолять остановить этот эксперимент, пока Каннын окончательно не захлебнулся в новой крови. Дверь с золотыми лилиями снова распахнулась, впуская в помещение порцию ледяного воздуха и шлейф мокрого снега. Сын Александра быстро зашёл внутрь, тяжело дыша; его плечи и шапка были насквозь мокрыми от тающей крупы. Он резко захлопнул за собой дверь, словно отрезая этот странный эпизод на улице от полумрака мастерской, и стянул перчатки, бросив их на ближайшую полку к металлическим заготовкам. В его движениях сквозила явная, нетипичная для него взбудораженность. Старик даже не поднял головы от верстака, продолжая методично перебирать инструменты, но его острый слух уловил сбитый ритм дыхания парня. — Ты долго, — сухо заметил Александр, не оборачиваясь. — Машина у ворот стояла, я думал, ты уже разгрузил сплавы. — Отец, — парень подошёл ближе, игнорируя упрёк. Он запустил пятерню в свои шатеновые волосы, взъерошив их, и уставился на полосу стали, лежащую на столе. — Кто это был? Тот парень, который только что вылетел отсюда как сумасшедший. Александр медленно отложил напильник. Металлический стук прозвучал в тишине комнаты предупреждающе остро. Старик развернулся на табурете, и его выцветшие глаза вонзились в лицо сына. — Он сбил меня с ног, — продолжил парень, не дожидаясь ответа. — Мы упали в сугроб. Я хотел его придержать, а он… он смотрел на меня так, будто увидел покойника. Кто он? Александр несколько секунд молчал, разглядывая взволнованное лицо сына. На аккуратных, острых чертах парня сейчас читался слишком живой, опасный интерес — тот самый, который в Канныне обычно не доводил до добра. — Это Ким Тэхён, — коротко ответил старик, и его голос прозвучал как сухой щелчок затвора. — Сын Мёнсу. Парень едва заметно нахмурился, переводя взгляд с отца на чертёж ножа с металлическими лозами, приколотый к стене над верстаком. Имя Ким Мёнсу в их доме всплывало редко, но всегда ассоциировалось с тяжёлыми временами и проклятыми изделиями. — Тот самый мальчишка? — тихо переспросил метис, и в его голубых глазах промелькнула искра понимания. — Который остался один после... — Да, — оборвал его Александр, поднимаясь с места. Он подошёл к сыну и тяжело опустил свою мозолистую ладонь ему на плечо, заставляя замолчать. — Тот самый. И если ты не хочешь, чтобы столичная полиция сделала тебя частью своего «эксперимента», забудь этот взгляд. Этот парень ходит по краю могилы, и все, кто окажется слишком близко, полетят туда вслед за ним. Займись делом. Нам нужно закончить этот заказ для инспектора Чона.

𐤀 𐤀 𐤀 𐤀 𐤀

Прошли два дня. В мастерской Александра время текло по своим законам, подчинённое монотонному ритму: глухому стуку молота, шипению раскалённого металла в масле и шуршанию наждачной бумаги. Для Луана Вентури эта рутина всегда была привычной гаванью, но теперь в его отточенных движениях появилось скрытое нетерпение. Пока отец занимался термообработкой, а Луан вручную шлифовал заготовки под новые резцы, между ними то и дело возникали короткие, рубленые диалоги. Вернее, расспросы, которые Луан пытался камуфлировать под дежурный интерес к старым клиентам кузницы. — Отец, а Мёнсу… он ведь тоже учил его ковать? — как бы между прочим спросил Луан, не отрывая взгляда от полируемой стали. — Того парня… Тэхёна. Александр, проверявший ровность обуха будущего ножа, даже не повернулся. — Учил. Ким таскал его сюда за материалами чуть ли не с пяти лет. Тэхён вечно сидел вон на том ящике в углу, с альбомом и карандашом. Рисовал всё, что видел. У него с детства была тяга к форме, но металл его не слушался — слишком хрупкие руки. Стоило отцу произнести эти скупые подробности, как у Луана внутри что-то встрепенулось. Его глаза на секунду загорелись тем самым живым, голодным блеском, который он так отчаянно пытался скрыть под полуопущенными веками. Перед глазами тут же встали растрёпанные светлые волосы, бледная кожа и испачканные в масле тонкие пальцы, которые он держал в своей руке всего пару дней назад. Спустя ещё несколько часов, когда они прервались на короткий обед и сухой кухонный чай, Луан снова нарушил тишину: — Ты сказал, он ходит по краю. Почему полиция крутится вокруг него, если Искуситель сидит за решёткой? Александр тяжело опустил кружку на деревянный стол. Его острые, европейские черты лица посуровели. Луан не знал всего, что происходило на самом деле. Ради его же безопасности. — Потому что Каннын — это болото, Луан. Старые грехи здесь не гниют, они консервируются. Инспектор Чон ищет того, кто подражает Искусителю здесь и сейчас, на воле. А сын Ким Мёнсу слишком идеально подходит на роль того, чья крыша могла поехать от старых воспоминаний. Чонгук копает глубоко — он думает, что этот мальчишка знает больше, чем говорит… или делает больше, чем помнит. Луан промолчал, но его пальцы крепче сжали край стола. Глаза снова лихорадочно блеснули. Вся эта история, окутанная мраком, кровью и чужим безумием, не пугала его — она притягивала с пугающей, магнетической силой. Ким Тэхён казался ему запертой комнатой в заброшенном доме, ключ от которой Александр зачем-то ковал прямо сейчас на своём верстаке. — Не лезь в это, Луан, — тихо, но с нажимом повторил старик, заметив этот блеск в глазах сына. — Завтра инспектор Чон приходит за готовой копией. Мы отдаём заказ, забираем деньги, и на этом наше участие в делах семьи Ким заканчивается. Понял меня? — Понял, — негромко отозвался Луан, глядя в окно, за которым продолжала бесноваться метель. Но внутренне он знал: если Ким Тэхён ещё хоть раз появится на этой улице, он его уже не отпустит. На следующий день метель улеглась, оставив после себя тяжёлое, налитое гневом небо и оглушительную, морозную тишину. В мастерской было непривычно светло от белого отсвета сугробов за окном. Луан Вентури стоял у верстака, методично обматывая готовую копию отцовского ножа Ким Тэхёна плотной вощёной бумагой. Металл был безупречен: тяжёлый, хищный, с идеально воссозданными стальными лозами, хватко оплетавшими рукоять. Луан намеренно затягивал процесс, раз за разом разглаживая пальцами грубую обёртку. Его уши были чутко настроены на любой шорох с улицы — он ждал. Ровно в назначенное время колокольчик над дверью звякнул, впуская в кузницу струю морозного воздуха. На пороге появился инспектор Чон Чонгук. Он выглядел уставшим, под глазами залегли темные тени, а воротник его форменной куртки был поднят, защищая шею от сквозняка. Взгляд следователя — цепкий, сканирующий — мгновенно прошёлся по затенённым углам мастерской, задержался на Александре, который стоял у горна, и наконец остановился на Луане. — День добрый, Александр, — Чонгук прошёл вглубь комнаты, и его тяжёлые армейские ботинки глухо застучали по деревянному полу. — Я за заказом. Старый мастер молча кивнул в сторону сына, показывая, что вся работа уже завершена. Луан медленно повернулся к инспектору. В его