Сияющее серебро

Квартира наполнена хаосом и бардаком, такими характерными во время сборов куда-то на несколько дней, когда на диване, на кровати, стульях и даже на полу валяется одежда, потому что Хёнджин не может определиться, что ему взять с собой, и вытаскивает всё, что может, а потом передумывает и забывает убрать. Ещё, когда посреди гостиной и в коридоре стоят два огромных чемодана, об которые Чанбин постоянно спотыкается, так как те словно из раза в раз меняют своё местоположение. Хёнджин явно постоянно к ним подходит. Им нужно выезжать в загородный домик, который они решили снять на недельку на время отпуска Чанбина, уже через десять минут, чтобы успеть точно во время заезда и не ждать под дверью, когда им отправят от неё код. Но Хёнджин… Что ж. Он сидит на чемодане и отчаянно пытается его застегнуть, ругаясь себе под нос, но собачка на молнии замирает в одном и том же месте, сколько бы Хёнджин ни пытался. Чанбин вздыхает. Тогда Хван вскидывает на него расстроенный взгляд. — Бини, помоги. — Выложить часть вещей? С радостью. — Слышь! — Хёнджин ёрзает по чемодану и идеально придвигается, чтобы стукнуть Чанбина носком по голени. Со едва этот удар даже чувствует. — Тут всё нужное. — У тебя разве нет уже целого чемодана «нужного»? Хёнджин хмурится и упирает одну руку в бок. — Ну, что ты начинаешь? И там нужное, и тут нужное. Чанбин искренне в этом сомневается, но понимает, что пытаться переспорить Хёнджина в подобном это дело бесполезное. Можно даже сказать опасное. Хёнджин очень трепетно относится ко всем своим вещам. И если ему вдруг надо с собой загород забрать полноценный модный дом, Чанбину остаётся с этим только смириться. А ещё… Что ж. Чанбин качает головой и садится перед чемоданом Хёнджина на колени, чтобы крепко прижать его верхнюю часть. — Давай, застёгивай, — произносит он, и Хёнджин, вмиг засияв, действует. Чемодан, наконец, закрывается. — Во, слава богу. Улыбка мгновенно озаряет лицо Хёнджина. — Наконец-то, спасибо, — он вытирает воображаемый пот со лба, а потом подзывает Чанбина к себе пальцами. — Иди сюда. Чанбин ухмыляется и подползает ближе, и Хёнджин, обхватив его щёки ладонями, крепко и звучно целует его в лоб. Слюняво, и чмок режет слух, но Чанбину очень нравится. — Теперь всё? — он поднимается и окидывает взглядом катастрофу из одежды, которая тут останется до их приезда. Времени убирать её нет. Фиг с ней, значит. Хёнджин поднимается и довольно собой хлопает в ладоши; его губы растягиваются в улыбке. — Всё! Щас оденусь только, — и сразу после скрывается в коридоре. Чанбин поражается тому, что Хёнджин отправляется искать что-то в переворошённом шкафу. Он поднимает чемодан Хёнджина и катит его в прихожую, чтобы поставить рядом с первым. Кидает взгляд на свою небольшую серую спортивную сумку, в которую закинул сменное бельё, несколько футболок, пару штанов, умывалку, шампунь там… И поражается, насколько они с Хёнджином на самом деле не похожи. Но при этом сходятся практически во всём. Как и в том, что сошлись однажды в любви друг друга. За время ожидания Чанбин успевает обуться и найти свой телефон, чтобы убрать в карман. — Я готов! — Хёнджин выскакивает из спальни в широкой красной футболке с надписью «New York» и потёртых синих штанах с дырками на коленях через каких-то пять минут. Он натягивает кроссовки и возвращается к чемоданам, чтобы выдвинуть ручку у одного из них, а потом вздыхает. — Я в два захода могу… Чанбин фыркает и мотает головой, прерывая его. — Не дури, я возьму второй, — и уже идёт ко второму чемодану, чтобы повезти его за собой. После легко закидывает сумку себе на плечо. — Бини, за что ты мне такой достался? — демонстративно поражённо выдыхает Хёнджин, положив руку на сердце. Чанбин качает головой. — Идём уже, — он разворачивается и не успевает открыть дверь, как Хёнджин уже выскакивает перед ним и по-джентельменски пропускает вперёд, выйдя первее него на лестничную клетку. Хёнджин насвистывает себе под нос какую-то песню, когда они спускаются на лифте до подземной парковки, а Чанбин бросает взгляд на часы, чтобы удостовериться, что они укладываются в срок. Они быстро находят свою тёмно-синюю машину, которую узнают из сотни и из тысячи, но