холодных глазах не было и капли того подобострастия, с которым здешние жители обычно встречали столичную полицию. Напротив, он рассматривал Чонгука с холодным, почти исследовательским интересом — ведь именно этот человек регулярно делил один дом с Ким Тэхёном. Именно он заставлял бледного художника дрожать от страха и паники. — Всё в точности по вашему эскизу, инспектор, — негромко произнёс Луан, протягивая свёрток. Его голос прозвучал удивительно ровно, но пальцы на бумаге чуть дрогнули. — Балансировка, вес, узор на рукояти. Всё воссоздано до мельчайших деталей. Чонгук принял нож, сразу же разрывая вощёную бумагу. Сталь тускло блеснула под жестяным абажуром лампы. Инспектор перехватил рукоять, взвесил оружие на ладони, пробуя баланс, и его губы тронула едва заметная, жёсткая усмешка. Этот инструмент был идеален для той ловушки, которую он готовил. — Прекрасная работа, — Чонгук вытащил из кармана конверт с деньгами и со стуком опустил его на верстак. — Канныну повезло, что здесь ещё остались мастера, способные повторить подобное. — Вы уверены, инспектор, что этот эксперимент стоит того? — вдруг спросил Луан, ловя на себе предупреждающе-тяжёлый взгляд отца со стороны горна. Но остановиться метис уже не мог. — Тот, для кого вы куёте эту копию… он может не выдержать встречи с ней. Чонгук замер, уже собираясь спрятать нож во внутренний карман. Он медленно перевёл свой тяжёлый, проницательный взгляд на Луана. В воздухе мастерской мгновенно сгустилось опасное напряжение. Два молодых человека стояли друг напротив друга, разделяемые верстаком и общими мыслями об одном и том же человеке. — Вы слишком много знаете для простого помощника кузнеца, — тихо, с опасной мягкостью в голосе ответил Чонгук. — Занимайтесь металлом, парень, а живыми людьми я займусь сам. Инспектор резко развернулся и направлялся к выходу. Луан провожал его спину пристальным, немигающим взглядом. Он знал, что этот нож сегодня же окажется в доме Тэхёна, и фитиль на этой пороховой бочке будет подожжён. Чонгук толкнул тяжёлую дверь, и колокольчик над головой звякнул на прощание, провожая его в морозную тишину улицы. Январский воздух после душной, пропахшей окалиной кузницы показался жидким льдом.  Инспектор поглубже вжал голову в воротник формы и пошёл вперёд, цепляясь взглядом за серые контуры занесённых снегом тротуаров. Он пришёл сюда пешком, нарочно оставив машину в падении нескольких кварталов отсюда, на людной магистрали, чтобы ни одна живая душа в управлении Каннына не заподозрила, чем именно занимается столичный следователь в своё личное время. Заказ неофициальной копии оружия — это прямой шаг за рамки должностных инструкций, и Чонгук слишком хорошо понимал, насколько высоки ставки. Изъятая из архива улика оставалась под замком, но эта новая, ещё пахнущая машинным маслом сталь в его внутреннем кармане была его личным козырем.  Или его личным безумием. Он двигался в сторону прибрежных домов, где сквозь пелену облаков уже угадывалась тёмная, рокочущая полоса зимнего моря. Шаг за шагом, сминая плотный наст, Чонгук прокручивал в голове слова этого странного парня-метиса из мастерской. «Тот, для кого вы куёте эту копию… он может не выдержать встречи с ней». Откуда у простого мальчишки столько уверенности? Что ещё скрывает эта чертовская кузница? Погружённый в свои мысли, Чонгук поравнялся с витриной закрытого на зиму сувенирного магазина. Тёмное, покрытое лёгкими морозными узорами стекло сработало как идеальное зеркало. Чонгук остановился на секунду, собираясь просто поправить сползающий шарф, но его взгляд намертво прирос к собственному отражению. Ладонь правой руки по-прежнему лежала во внутреннем кармане, судорожно сжимая рукоять, обёрнутую в остатки вощёной бумаги. Но напугало его не это. В отражении Чонгук увидел то, как неестественно, уродливо изменилась вся его осанка. Плечо, со стороны которого лежал нож, было судорожно приподнято, словно защищая грудную клетку; спина изогнулась в странной, хищной готовности к нападению, а вся фигура дышала гнетущей, затаённой агрессией. Это была не поза защищающегося полицейского. Это была ломаная, напряжённая пластика человека, который прятал под одеждой смерть и упивался этим. Его глаза за стеклом очков расширились от подступившего к горлу ужаса. Эта специфическая сжатость, это ломаное положение плеча и спины, выдающее человека, несущего в кармане приговор. Чонгук так долго изучал походку убийцы по старым отчётам, что теперь, увидев её на самом себе, почувствовал, как внутри всё заледенело. «Не может этого быть….» — пронеслось в голове оглушительным эхом. Неужели эта сталь обладала собственной, извращённой памятью? Или это сам Чонгук, пытаясь поймать подражателя, незаметно для самого себя переступил черту и начал превращаться в того, кого поклялся уничтожить? Он резко, силой выдернул руку из кармана, сбрасывая наваждение.  Плечи опустились, дыхание со свистом вырвалось изо рта. Чонгук судорожно огляделся по сторонам — улица была пуста, только ветер гонял позёмку по асфальту.  Сжав зубы до скрежета, он поправил манжеты рукавов и быстро пошёл дальше, почти побежал к прибрежным домам, пытаясь уйти от собственного отражения, которое всё ещё стояло перед его глазами. Чонгук шёл быстро, почти срываясь на бег, пока на горизонте наконец не показался заснеженный капот его гражданского автомобиля.  Машина стояла на обочине у серого сквера, и инспектор уже вытащил из кармана ключи, как вдруг его взгляд наткнулся на чужую фигуру. Прямо у водительской двери, зябко прижимаясь спиной к холодному металлу кузова, стоял Тэхён. Он не просто проходил мимо. Ким стоял здесь неподвижно, упрямо игнорируя бьющий в лицо ледяной ветер, словно караулил эту машину уже не первый десяток минут. Его светлые волосы растрепались, на ресницах застыли крупинки несмытого снега, а бледное лицо казалось прозрачным в серых сумерках. Чонгук замер в нескольких метрах от него, и в эту секунду весь его профессиональный, детективный взгляд, ещё секунду назад зацикленный на собственном уродливом отражении в витрине, намертво прирос к фигуре Тэхёна. Инспектор смотрел на осанку парня. На то, как неестественно было приподнято его правое плечо, как ломано и хищно изгибалась линия спины под курткой, создавая гнетущее ощущение затаённой, едва сдерживаемой угрозы. Это была та самая сжатость. Та самая специфическая, калечащая пластика человека, несущего под одеждой смерть. Точь-в-точь то, что Чонгук только что испуганно разглядывал на самом себе в тёмном стекле магазина. И то, что он неделями изучал по архивным снимкам. «Блять, только не это…» — мысленно выругался Чонгук, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Оглушительное, страшное осознание ударило в голову с такой силой, что в ушах зазвенело.  