остановившись у неё Чанбин осознаёт: чёрт возьми, ключи от машины. Чанбин хлопает себя по карманам, ставит сумку на чемодан Хёнджина, чтобы порыться в ней, но тщетно. Из всего, что можно было забыть, это именно, блин, ключи от машины. Самое, по сути, нужное. — Бини? — с волнением спрашивает Хёнджин, наклонившись к нему. — Что такое? Со вздыхает. — Ключи забыл. Сейчас сбегаю тогда, подождёшь? — Давай я схожу, чтобы тебе не..? — хочет предложить Хёнджин, но Чанбин отказывается. — Я быстро, — уверяет он, и Хван кивает, отойдя чуть в сторону. Чанбин, не желая совершенно опаздывать и впустую тратить их время аренды, трусцой бежит обратно к лифту, поднимается и забегает в квартиру, набрав код одной рукой. Дом, из которого на время уезжаешь, всегда ощущается как-то по-другому. По сути, особо никогда не думаешь, что не увидишь это место ближайшую неделю, но в такие моменты, когда возвращаешься за чем-то, то вспоминаешь об этом. Немного странно. Но вносить в рутину какое-то разнообразие всегда важно. Чанбин окидывает взглядом тумбочку в прихожей и с недоумением понимает, что никаких ключей на ней и в помине нет. Осматривает всё вокруг на случай, если они упали, но вокруг всё так же пусто. Поэтому следом Чанбин заглядывает в гостиную, хоть и дико сомневается, что там есть то, что ему нужно, — он не ошибается. Потом на кухню на всякий случай и… Остаётся только спальня. Вся одежда с кровати исчезла: видимо, Хёнджин успел её быстро убрать за то время, что ушёл переодеваться. А на письменном столе недалеко от неё среди кучи папок и художественных принадлежностей лежат они: те самые ключи. Чанбин берёт их и вспоминает, что Хёнджин брал их машину и сказал, что оставил ключи в спальне, чтобы Со сразу их забрал. Он как будто бы… сам об этом и попросил. Но забыл… Как и забыл о том, что эти ключи в принципе есть. Он качает головой и, закинув их в карман, уже хочет пойти обратно к Хёнджину на парковку, как выходит, что поворот, что он делает, оказывается слишком разким. Чанбин локтем задевает один из скетчбуков Хёнджина, и тот улетает на пол. У Хвана их много, целая стопка, и чудо, что все они не улетели вниз. Чанбин вздыхает и нагибается, чтобы поднять скетчбук, но вдруг из него выпадает листок, который он судорожно пытается поймать, но тот улетает куда-то под стол. В пространство с карандашом, который лежит там бог знает сколько времени, и смятой бумажкой, укатившейся со стола ещё на выходных, но так её никто и не поднял. Но они, видимо, так там и останутся, потому что Чанбин тянется только за улетевшей страницей и замирает, когда видит, что на ней изображено, едва не ударяясь головой об стол. Потому что на этом листе… изображён он сам. В этом нет, конечно, ничего необычного: Хёнджин постоянно рисует его, и он об этом знает. Иногда в открытую просит попозировать, иногда в самый рандомный момент замирает рядом и бежит за скетчбуком, чтобы зарисовать, а Чанбин смеётся, целует его в висок и наблюдает за тем, как Хван в приливе вдохновения делает свои скетчи. Но иногда что-то на страницах появляется за закрытой дверью. Видимо, этот рисунок как раз что-то из того, что Хёнджин создал, будучи наедине с собой, потому что Чанбин не помнит даже примерно подобного. Он усаживается под столом, следя за тем, чтобы вот точно не прилететь затылком об твёрдую поверхность, и осторожно, зажав в одной руке из ключи от машины, рассматривает этот рисунок. Тот сделан простым карандашом, контур местами немного стёрт, а рядом в углу есть привычная хёнджинова подпись, которую он оставляет везде по привычке. И Чанбин в полной мере осознаёт, почему Хёнджин не рассказал ему об этой работе, так как он… изображён на ней обнажённым. Не то чтобы это что-то плохое и непозволительное, но Чанбин понимает, что тот просто умер бы со стыда. И сам он чувствует, как его лицо начинает гореть от вида самого себя. Ни в одном штрихе на этом листе нет чего-то пошлого или «слишком». Это красиво, невероятно красиво. Чанбин изображён на каком-то выдуманном пуфе без единого предмета одежды. Его ноги изящно повёрнуты вправо, мускулы очерчены чёткими, но растушёванными линиями. Одна рука лежит на левом бедре, а вторая поднята чуть вверх, на уровень глаз, и голова Чанбина смотрит в её сторону, словно пытается что-то рассмотреть, но его взгляд направлен куда-то в пустоту. Волосы Чанбина вьются на концах, а на его носу привычные очки, но с их дужек исходит длинная серебряная цепочка. Такая в самом деле есть у него: Хёнджин подарил ему её на их прошедшую пару месяцев назад годовщину. На рисунке не видно, но на задней стороне шеи там ещё есть три жемчужнообразных бусины, красиво сияющих на свету. С пальцев Чанбина, той руки, что поднята, тоже спускается цепочка. Обычно подобная бывает у соединённых колец. В ушах серёжки в виде двух длинных грузиков, на груди кулон с цветком. Было бы странно, если бы не было ни единого цветка. Чанбин помнит каждое из этих украшений. Каждое из них хоть раз бывало на нём, и всё это подарки от кого-то. В основном от Хёнджина, который для Со своего рода ювелирный магазин, очень любящий снабжать украшениями, которые ему, как кажется, будут божественно идти. И так со всеми их друзьями. Они уже привыкли. На постоянной основе из всего Чанбин, наверное, носит только кулон с цветком, потому что Хёнджин сам сделал к нему эскиз, а потом отдал набросок ювелиру. Чанбин его бережёт как зеницу ока. А остальное обычно лежит в коробочке вместе с ещё кучей аксессуаров. Чанбин не знает, что им движет, но он осторожно вкладывает выпавший листок в скетчбук, кладёт его на место, а потом лезет в ту самую коробочку, чтобы достать всё, что было изображено. Он молча закидывает цепочки в карман и не собирается ни о чём рассказывать Хёнджину. По крайней мере, пока. Он бросает взгляд на ключи от машины в своей ладони и кивает сам себе. На парковке Хёнджин, что мгновение назад листал что-то в телефоне, сидя на корточках рядом с чемоданом, поднимается, стоит Чанбину приблизиться, а ему его заметить. — Что-то ты долго, нашёл ключи? Чанбин кивает и целует Хёнджина. Сильнее, чем нужно для простого чмока. Чуть углубляет его, и Хёнджин буквально примерзает к месту, прикрыв глаза и отвечая ему движением своих губ. До этого момента Чанбин не осознавал, насколько огромно то впечатление, что на него оказал рисунок Хёнджина. Его масштабы сравнятся разве что с размером всей галактики. Он изображён так изящно, красиво, словно Чанбин произведение искусства, стоящее в музеях мировой известности, а не простой менеджер по продажам, который считает, что в нём нет ничего выдающегося. Но Хёнджину всегда удаётся так его передать, будто это не так, и этого «выдающегося» настолько много, что всё не вмещается на один листок бумаги. Может быть, только лишь может быть, Чанбина снесло тем уровнем любви и восхищения, которые были вложены всего лишь в рисунок на оторванном листе с неровным краем. И ему хочется сказать Хёнджину: «Я люблю тебя настолько же сильно, как ты меня. Иногда то, что ты рядом, кажется мне сном. Иллюзией. Но это правда». Но приходится сдерживаться, потому что Чанбин понимает, что взял все эти украшения не просто так. — Ты чего? — слегка растерянно спрашивает Хёнджин тихим голосом, когда они отстраняются друг от друга. Его тон всегда снижается, когда он начинает млеть. Расстояние между ними совсем небольшое. Они чувствуют дыхание друг друга, Чанбин гладит Хёнджина по макушке, вплетая пальцы в его волосы. — Твоя вина, что ты слишком красивый, — решает ответить Чанбин, не выдавая настоящую причину. И не врёт ведь даже, где здесь неправда? Он делает шаг назад, открывая машину. Хёнджин вскидывает бровь и одаривает его скептическии взглядом. — Растрёпанный, сидящий на пыльной парковке в темноте? Чанбин пожимает плечами, открывает багажник и, подняв ближайший чемодан, закидывает его внутрь. — Какая разница, ты всегда красивый, — Чанбин оборачивается на Хёнджина, когда берёт второй чемодан, и тот довольно улыбается. — Правильный ответ, хён! — Чанбин улыбается в ответ и качает головой. — Иди садись, — отвечает он. — Как скажешь, милый, — наигранно мило воркует Хёнджин и, обойдя машину и открыв дверь, плюхается на пассажирское сиденье, тихо стукнув за собой дверью. Когда Чанбин убеждается, что он берётся за телефон и не обращает внимание ни на что вокруг, вытаскивает украшения из кармана и кладёт их во внешний кармашек своей сумки.