Мозг. Его собственный, хвалёный, рациональный мозг следователя просто отказывался замечать это раньше. Словно внутри стоял предохранитель, слепое пятно, которое Чонгук подсознательно выстроил вокруг Тэхёна за всё то время, что они переступали черту. Но психологический блок до последнего момента стирал, затушёвывал эту жуткую, ломаную линию его тела, не позволяя сопоставить её с пластикой убийцы.  До сегодняшнего дня. До этого чертовского ножа в кармане. Чонгук стоял неподвижно, поглощённый холодным, парализующим аналитизмом происходящего. Защитные барьеры разума рухнули, оставляя его один на один с обнажённой, леденящей правдой. В этот момент ты перестаёшь быть человеком, у которого есть чувства, привязанности или здравый смысл. Ты становишься холодным оружием, лишённым любого человеческого рассудка и здравия.  Чонгук смотрел на Тэхёна сквозь призму этого страшного, кристально чистого безумия, понимая, что копия отцовского ножа, которую он сжимал в кармане, прямо сейчас искала своего истинного владельца. Чонгук быстро сократил разделявшее их расстояние, срываясь на тяжёлый, размашистый шаг. Наст с хрустом ломался под его подошвами, и в этом движении уже не осталось ничего от прежней детективной осторожности — только слепая, пугающая скорость. Тэхён вскинул голову. Его губы дрогнули, приоткрываясь, он хотел уже что-то сказать, сделать выдох, но инспектор не дал ему завершить ни единого слова. Чонгук действовал незамедлительно, на одних лишь обострившихся до предела инстинктах. Он жестко перехватил Тэхёна за запястье, пальцами намертво впиваясь в тонкую кожу, и одним резким, рваным движением выдернул его руку из кармана куртки. Ким даже не успел вскрикнуть, как Чонгук навалился сверху и впечатал парня всем своим весом в обледенелую дверь машины. Удар вышел глухим и хлёстким. Тэхёна развернуло, выбрасывая весь воздух из лёгких, и он вынужденно уткнулся щекой прямо в заиндевевшую поверхность автомобильного кузова. Холодный металл мгновенно, до боли обжёг бледную кожу лица, заставляя зажмуриться, а тяжёлое тело инспектора, прижавшееся сзади, заблокировало любую возможность пошевелиться. Запястье Тэхёна по-прежнему было намертво зажато в чужой ладони, выкрученное за спину. Они замерли, тяжело и прерывисто дыша в шею друг другу, пока над пустым сквером Каннына закручивались первые хлопья новой, подступающей метели. — Отвечай, что ты скрываешь? — рявкает на Тэхёна Чонгук без каких-либо прелюдий, срываясь на хриплый, злой рык. Его горячее дыхание обжигает Киму ухо, но тот даже не реагирует.  Внутренний предохранитель, годами спасавший его от кошмаров, срабатывает мгновенно, начисто отделив его от момента, что происходит сейчас. Реальность истончается, превращаясь в немой фильм. Тэхён будто сбежал во внутреннюю клетку своего разума, захлопнув тяжёлую дверь и оставив себя лишь сторонним наблюдателем за собственным телом, зажатым между инспектором и замёрзшей сталью автомобиля. — Что я, по-твоему, могу скрывать? — недоумевающе спрашивает Ким, и его голос звучит пугающе ровно, почти безжизненно. Но глаза. Тонкие стёкла его зрачков чётко выдают, что он всё понял. Понял, что именно Чонгук разглядел под его одеждой, какую параллель провёл в своей больной, зацикленной голове. И самое страшное — Тэхёну сейчас абсолютно безразлично. Пустота внутри выжгла остатки страха. — Что ты носишь в карманах? Я узнаю эту осанку из тысячи, — Чонгук не прекращает давить, вжимая его в металл ещё сильнее, едва ли не до треска костей. Он резко разворачивает Тэхёна к себе лицом, не выпуская выкрученной руки, и процеживает каждое слово почти ему в губы, заставляя смотреть прямо в свои расширенные, полные ярости и подступающего безумия глаза. Тэхён смотрит в эти глаза — совсем близко, на расстоянии смазанного вдоха, — и на его губах бледной тенью проступает едва заметная, горькая усмешка.  Он не пытается вырваться. Не пытается оправдываться.  Внутри его ментальной клетки сейчас абсолютный штиль, сквозь который доносится лишь далёкий, глухой рокот зимнего моря. — Из тысячи кого, Чонгук? — тихо, почти ласково шепчет Тэхён, и его дыхание смешивается с паром, вырывающимся изо рта инспектора. — Из тысячи убийц? Из тысячи призраков, которые тебе мерещатся в каждом тёмном углу этого города? Он медленно расслабляет пальцы левой руки, той самой, которую Чонгук только что силой выдернул из кармана. Ладонь разжимается, являя миру лишь пустоту. Никакой стали. Никакого оружия. Только бледная, замёрзшая кожа и следы засохшей масляной краски под ногтями — синей, как зимние сумерки, и багровой, как та картина в кузнице. Но осанка… Осанка никуда не делась. Тэхён продолжает стоять, изломанный в этой жуткой, хищной сжатости, и этот силуэт врастает в него, как вторая кожа. — Обыщи меня, если так хочешь, — продолжает Ким, неотрывно глядя в расширенные зрачки следователя. В его взгляде сквозит пугающее, абсолютное равнодушие жертвы, которая слишком хорошо изучила повадки своего палача. — Давай. Залезь в мои карманы и найди там то, что освободит тебя от твоей паранойи. Или то, что окончательно тебя уничтожит. Чонгук тяжело и прерывисто дышит, глядя на его пустую ладонь, но хватку не ослабляет. Пальцы инспектора на запястье Кима сжимаются до белых пятен. Ему до боли, до крика хочется, чтобы этот мальчишка сейчас заплакал, закричал, начал умолять — сделал хоть что-то человеческое, что вернуло бы самого Чонгука из этого состояния холодного, заточённого лезвия обратно в реальность. Но Тэхён остаётся недвижимым, замороженным холстом, на котором Чонгук собственной яростью прямо сейчас выводит окончательный, непоправимый сюжет. Чонгук не отпускает его. Сжав зубы, он начинает ощупывать Тэхёна — сначала поверхностно, грубо ведя ладонями по плотной ткани зимней куртки, словно пытаясь прощупать скрытую под ней угрозу. Но пальцы парня против воли бьёт лёгкая, предательская дрожь. Напор сменяется лихорадочной поспешностью, и инспектор лезет в карманы, выворачивая их наружу, но не находя ничего, кроме пустоты. Тогда он резко дёргает замок и растягивает его куртку в стороны, чтобы проверить наличие внутренних карманов. Ткань расхищается, и Чонгук на секунду замирает. Под тёплой верхней одеждой Тэхён оказывается в одной лишь тоненькой, почти невесомой майке. В морозных сумерках Каннына она практически просвечивается, обнажая острые ключицы, бледную кожу и рваный, прерывистый ритм его грудной клетки. Чонгук делает судорожный, рваный выдох и резко вскидывает взгляд, въедаясь в глаза Тэхёна. Тот смотрит на него всё так же сверху вниз, из своей внутренней клетки. В этом пустом, застывшем взгляде читается жуткое знание: Ким будто заранее просчитал этот момент. Будто знал, что так случится, знал, что Чонгук сорвётся и начнёт его обыскивать, и нарочно оделся так, чтобы эта хрупкость помогла сгладить углы, сбить спесь с зацикленного следователя. Но Чонгук не успевает поддаться этому наваждению. Взгляд опускается ниже, и пальцы натыкаются на уплотнение во внутреннем кармане куртки — что-то металлическое, тяжёлое и холодное. Сердце инспектора совершает дикий кульбит. До него не сразу доходит, что нужно остановиться и осмыслить происходящее — паранойя и профессиональный азарт орут в уши слишком громко. Чонгук махом отстёгивает тугую пуговицу кармана, ныряет туда рукой и резко, с силой достаёт содержимое, готовый увидеть сталь Ким Мёнсу. В его ладони оказывается обычная металлическая фляга. Потёртая, со следами старых царапин. Секунда звенящей тишины. Чонгук зажмуривается и тяжело закрывает лицо свободной ладонью. Внутри него разливается такое глухое, чёрное бешенство, что хочется прямо сейчас выжечь этот проклятый Каннын с лица земли, стереть его с карты вместе со всеми его тайнами, кузницами и призраками.  Он понимает, что просто сходит с ума. Собственный разум предательски плавится, подсовывая ложные зацепки там, где их нет. Но остановиться он уже не может, ведь механизм запущен был ещё тогда, когда он увидел этого «странного», спускающегося со скалы. Чонгук упрямо продолжает осмотр, словно пытаясь доказать самому себе, что его интуиция не могла так грязно ошибиться. Его руки спускаются ниже. Он проверяет передние, затем задние карманы штанов — пальцы грубо вжимаются в ткань, очерчивая изгибы бёдер. Карманы оказываются пустыми, за исключением пачки сигарет и дешёвой зажигалки, которые инспектор безразлично оставляет внутри. Но траектория его движений незаметно меняется, а напор становится более тягучим и напористым. Граница между жёстким полицейским обыском и чем-то совершенно иным истончается до предела.  Чонгук мимолётно забывается, где он находится и что делает — его ладони продолжают оглаживать чужое тело уже не ради поиска оружия, а подчиняясь какому-то тёмному, собственническому желанию коснуться этой запретной, ломаной линии, которую он так долго караулил. — Сломаешь меня? — тихо шепчет Тэхён, задыхаясь от собственного бешеного ритма сердца. Этот вопрос, сорвавшийся с его похолодевших губ, звучит почти невесомо, но в застывшем воздухе между ними он взрывается подобно оглушительному выстрелу.  Внутренняя клетка, в которую Ким так отчаянно пытался сбежать, даёт трещину, пропуская наружу всю накопленную, звенящую уязвимость. Чонгук вздрагивает, словно от удара током. Напор, с которым его ладони только что оглаживали чужие бёдра, мгновенно испаряется. Инспектор резко поднимает голову, выпрямляясь и поднимаясь во весь рост. Изломанная, хищная поза убийцы, которую они оба делили секунду назад, осыпается сухой известью. Чонгук смотрит на Тэхёна сверху вниз, и на его лице, обычно запертом под замком ледяного контроля, проступает первобытный, неконтролируемый шок и полное, абсолютное непонимание. — Что? — единственное, на что хватает сейчас столичного следователя. Его хвалёный аналитический ум, способный распутывать самые грязные мотивы маньяков, буксует и ломается о две простые фразы этого мальчишки. Рука Чонгука, всё ещё сжимающая запястье Тэхёна, заметно слабеет, но он не отпускает его окончательно, словно боясь, что Ким просто упадёт на занесённый снегом асфальт, если лишится этой грубой опоры. Тэхён медленно поднимает на него свои пустые, тёмные глаза. На дне его зрачков больше нет безразличия — там плещется глухая, изматывающая усталость человека, который устал бежать от призраков прошлого и настоящего. Он слегка подаётся вперёд, сокращая расстояние, так что его обнажённые ключицы под тонкой майкой едва не касаются тяжёлой ткани чужой куртки, за которой прячется свежевыкованный нож Александра. — Если я попрошу… — Ким делает рваный, судорожный вдох, и его взгляд намертво приковывает к себе инспектора. — Ты сломаешь меня? Чонгук молчит. Мир вокруг них сужается до размеров этой заснеженной обочины, до хриплого, рваного дыхания Тэхёна, которое белым паром тает на воротнике инспектора. В голове мужчины скрежещут шестерёнки, пытаясь переварить услышанное, но логика бессильна.  Это не допрос. Это не оперативная работа.  Это какая-то извращённая, интимная исповедь на краю пропасти. — Ты бредишь, Тэхён, — наконец выдавливает Чонгук.  Голос звучит глухо, сорвано, растеряв всю свою прежнюю стальную уверенность. Он медленно, почти осторожно разжимает пальцы, выпуская тонкое запястье Кима. На бледной коже моментально проступают багровые полосы — отчётливое, уродливое клеймо его недавней ярости.  Чонгук делает шаг назад, разрывая эту удушающую близость, но Тэхён даже не пытается поправить распахнутую куртку. Он так и стоит, прижавшись спиной к холодному металлу машины, беззащитный в своей тонкой майке перед лицом каннынского мороза. — Я не брежу, — тихо отзывается Тэхён, и на его губах снова появляется эта ломаная, пугающая улыбка. — Ты пришёл сюда, как ищейка, готовый рвать меня на части и копаешь мою могилу каждый день, Чонгук. Так почему бы тебе просто не закончить это? Прямо сейчас. Он делает шаг вперёд, добровольно сокращая дистанцию, которую Чонгук попытался выстроить. Его взгляд опускается к внутреннему карману инспектора, туда, где за плотным сукном прячется тяжёлый, свежий сверток из мастерской Александра. Тэхён не знает наверняка, что там, но его обострившаяся интуиция художника, привыкшего улавливать скрытые смыслы, бьёт в набат.  Он чувствует эту сталь. Чувствует, как она фонит чужой, тёмной энергией. Чонгук замечает этот взгляд и ему становится по-настоящему страшно.  Не за свою карьеру, не за расследование — за ту бездну, которая разверзлась между ними и в которую они оба, ослепшие от собственных демонов, летят на полной скорости. — Иди в машину, — Чонгук резко отворачивается, обходя автомобиль, и дёргает ручку водительской двери. Его движения становятся нервными и размашистыми. — Садись внутрь, Тэхён. Живо. Он не смотрит на парня, боясь снова увидеть эту изломанную, хищную осанку, которая теперь, после всего пережитого в кузнице, кажется ему не просто совпадением, а приговором. Тэхён послушно, без единого слова, обходит машину. С опущенной головой, словно признав своё полное поражение в этой безмолвной дуэли, он скользит на пассажирское сиденье. Дверь захлопывается, отсекая свист январского ветра, но теплее внутри не становится — салон ещё не прогрет, и стёкла мгновенно затягивает тонкой коркой льда от их прерывистого дыхания. Оказавшись в замкнутом пространстве, Тэхён сразу же застёгивает куртку до самого подбородка, натягивает глубокий капюшон и практически растворяется в объёмной ткани. Он делает это методично, медленно, сознательно заколачивая себя в эту новую, теперь уже осязаемую клетку снаружи. Из-под меховой опушки видны только кончик бледного носа и застывший, направленный в одну точку взгляд. Чонгук садится за руль, но даже не тянется к ключу зажигания. Вместо этого он с силой упирается руками в обод руля, наклоняется вперёд и тяжело прислоняется к ним лбом. В салоне воцаряется оглушительная тишина, нарушаемая лишь редким пощёлкиванием остывающего пластика панели. Инспектор делает глубокий, изматывающий вздох, который больше похож на стон человека, заживо погребённого под лавиной собственных мыслей. Извиниться ли ему? Слова застревают в горле горьким комком. Чонгук до боли сжимает пальцы на кожаной оплётке руля, и ответ приходит сам собой — холодный, трезвый и беспощадный. А есть ли смысл? Какой толк от пустых извинений, если прямо сейчас он знает правду о самом себе. Если наступит ещё хоть один подобный момент — если Тэхён снова застынет в этой жуткой, ломаной пластике, если его глаза выдадут знание, которого у обычного парня быть не должно — Чонгук не остановится. Он снова сорвётся.  