***

Чтобы добраться до коттеджа, им надо преодолеть немалых два часа дороги. Первую половину они болтают. Хёнджин включает музыку, подключив свой телефон к приборной панели, фоткает пейзажи за окном, когда они выезжают за пределы Сеула. Чанбин же изо всех сил старается не бросать на него взгляды и следить за дорогой, только позволяя себе улыбаться и отвечать на его фразочки, только иногда самостоятельно привлекая внимание Хвана к себе. Они могли бы включить кондиционер, но открытые окна, из которых дует летним ветерком, задают лучшую атмосферу. Их волосы развеваются, Хёнджин несколько раз жалуется, что ему прилетают пряди прямо в рот, но закрывать ничего не собирается. А потом, в какой-то момент, когда Чанбин стоит на очередном светофоре, которые они, такое ощущение, собирают как ягоды в сезон урожая, Хёнджин, сидящий с одним коленом прижатым к груди, начинает пристально на него смотреть. Так, будто хочет в Чанбине прожечь дыру, но в то же время так, словно на восхитительную картину на выставке. Со узнаёт этот взгляд, когда поворачивается к нему, пока на светофоре всё ещё горит красный, собирающийся смениться только через две минуты. — На тебя так красиво свет падает… — на грани слышимости произносит Хёнджин, и сердце Чанбина отправляется в какой-то своеобразный пляс. Он сглатывает. — Хёнджин-а, мы что, в кино? — смущённо усмехается Чанбин, а Хёнджин никак не реагирует, лишь продолжает смотреть. И так приятен этот взгляд… Есть в нём что-то интимное. Так Хёнджин смотрит только на Чанбина, и это его какая-то особая сверхспособность. — Я тебя люблю. И то что мы сможем неделю прожить без никого меня очень радует. Только ты и я… — Хёнджин тянется рукой и гладит Чанбина по щеке костяшками, почти невесомо, и у того вмиг спирает дыхание. Хван бросает взгляд на светофор, и его пальцы, опустившись вновь в очередном движении к подбородку, не возвращается обратно к точке выше, а исчезают. — И я тебя люблю, — отвечает Чанбин, его сердце в самом деле шумит слишком громко. — Спасибо, что согласился поехать со мной. Хёнджин закатывает глаза, и, заметив, что времени до конца красного совсем немного, садится прямо, поправляя ремень безопасности. — А я мог не? Так я и пропущу твой отпуск, ага-да. Чтобы поехать вместе, Хёнджину пришлось сделать все свои комишки до начала этих выходных. Он рисовал днями и ночами, чтобы всё закончить и не касаться никак работы ни в один из дней их совместного отдыха. Он был не обязан подстраиваться под отпуск Чанбина, что выдала его компания по расписанию, которое выходит только в начале сезона, отчего тяжело подстроиться. Он заработался, чтобы провести время вместе. И ни разу, совершенно ничего не сказал по этому поводу Чанбину. Лишь радовался каждый день, что уже скоро-скоро они уедут. А ещё расцеловал Чанбину всё лицо и руки, когда тот сказал, что ему повезло и отпуск выпал на лето, а не на условную середину ноября. — Поцеловать хочу тебя, блин, — дуется Хёнджин, складывая руки на груди. — Поцелуешь, когда доедем, — обещает Чанбин и трогается, когда машина впереди возобновляет движение. — Чуть-чуть осталось. Хёнджин вскидывает палец. — Я запомнил! Чанбин усмехается. — Я тоже. И через какие-то пятнадцать минут пути Чанбин бросает взгляд на Хёнджина, пока они движутся по трассе, потому что тот как-то притих, и понимает, что он всего-навсего уснул. Его подбородок прижат к груди, сам он обнимает себя руками, и Чанбин сразу меняет свой стиль вождения до самого плавного и аккуратного, чтобы ненароком Хёнджина не разбудить. Он выключает музыку, закрывает окна и включает кондиционер, чтобы Хвану во сне ничто не било по ушам. В тишине мысли возвращаются обратно к тому рисунку. Чанбин в принципе не уверен, что забудет его в ближайшее время. Тот взгляд, которым Хёнджин смотрел на него, пока они стояли на светофоре… Полный восхищения. Он с такими же эмоциями создавал свою работу? Делал каждое, даже