Снова перехватит тонкое запястье, выдернет руку из кармана и впечатает в любую подвернувшуюся стену, выжимая ответы. Логика следователя и паранойя ищейки уже победили в нём человека. Он знает, что будет и дальше вести себя так с Тэхёном. Потому что эта сталь внутри него уже зажила своей жизнью, и пути назад не было. Чонгук медленно поднимает голову, поворачивает ключ в замке зажигания, и мотор машины тяжело оживает, заполняя салон низким, вибрирующим гулом. Им предстоит долгая дорога до дома того, с чего всё это и началось. Машина тронулась с места, мягко шурша шинами по свежему снегу, и когда Чонгук в очередной раз посмотрел в сторону Тэхёна, тот внезапно заговорил. — Мы можем пока не ехать домой? — Тишина вернулась в салон так же быстро, как будто всё вокруг поглощало любой звук и свет. Капюшон Ким чуть сдвинулся, обнажая мертвенно-бледный профиль. — Я… мне нужно рассказать кое-что… Чонгук резко бьёт по тормозам, отчего их двоих слегка качнуло вперёд. Ремень безопасности до боли врезается в грудь инспектора. Двигатель продолжает глухо рокотать, но машина замирает посреди занесённой позёмкой обочины. Чонгук не верит ни своим ушам, ни глазам. Он вообще больше не верит Канныну, который ведёт с ним эту извращённую, выматывающую игру: то подаёт ценнейшую информацию на блюдечке, заставляя поверить в собственную триумфальную победу, то потом так же резко заставляет тебя откатываться назад, безжалостно заявляя о том, что ты — жалкий глупец, который посчитал себя верховным и всезнающим мудрецом. Этот город ломал лучших сыщиков столицы, и сейчас Чонгук отчётливо слышал, как трещит по швам его собственный разум. Он медленно разворачивается корпусом к пассажирскому сиденью. Пальцы на руле сжимаются с такой силой, что кожа на костяшках натягивается и белеет. — О чём ты? — тихо цедит Чонгук, отчаянно пытаясь скрыть очередной подступающий параноидальный припадок. В его голове со свистом проносятся сотни теорий, одна безумнее другой. Что именно Тэхён собирается вывалить на него прямо сейчас, в этой замерзающей машине? Признание в убийствах? Признание в подражательстве? Правду о своём отце Ким Мёнсу? Или очередную загадку, которая окончательно добьёт инспектора, лишив его остатков здравого смысла?  Чонгук замирает, превращаясь в один сплошной, натянутый нерв, готовый к любому удару.

Какое-то время назад

Холодные и почти бирюзовые стены городской больницы Каннына казались Тэхёну хуже, чем любой из дней, которые он проводил на нескончаемых допросах в затхлых кабинетах полицейского управления. Там, среди пожелтевших папок и въевшегося в меблировку табачного дыма, враг был осязаем. У него было лицо, звание и тяжёлый, давящий взгляд. Там Тэхён знал, против чего выстраивать свои ментальные баррикады. Здесь же, в стерильном полумраке больничного коридора, враг был безликим, удушающим и пах хлоркой. Этот тошнотворный, въедливый оттенок бирюзы, въевшийся в дешёвую масляную краску на стенах, словно пытался мимикрировать под умиротворяющую морскую волну, но вызывал лишь глухую, подступающую к горлу панику. Для Тэхёна, чьё восприятие мира всегда было завязано на цветах и формах, этот больничный колер стал синонимом абсолютного бессилия.  Он въедался под сетчатку глаз, смешивался со слабым гулом люминесцентных ламп под потолком и давил на виски почище любого следовательского прессинга. Тэхён сидел на жёстком пластиковом стуле, зябко спрятав ладони в рукава безразмерного свитера. Его плечи были привычно опущены, а излом спины выдавал крайнюю степень истощения. Проходившие мимо медсёстры в беззвучных резиновых сабо даже не смотрели в его сторону — для этого места он был лишь очередным безмолвным силуэтом, застрявшим между жизнью и смертью в зале ожидания. Каждый вдох давался с трудом. Воздух, пропитанный спиртом, дезинфицирующими растворами и застарелым человеческим страхом, казался слишком плотным, жидким, забивающим лёгкие. В кабинетах допросов Тэхён по крайней мере чувствовал себя живым — пускай загнанным, пускай подозреваемым, но живым материалом для чьей-то следственной машины. Здесь же, глядя на ровный, нескончаемый бирюзовый коридор, он ощущал себя лишь блёклым призраком, которого Канныну так и не удалось до конца переварить. Очередной деталью сломанного механизма, оставленной гнить в окружении кафеля и белых халатов. — Ким Тэхён, проходите, — почти слышимый мужской голос из кабинета донёсся до парня не сразу. Звук пробился сквозь бирюзовый туман коридора ватным, приглушённым эхом. Тэхён вздрогнул, медленно возвращая себя в реальность, и поднял взгляд на приоткрытую массивную дверь. На табличке рядом тускло поблёскивали чёрные буквы, которые он до этого момента старался не разглядывать: «Отделение психиатрии и клинической психологии». Тэхён поднялся со стула. Движения дались тяжело, кости словно налились свинцом. Сама мысль о том, что он переступает этот порог, казалась ему капитуляцией. До сегодняшнего дня он до последнего цеплялся за иллюзию собственного рассудка, списывая ночные кошмары на усталость, а жуткие образы — на слишком живое воображение художника. Но когда реальность и вымысел начали плавиться, не оставляя пространства для вдоха, ноги сами привели его сюда.  В первый раз в его жизни. В кабинете психиатра пахло иначе, чем в коридоре — не едкой дезинфекцией, а застарелым горьким кофе, тяжёлыми бумажными книгами и какими-то травяными успокоительными каплями. Здесь было непривычно тихо, а окна занавешивали плотные жалюзи, отсекающие серый, давящий каннынский пейзаж.  За широким столом сидел мужчина средних лет в строгом тёмном костюме. Перед ним лежала абсолютно чистая, новая папка — без единой записи, готовая принять в себя всё то безумие, которое Тэхён носил в своей голове. — Садитесь, пожалуйста, — доктор негромко указал рукой на глубокое кресло напротив себя, внимательно и изучающе сканируя вошедшего пациента. Тэхён послушно опустился на край сиденья, не решаясь расслабиться и уперевшись ладонями в колени.  