самое краткое, движение карандашом? Каким было его выражение лица? Что он чувствовал тогда? Как Хёнджин взглянет на Чанбина, если образ со страницы воплотится прямо перед ним? Это нельзя придумать, это, видимо, нужно исключительно проверить на практике. Цепочки всё ещё лежат во внешнем кармашке сумки. Хёнджин просыпается, когда они на подъезде в коттеджный кооператив. На горизонте уже заметна нужная табличка с названием, издалека видна грунтовая дорога, говорящая о солидности этого места. Чанбин не замечает этого, поглощённый мыслями, но Хёнджин сам обращает на себя внимание, говоря тихо и хрипло: — Что-то меня укачало… Чанбин резко поворачивает голову, но, осознав, что они всё ещё на дороге, возвращает своё внимание на вождение, хоть и делать это очень тяжело. — Ты как? Давай на обочину заверну. Но Хёнджин мотает головой. Медленно, видимо, чтобы не усилить тошноту. — Не надо, я дотерплю... — Точно? — Да, нормально. Возникает желание резко вдавить педаль газа, чтобы они с Хёнджином поскорее могли выйти, но Чанбин прекрасно понимает, что скоростью ему лучше не сделает. В голове он отсчитывает секунды до того, как сможет, наконец, припарковаться, и тревожится от того, что Хёнджин молчит. Он буквально чувствует себя самым счастливым человеком, когда останавливается на плитке, отведённой специально для машины, прямо перед калиткой, ведущей на территорию коттеджа. Чанбин мгновенно отстёгивается и поворачивается к Хёнджину, который крепко держится за ремень безопасности и хмурится, глядя в пустоту. — Ты как? Хёнджин поджимает губы. — Мне кажется, меня сейчас вырвет. Чанбин резко открывает дверь и обегает машину, чтобы открыть её теперь и Хёнджину. Он отстёгивает ремень и протягивает Хвану руку, чтобы помочь ему вылезти. Как только Хёнджин оказывается на земной поверхности — обнимает себя руками. Приехали они, опоздав на какие-то пять минут, но, благо, их никто не заселяет и ничьё время они не отняли. На телефон уже Чанбина пришло сообщение с кодом от калитки и дома. Вокруг их окружают красивые и высокие частные дома, растительность, клумбы цветов, которыми заполнена вся территория двора коттеджа, и Чанбин знает, что, когда Хёнджин почувствует себя лучше, то будет с восторгом рассматривать каждую из них. Он уверен, что его заинтересованность в цветах будет даже выше, чем в самом Чанбине. Спальня в коттедже находится на втором этаже с высокими панорамными окнами с видом на местный сад. Хёнджин ложится на кровать и несчастно кладёт ладонь на лоб. — За что мне всё это! — восклицает он и хныкает. — Мне не нравится… Чанбин качает головой и садится рядом, чтобы начать гладить Хёнджина по волосам. — Сейчас пройдёт, — обещает он, а потом вспоминает, что ранее ещё пообещал кое-что. Не откладывает на потом и наклоняется, чтобы чмокнуть Хёнджина в надутые от разочарования губы. Выражение лица Хвана вмиг разглаживается и становится куда довольнее. — Ну вот теперь точно пройдёт! — улыбается он, и Чанбин поражается такому резкому прыжку из одной эмоции в другую. — Исцеляющий поцелуй. — Думаешь, я маг? — Конечно, — Хёнджин смотрит на него как на дурака и переворачивается набок. — Люди с другими таких чудес творить не могут. — Как скажешь. Под нежными и лёгкими прикосновениями Хёнджин вновь засыпает. Тогда Чанбин возвращается к машине, чтобы вынести вещи. Оставив свою сумку на подлокотнике дивана, напротив которого стоит большой электрический камин, он открывает карман с цепями и проводит по ним пальцами. Он не знает, когда придёт их время, но он точно должен сделать это в течение этой поездки. Не позже. Именно здесь. Чанбин обратил внимание на то, как красива спальня. Эта большая кровать кинг-сайз, панорамные окна, потолочные встроенные лампы, которые можно включить наполовину. Как будто бы всё к тому располагает… Он застёгивает карман и на ближайшее время хочет притвориться даже перед самим собой, что там ничего нет.

***

Чанбин правда знает Хёнджина как свои пять пальцев, поэтому не ошибается в своей мысли, что, как только он почувствует себя хорошо, он полетит рассматривать цветы и делать зарисовки в своём новом скетчбуке, который купил как раз для этой поездки. В первый день Чанбин вместе с ним успевает исследовать всю территорию коттеджа, насладиться местной тишиной и научиться различать гвоздику от пионов, потому что Хёнджин пришёл в ужас от того, что ему они кажутся одинаковыми. Они пробуют кончиками ног и рук воду в бассейне и узнают, что в сарае есть большой надувной матрас. Панорамные окна на протяжении всего дома восхищают, когда такой невероятный вид снаружи. Чанбину уже нравится просто сидеть в кресле и наблюдать за тем, как покачиваются зелёные листочки. Есть в этом что-то завораживающее. И когда они устают, заказывают доставку и заваливаются в спальню, где у Хёнджина получается настроить телевизор только со второго раза, пока Чанбин покорно ждёт и хлопает глазами, не понимая, что вообще происходит. На экране включается фильм, который они с удовольствием посмотрят вместе в тысячный раз, Чанбин садится, прижавшись спиной к стене, а Хёнджин обнимает его, прижавшись щекой к его груди. Он такой тёплый, что Чанбину, если честно, хочется в нём утонуть. Поэтому каждый раз, когда у него есть возможность, он целует его всюду, куда только попадает в таком положении. Когда Хёнджин приподнимает голову, поцелуй прилетает ему прямо в глаз. А ещё в переносицу, в лоб, а особенно в волосы, сотню раз в волосы. Хёнджин же готов зацеловать всю его грудь, шею и ключицы даже через футболку. Вообще не проблема. Фильм для них заканчивается где-то на середине, потому что перебивается громкими поцелуями. Хёнджин садится на бёдра Чанбина, крепко обхватив его щёки, чувствуя его хватку на своей талии, и оба насыщаются тяжёлым дыханием друг друга, каждым тихим стоном. И им никогда, ни в один из дней не будет достаточно. Дальше этого они не заходят. С красными губами, с явно поднятой температурой тела, они засыпают, обнимаясь. А Чанбин решает, что завтра должен настать тот самый день. Главное, подобрать момент. И чем неожиданнее, тем лучше.

***

Хёнджину очень нравится плавать в бассейне и загорать на шезлонге рядом с ним, лёжа в солнцезащитных очках а иногда ещё и с кепкой сверху, которая защищает полностью всё лицо. Солнце в эти дни совсем не шпарящее, а приятно греющее, оттого находиться на улице особенно приятно. Наслаждаться тишиной вне городского пространства, в которое рано или поздно придётся вернуться, так как и Хёнджин, и Чанбин городские жители, которым всегда будет нужно обратно. Даже если задуматься, то оба не смогут остаться в подобном месте навсегда, потому что несмотря на комфорт, который приносит природа и частные дома, привычки все связаны с Сеулом и цивилизацией. В любом случае, Хёнджин от двора их коттеджа пытается взять всё, из-за чего дома практически не появляется. Чанбин же всегда сидит где-то рядом. Они целуются, пока Хёнджин зажимает Чанбина в углу бассейна у самой лестницы вверх, где возможно устоять ногами на дне, до тех пор, пока не устают губы, а тела не начинают требовать срочного выхода из воды. Хван хихикает над ним, что может далеко от Чанбина уйти, а тому придётся за ним плыть, чтобы догнать. Даже пытается, но его догоняют раньше, чем он ожидает. Чанбин хватает его в районе груди, заключая в замок, и они оба плюхаются под воду. Выплывают спустя мгновение, все мокрые, вода течёт изо всех щелей, и смеются, плескаясь друг в друга, прежде чем вновь поцеловаться, и уже после вылезти наружу. Они заказывают еду, и наедаются до такого состояния, что Хёнджин в удовольствии и перегрузе валится на пол звёздочкой и кричит о том, что больше никогда не встанет. Чанбин смеётся и откусывает ещё один кусочек пиццы, пока Хван морщится в отвращении, потому что теперь любая еда вызывает у него ужас. Когда время близится к закату, а Хёнджин достаточно отходит от еды, он предлагает вместе прогуляться по округе за пределами участка, потому что он хочет пофотографировать окрестности, но Чанбин говорит о том, что чувствует, будто не потянет прогулки, и Хван, пожав плечами, уходит один, надев наушники. А у Чанбина уже есть план. Как только калитка за Хёнджином закрывается с характерным стуком магнита, Чанбин поднимается на второй этаж, куда вчера успел перенести свою сумку. Та одиноко лежит возле его тумбочки практически полностью пустая, так как одни вещи перекочевали в шкаф сбоку от