Осанка парня моментально сжалась под этим чужим, трезвым взглядом: правое плечо неестественно ушло вверх, спина изломалась в защитной, хищной готовности. Он чувствовал себя абсолютно голым в своей безразмерной куртке. Психиатр открыл чистый бланк, взял в руку ручку и мягко, но уверенно посмотрел Тэхёну прямо в глаза. — Это ваш первый визит, верно? Ким Тэхён, — доктор зафиксировал имя на бумаге. — Расскажите, что именно заставило вас обратиться ко мне? С чего всё началось? — Я… ну… — он замялся, а его тонкие пальцы нервно сжали ткань штанов, сминая её до белых костяшек. Тэхён опустил взгляд на свои колени, словно там, в текстуре дешёвого хлопка, мог найти правильные слова. — Мне нужна помощь. Он резко, с каким-то затаённым страхом поднял голову, ожидая получить любую реакцию. Особенно — агрессию. Или холодное, брезгливое отторжение, к которому он так привык за время бесконечных допросов и косых взглядов на улицах города. Ему казалось, что сама его слабость должна раздражать. Но врач лишь сидел и внимательно смотрел на него. Ни тени осуждения, ни скуки — только ровное, открытое желание услышать и понять. Парень тяжело сглотнул, чувствуя, как в горле встал сухой ком, и попытался выдохнуть. Он с силой сжал ладони в кулаки, упираясь ногтями в кожу — этот болезненный импульс заставил его немного приземлиться, удержать ускользающую реальность кабинета. — Мне сложно самому… — Тэхён запнулся, голос прозвучал тише. — Можете спросить что-то? Он виновато, как напроказивший ребёнок, заглядывает психиатру в глаза, отчаянно пытаясь собраться с мыслями, которые хаотично метались в его голове, взрываясь осколками воспоминаний. — Конечно, — мягко отозвался доктор, делая едва заметную пометку на чистом листе. — Давайте начнём с самого простого: что именно внутри вас сейчас причиняет вам наибольшую боль? Что вы чувствуете, когда остаётесь наедине со своими мыслями? Тэхён молчал несколько секунд, прислушиваясь к гулу в ушах, а затем заговорил — рвано, путаясь в формулировках, обнажая перед незнакомцем типичную, калечащую картину пограничного расстройства, которая сжигала его изнутри: — Меня… меня делит напополам. Понимаете? — он беспомощно повёл изломанным плечом. — Будто я это не я и я одновременно.  В одну секунду я могу чувствовать такую гнилую пустоту, словно меня вообще не существует. Просто дыра в груди, которую ничем не заколотить, а в следующую секунду меня затапливает ярость, из-за малейшего пустяка. Я смотрю на человека, которого… который мне дорог, и готов ненавидеть его до дрожи, уничтожить его, задавить и сломать. А через пять минут умоляю внутри себя, чтобы он не уходил. Тэхён судорожно вздохнул, и его осанка сжалась ещё сильнее, превращаясь в ту самую хищную, защитную линию. — Страх, что меня бросят — он как паранойя. Если кто-то задерживается, если смотрит на меня холоднее, чем обычно, у меня внутри всё вымерзает. Мой мозг сразу рисует картины, как меня предают, как от меня избавляются и я начинаю действовать на опережение: я сам отталкиваю, делаю больно, веду себя как последнее чудовище, просто чтобы не пережить эту боль отвержения первым. Я не знаю, кто я, доктор. Когда я смотрю в зеркало, я вижу то чужие черты, то маньяка, то святого. Мои чувства меняются так быстро, что я не успеваю за ними. Мне кажется, я либо сойду с ума, либо сломаю кого-то… или себя. — То, что вы описываете, Тэхён, — это не просто усталость, — доктор отложил ручку, и этот сухой клик прозвучал в тишине кабинета слишком резко. Мужчина сцепил пальцы в замок и посмотрел на парня в упор. Взгляд его оставался спокойным, но стал более прямым, препарирующим. — Чтобы составить полную картину, мне нужно задать вам несколько очень личных вопросов. Отвечайте честно. От этого зависит, как мы будем двигаться дальше. Тэхён внутренне подобрался, его плечи ещё сильнее ушли вперёд, пряча шею в широкий воротник. Этот бирюзовый кабинет внезапно перестал казаться убежищем. — Как у вас обстоят дела с общением? — доктор не стал смягчать углы. — Бывает ли так, что вы слишком быстро открываетесь людям? Начинаете доверять буквально первому встречному, идеализируете его, отдаёте всего себя, а потом сталкиваетесь с жестоким разочарованием? Тэхён горько, едва заметно усмехнулся, глядя на свои колени.  — Постоянно. Стоит кому-то проявить ко мне каплю тепла, как я… я растворяюсь в этом человеке. Мне кажется, что это тот самый, единственный, кто меня спасёт. — Понятно, — доктор сделал пометку. — А как вы справляетесь с этой болью? Спиртное, импульсивные поступки? Аутоагрессия? Были попытки уйти из жизни? В салоне замершей на обочине машины Тэхён на секунду замолчал, сглотнув скопившуюся слюну. Чонгук рядом с ним не шевелился, превратившись в каменное изваяние. — Восемь раз, — тихо, сорванным шёпотом продолжил Тэхён, возвращаясь в воспоминание. — Таблетки, лезвия, ледяная вода… И каждый раз меня вытаскивали. Мой организм словно издевается надо мной, цепляясь за жизнь вопреки всему. — Покажите мне руки, Тэхён, — мягко, но настойчиво попросил психиатр. — Мне нужно видеть масштаб. Тэхён замер. Его пальцы судорожно вцепились в длинные манжеты. Он годами выстраивал свой гардероб вокруг этих следов: безразмерные рубашки, огромные куртки, плотная оверсайз-одежда, которая никогда не должна была плотно прилегать к телу. Он прятался за этими объёмами, создавая барьер между собой и миром. — Покажите, — повторил врач. Медленно, с едва заметным тремором, Тэхён потянул трикотажную ткань вверх. Свитер оголил бледную кожу предплечий. Там, ровными тонкими полосами, белели старые шрамы. Они не были кошмарным месивом — аккуратные, давно затянувшиеся, выпуклые белые ниточки, перекрещивающие запястья. Обычный человек, мельком взглянув на Тэхёна в той же майке, вряд ли обратил бы на них внимание, списав на игру света или особенности кожи. Зацикленный на своих мыслях Чонгук пять минут назад тоже их не заметил — его мозг искал подвох в осанке, оружие в карманах, шпионские тайны, полностью игнорируя эти тихие, блёклые следы чужой боли. Психиатр долго смотрел на его руки, а затем тяжело вздохнул, делая финальную запись. Тэхён медленно повернул голову к Чонгуку. Капюшон куртки больше не скрывал его лица — в полумраке салона его глаза блестели от подступающих слёз. Чонгук смотрит на него сквозь пелену собственного, едва сдерживаемого безумия. В его глазах застывает первобытный, непередаваемый ужас — не перед Канныном, не перед загадочным Искусителем, а перед тем, какую чудовищную ошибку он едва не совершил. Он искал холодную сталь в карманах человека, который всё это время истекал кровью у него на глазах. Тэхён всматривается в это окаменевшее от шока лицо, и его израненное восприятие мгновенно выворачивает чужую реакцию наизнанку. Для него этот ужас в глазах следователя — не сострадание. Это приговор. Это брезгливость, отторжение и окончательное, беспощадное отвержение. Мозг Тэхёна, работающий на опережение боли, моментально ставит крест на всём. 

Его раскусили. Его посчитали сумасшедшим.

Его сейчас бросят.

Увидев это, Тэхён с силой поджимает губы, сдерживая рвущийся наружу крик. На лице проступает глухая, отчаянная обида. Он резко, судорожно дёргает ручку двери и пытается выскочить из машины прямо в метель, готовый бежать хоть босиком по снегу, лишь бы не видеть этого взгляда. — Тэхён! — хрипло вырывается у Чонгука. Инспектор реагирует быстрее, чем успевает подумать. Он перетягивается через консоль и снова хватает Тэхёна за запястье — но на этот раз не грубо, как пять минут назад, а панически крепко, удерживая на самом краю. Он с силой тянет парня назад, в тёплый салон, и махом сгребает в охапку, намертво зажимая в объятиях. Куртка Тэхёна шуршит, он пытается брыкаться, вырваться из этой клетки, но Чонгук держит намертво, утыкаясь носом в его капюшон, зарываясь пальцами в плотную ткань на его спине. И Тэхён не выдерживает. Барьер, который он строил годами, осыпается.  Он утыкается лбом в жёсткое плечо и начинает горько, безудержно плакать — навзрыд, срываясь на глухие, рваные всхлипы, отдавая этой темноте всю накопившуюся боль от восьми кругов своего персонального ада. Его бьёт крупная, непрекращающаяся дрожь. Чонгук зажмуривается, баюкая его в своих руках, и чувствует, как внутри него самого что-то окончательно раскалывается. Слезы обжигают глаза, и инспектор тоже начинает плакать. Горячие капли катятся по его щекам, исчезая в воротнике, но он делает это абсолютно беззвучно.  Ни единого вздоха, ни единого всхлипа не вылетает из его сжатого горла. Он душит собственный плач, ломая себе рёбра этой тишиной, лишь бы не разрушить образ перед Тэхёном.  Образ защитника. Единственной надёжной опоры, которая теперь обязана удерживать этого хрупкого мальчика над пропастью, даже если сам Чонгук уже летит на дно. Они сидят так долго, теряя счёт минутам. В салоне машины, зажатой между глухой стеной каннынского леса и обледенелой обочиной, время будто полностью останавливает свой ход. Тэхён плачет взахлёб, содрогаясь всем телом, выплескивая наружу всю ту липкую, чёрную пустоту, которую он так долго и безуспешно пытался заколотить. Его пальцы намертво впиваются в ткань куртки Чона, сминая её, словно этот грубый материал — единственный якорь, способный удержать его в реальности.  Чонгук лишь крепче сжимает объятия, баюкая парня, и беззвучно глотает собственные слёзы. Они катятся по его лицу, обжигая кожу, но инспектор держит марку: его дыхание остаётся ровным, а плечи — неподвижными. Он душит каждый свой всхлип, превращая собственную грудную клетку в нерушимый щит, за которым Тэхён впервые за долгие годы может просто побыть слабым. Постепенно буря внутри салона начинает утихать. Рваные всхлипы Тэхёна сменяются тяжёлым, измученным сопением, а судорожная дрожь в теле понемногу сходит на нет. Он обессиленно прижимается лбом к плечу Чонгука, не спеша отстраняться, словно боясь, что стоит ему сделать шаг назад, и эта хрупкая безопасность исчезнет. Чонгук медленно, бережно проводит ладонью по объёмному капюшону куртки Тэхёна, помогая ему окончательно прийти в себя. Кожа на лице инспектора уже высохла, взгляд снова обрёл привычную, хотя и заметно потяжелевшую, трезвость. — Тэхён, — тихо, чуть хрипло от долгого молчания зовёт Чонгук. Он аккуратно берёт парня за плечи и слегка отстраняет от себя, заглядывая в покрасневшие, полные затаённого страха глаза. — Какой именно диагноз тебе поставил врач? Что он сказал? Инспектор ждёт чёткого, сухого медицинского термина, который поможет его аналитическому уму выстроить новую стратегию защиты для этого мальчика. Ему нужны факты, чтобы понять, как действовать дальше. Но Тэхён лишь медленно, слабо мотает головой из стороны в сторону. Он шмыгает носом и отводит взгляд в окно, на затянутое инеем стекло. — Он… он не назвал окончательный, — очень тихо, почти беззвучно шепчет Тэхён, кутаясь глубже в воротник. — Сказал, что нужно дообследование. Что картина слишком размытая из-за… Он не договаривает, лишь прячет глаза и пытается съёжиться. Чонгук внимательно вглядывается в его изнурённое лицо, пытаясь уловить малейшие признаки лжи, но видит только беспредельную усталость. Профессиональный параноик внутри него на секунду затихает, уступая место тому самому защитнику, который только что беззвучно плакал вместе с этим парнем. — Хорошо, — Чонгук мягко выпускает его плечи и наконец переводит рычаг коробки передач. — Я буду с тобой столько, сколько нужно. Машина плавно трогается с места, и мягкий гул мотора постепенно заполняет салон, вытесняя остатки той звенящей, надрывной тишины.  Чонгук ведёт автомобиль уверенно, направляясь к дому Тэхёна, но без прежней лихорадочной спешки. Его взгляд сосредоточен на тёмной, занесённой снегом дороге. Тэхён утыкается лбом и виском в прохладное правое боковое стекло, полностью отвернувшись от водителя и пытаясь спрятать лицо. Его левая рука медленно, почти невесомо соскальзывает с колена в сторону центральной консоли. Двигаясь наощупь, он аккуратно, одними лишь кончиками пальцев прикасается к руке Чонгука, которая лежит на рычаге коробки передач справа от руля.  Это робкое, едва ощутимое касание — безмолвная попытка убедиться, что его не оттолкнут после всего, что он только что вывалил наружу. Чонгук мимолётно смотрит вправо, в сторону пассажирского кресла.  Этого короткого мгновения хватает, чтобы заметить: Тэхён сидит нахмуренный, настойчиво рассматривая темноту за стеклом, но его профиль, щёки и кончики ушей залиты густым, ярким румянцем от явного, запоздалого смущения за свою минутную слабость и слёзы. Инспектор не убирает руку. Напротив, он мягко переворачивает ладонь навстречу, позволяя Тэхёну переплести их пальцы, и слегка сжимает его прохладную кисть, делясь своим теплом. — Всё хорошо, — тихо, одними губами произносит Чонгук, возвращая взгляд к лобовому стеклу. Машина уверенно режет колёсами каннынскую темноту, увозя их к дому, а Тэхён, согретый этим жестом, наконец прикрывает глаза, позволяя себе просто дышать. Когда колёса мягко замирают у знакомого дома, Тэхён не спешит отстёгивать ремень безопасности.  