кровати, а банные принадлежности, соответственно, в ванную. И не пустая она лишь по двум причинам: в ней до сих пор лежат те самые украшения, а ещё аптечка. Но, благо, нужна сейчас не вторая. Возможно, Чанбин в самом деле впечатлился тем рисунком очень сильно. Но ему правда слишком интересно, как взглянет на него Хёнджин в таком виде. Что? Что произойдёт? Он осторожно, наконец, вынимает кучу серебряных цепочек и поглаживает пальцем, прежде чем положить на тумбочку рядом. Чанбин прикрывает глаза и отсчитывает до трёх, пытаясь успокоить колотящееся в волнении сердце. После уходит в душ. Тёплый тропический душ успокаивает лучше дыхательной гимнастики. Вместе с этим Чанбин молится, чтобы Хёнджин не пришёл слишком скоро, чтобы он впечатлился окружающей средой в закатном солнце достаточно сильно и задержался. Хотя ему не нужно много времени для подготовки. Чанбин выключает душ. С волос течёт вода, спускаясь по спине и груди, он со скрипом открывает кабинку и ступает на полотенце для ног, уже лежащее на плитке. Поднимает взгляд на себя, отражающегося в зеркале. Будучи мокрыми его волосы кудрявятся ещё сильнее, и Хёнджин часто говорит, что он похож на барашка, причём самого смешного и очаровательного в мире. Раньше Чанбин их выпрямлял, потому что ему казалось, что те слишком непослушные и выглядят глупо, но благодаря Хёнджину такие мысли покинули его голову. Он привык. Так же он привык к очкам, которые теперь не стесняется носить, в отличие от себя школьника, не смотрит с презрением на едва заметный след на переносице от них, потому что в самом деле Чанбину хватило некоторого времени повторения «ты выглядишь чудесно в очках», чтобы перестать себя пытать линзами, нормально вставлять которые, не тыкнув себе тысячу раз в глаз, он так и не научился. Ему часто говорили, что он выглядит несуразно. В более юном возрасте из-за того, что он низкий и худой, выглядящий «как спичка», потом из-за того, что он не выглядит по-спортивному мускулисто и подтянуто, а просто большим и толстым. Чанбин кучу раз слышал советы от всех, кто любит лезть не в своё дело — от коллег, например, — что ему нужно заняться своим питанием по-нормальному и посидеть годик на диете. Что пора прекращать силовые тренировки и становиться больше в размерах. Что надо накачать себе кубики, и только тогда он станет привлекательным. И в какой-то момент Чанбин перестал понимать, каким он нравится себе. Он изначально себя устраивал, а потом… попытался доказать всем, что он может выглядеть по-другому, и стал совершенно другим. Ему это искренне нравилось. А потом туда-сюда, неприятные реакции реплики, и Чанбин уже начал смотреть на себя в зеркало с прищуром и не понимать, под каким углом на себя взглянуть. Всё стало странным. И снова Хёнджин. Хёнджин, Хёнджин, Хёнджин. Телосложением совершенно на него не похожий, тот, которого часто зовут идеальным, эталоном, скульптурой божества. Противоположности, которых объединяет то, что их внешность комментируют, но в совершенно разных ключах. Но так сложилось, что этот самый Хёнджин восхищается каждым чанбиновым сантиметром. Если он над ним смеётся, то не злобно, и Со это понимает, если тянет за щёку, то из любви, а не в попытке указать, что от них нужно избавиться. Хёнджин не заставил Чанбина понять, что он красивый, он дал ему возможность это почувствовать, за которую он сразу же постарался ухватиться. И получилось. Возможно, Чанбину не суждено когда-то в полной мере посмотреть на себя глазами Хёнджина, но сам он считает, что выглядит классно. А ещё перестал взвешиваться каждую неделю, и узнаёт о своих килограммах только на походах к врачу. Те его совершенно не смущают. Чанбин смотрит на свои выразительные грудные мышцы, из-за которых его друзья часто шутят о том, что ему пора приобрести лифчик (о чём он, честно сказать, иногда размышляет, но эта информация не выйдет за пределы его головы или их с Хёнджином спальни, ни за что), и рельефные руки. Живот, на котором есть некий едва заметный узор пресса, но Чанбина это устраивает. Ему не нужна на этом месте плитка. И так всё в порядке. Смысла одеваться, чтобы исполнить свою дальнейшую цель, нет, поэтому Чанбин сушит волосы, обнажённым, в процессе постоянно встряхивая рукой, из-за чего те становятся не уложенными, а ещё больше похожими на какой-то хаос, а потом босиком возвращается в спальню. К этому моменту солнце уже село, и он понимает, что Хёнджин наверняка вернётся очень скоро. Дужки легко вдеваются в цепочку для очков за какие-то пару