Он медленно открывает пассажирскую дверь, выходит на морозный воздух, но вместо того, чтобы направиться к калитке, просто останавливается у капота. Надвинув капюшон пониже, он застывает бледным изваянием среди кружащихся снежинок, явно не желая возвращаться в пустые комнаты, где стены снова начнут давить. Чонгук глушит двигатель, выходит вслед за ним и негромко хлопает дверью. Он встаёт рядом, пряча руки в карманы формы, и внимательно всматривается в его понурый силуэт.  Он понимает это нежелание оставаться наедине со своей головой без лишних слов. — Домой не тянет? — негромко спрашивает инспектор, и его дыхание превращается в белое облачко пара. Тэхён лишь едва заметно качает головой, упрямо кутаясь в воротник. Чонгук едва заметно улыбается — мягко, одними уголками губ, и делает шаг ближе, нарушая замершую между ними дистанцию. — Ладно. Давай тогда пройдёмся к морю, — предлагает он, кивая в сторону, где за пеленой снегопада глухо шумело неспокойная стихия. — Замёрзнешь там окончательно, и тогда точно домой пойдёшь. Идёт? Тэхён удивлённо приподнимает голову, глядя на него из-под капюшона. Нахмуренные брови чуть расслабляются, а на раскрасневшихся от холода щеках снова проступает едва заметный, тёплый румянец. Он ничего не отвечает, но делает первый шаг в сторону набережной, позволяя Чонгуку пойти рядом. Они идут молча, след в след, сворачивая с асфальтированной дорожки прямо на занесённый снегом пляж.  Под ногами меняется звук: мягкий хруст свежего снега перемешивается со глухим шуршанием промёрзшего песка. Каннын в этот час кажется абсолютно вымершим — только они двое и рокочущий шум прибоя, который становится всё громче. Снегопад усиливается, крупные хлопья липнут к ресницам. Они доходят почти до самой кромки воды, туда, где из песка громоздятся огромные, обледенелые валуны. Эти тёмные скалистые камни, веками принимающие на себя удары стихии, сейчас частично припорошены белой крупой, а у их подножия шумно пенится ледяная вода. Тэхён останавливается у самого крупного валуна, прячась за него от колючего, пронизывающего ветра, который дует со стороны моря. По привычке глубоко засунув руки в карманы огромной куртки, он ломаным, хрупким силуэтом застывает на фоне бушующей тёмной бездны. Зимние волны, тяжёлые, как жидкий свинец, с грохотом разбиваются о соседние камни, выбрасывая в воздух облака ледяных брызг. Тэхён упрямо подставляет ветру бледные щёки, словно этот холод способен выжечь из головы остатки кошмаров. Чонгук ступает по рыхлому песку и встаёт рядом, почти вплотную, перекрывая собой самый сильный порыв ветра и закрывая Тэхёна, как надёжная стена. Инспектор не смотрит на беснующуюся воду — его взгляд прикован к покрасневшему уху парня и к тонкой прядке волос, выбившейся из-под капюшона. Заметив, как Тэхён начинает мелко и ощутимо дрожать от пробравшего до костей холода, Чонгук слегка наклоняется к нему, без слов выражая молчаливый вопрос и мягкую, едва заметную усмешку одними глазами. На ресницах парня уже застывают крошечные капли растаявшего снега, а нос смешно краснеет от мороза. Тэхён честно пытается удержать на лице нахмуренную, защитную маску, но стучащие зубы предательски выдают его с головой. Поняв, что план инспектора сработал безупречно и мороз взял своё, Тэхён виновато поджимает губы. Он бросает на Чонгука короткий, признающий поражение взгляд, разворачивается от камней и делает покорный шаг назад, по направлению к дому. Чонгук молча следует за ним, уводя его в тепло. Тэхён уходит немного вперёд, ломая носками ботинок нетронутый наносной снег и торопливо пряча нос в пушистый воротник. Его силуэт быстро растворяется в белёсой круговерти снегопада, а шаги звучат совсем глухо, съедаемые рокотом прибоя. Чонгук уже собирается двинуться следом, как вдруг профессиональный взгляд, натренированный цепляться за любые аномалии, спотыкается о дальнюю группу валунов. Там, где камни уходят в самую воду, нарос толстый, уродливый слой наледного льда. В тусклом свете далёких городских фонарей эти ледяные наслоения кажутся маслянистыми, почти чёрными. Но Чонгука заставляет замереть другое: в узком изломе между двумя глыбами, прямо в серой ледяной каше, угадывается очертание, которое природа создать не могла. Слишком явная, ломаная анатомия. Инспектор резко хмурится. Ничего не сказав Тэхёну, он разворачивается и быстро, тяжело ступая по вязкому песку, возвращается к воде. Каждая секунда промедления отзывается в груди глухим, липким предчувствием. Тактический фонарик мгновенно оказывается в руке. Короткий, хирургически точный луч белого света разрезает темноту и бьёт прямо в расщелину между камнями. Из темноты проступает кошмар. Труп заклинило между обледенелыми валунами в неестественной, вывернутой позе, словно человека с силой впрессовали в этот каменный капкан. Ледяная океанская вода, с грохотом разбивающаяся о скалы, раз за разом накрывала покойника, слой за слоем заковывая его в прозрачный ледяной панцирь.  Сквозь эту толстую, промозглую глазурь, как сквозь витрину, Чонгук видит мертвенно-серую кожу и широко распахнутые, остекленевшие глаза, подёрнутые мутной плёнкой.  Они смотрят прямо на него, полные застывшего, животного ужаса. Губы погибшего застыли в беззвучном, разорванном крике, а пальцы рук, намертво вмёрзшие в гальку и песок, были обломаны до мяса — несчастный до последнего цеплялся за жизнь, пока безжалостный каннынский холод не остановил его сердце. И поверх всей этой глянцевой ледяной корки, словно издевка, зима бережно и методично присыпала мертвеца свежим, пушистым снегом. Белые хлопья продолжают падать, тихо опускаясь на обледеневшее лицо, стирая границы между человеческим телом и мёртвым прибрежным камнем. Из темноты впереди донёсся тихий, хрустящий шаг — Тэхён обернулся, проверяя, почему инспектор отстал. Чонгук дёрнулся, отчего фонарик издал рваную полосу, почти освещая тело. Он стоял молча, понимая, что у Искусителя на эту ночь были абсолютно свои, куда более горячие планы.