минут, и Чанбин осторожно надевает это всё на себя, чувствуя, как по коже бегут мурашки от прохладного серебра. У зеркала в ванной он вставляет те самые длинные серёжки, там же вешает на шею кулон, которые ему удаётся застегнуть только с третьего раза, а потом завершает всё двумя кольцами, на которых стопорится, потому что не помнит, на какой руке они были на рисунке, но решает забить и надеть их на левую. Готово. И именно в этот момент на первом этаже раздаётся стук двери и голос: — Бини-хё-ё-ён? Ты наверху? Чанбин быстрым шагом выходит из ванной, на ходу выключая свет, и закрывает дверь, крича в ответ: — Да, я здесь! — и получается даже не хрипло и вполне себе спокойно. Сердце вновь начинает сумасшедше колотиться. Особенно, когда шаги становятся всё ближе и ближе. Чанбин взлохмачивает свои волосы и садится на колени на кровати, невольно вжав руки в простыни в районе паха. Хочется прикрыться, но кажется, словно так будет нечестно. — А ты чего тут… — начинает Хёнджин, когда ему остаётся пройти последние две ступеньки, и вдруг его глаза резко округляются. Он останавливается на самом пороге, сжав руку на перилах. — Бини? Чанбин ёрзает на месте и тянется к одеялу, притягивая его к себе, но не накрываясь. Он отводит от Хёнджин взгляд и не знает, что делать. Становится неловко, но не некомфортно. Всё внутри сжимается и замирает от незнания, что будет дальше. Шаги возобновляются. В одном месте под Хёнджином скрипит паркет, а Чанбин ведёт пальцем по пододеяльнику. — Ты прочёл мои мысли или видел мой рисунок? — на выдохе и едва слышно произносит Хёнджин и садится рядом с Чанбином, чтобы не возвышаться над ним. Чанбин качает головой и всё же переводит взгляд на Хёнджина. Тот заинтересованно рассматривает его, а на дне радужки плещется неприкрытый восторг. Ему осталось только рот раскрыть и так застыть. — Когда брал ключи со стола, случайно смахнул твой скетчбук на пол. Листок выпал, и я… По всему телу бегут мурашки, когда Хёнджин касается плеча Чанбина. Легко и осторожно. Его рука не холодная, наоборот, очень тёплая, но эффект словно не мог быть другим. — Всё в порядке. Ты же знаешь, что я не против, когда ты смотришь мои работы, — уже шепчет Хёнджин, наклоняясь к самому уху Чанбина, и тот рвано выдыхает сквозь зубы. — Это для меня? Я могу..? Уточнение, что конкретно Хёнджин «может» не требуется. Чанбин знает, что тот не сделает ничего плохого или страшного. Так что он мычит сквозь зубы, и этого достаточно, чтобы Хёнджин вмиг разместил свободную руку на его втором плече, а губами прижался к мочке уха. Он ведёт носом по дужке очков, пальцами скользит к их цепочке и очерчивает подушечками те самые жемчужины сзади. — Ты такой красивый, это невероятно… Всё лицо краснеет, дышать становится всё тяжелее и тяжелее, и явно не одному Чанбину. Он дрожит, когда Хёнджин ведёт своими губами от его уха к скуле, дойдя до века, заставляя хихикнуть от щекотного ощущения, а потом до уголка губ. Пальцы Хёнджина так крепко сжимаются на его плечах, что становится больно, на этом месте наверняка останутся следы. Чанбин, сказать честно, только за. Медленно, с каждым поцелуем, он начинает как будто всё больше и больше таять. Чанбин ощущает себя маленькой снежинкой в этой комнате, где температура поднялась на несколько градусов, под распыляющими прикосновениями. Мир потихоньку начинает плыть, утекать, словно вода между пальцами. Когда они с Хёнджином укладываются на постели, пока тот нависает сверху, не в состоянии оторваться от его тела ни на секунду, Чанбин согласен на то, чтобы тот с ним делал всё, что угодно. Хотя кое-что всё же хочет со своей стороны потребовать. Хёнджин вжимается одной рукой в подушку, а второй в матрас по правую сторону от себя, покрывает грудь Чанбина поцелуями сквозь цепочку на груди, местами задерживаясь чуть подольше, и оба понимают, какой результат это принесёт. Останавливается на его пальцах, где дарит и им мягкость своих губ, а потом добирается и до сосков, втягивая их и чуть прикусывая, и тогда, только тогда Чанбин, чуть не задохнувшись собственным стоном, упирается рукой в плечо Хёнджина. Тот сразу же поднимает голову. — Что такое? — с тревогой спрашивает он, и Чанбин хмурится. — Поцелуй меня. Хёнджин ухмыляется. — Так я целую. Недостаточно? — Недостаточно. Ты не целуешь в губы. — А-а-а, — тянет Хёнджин и опускает взгляд, чтобы провести пальцем, по груди Чанбина, остановившись у самой шеи, где накручивает цепочку на палец. — Хорошо. Тогда поскорее исправлюсь. Хёнджин обхватывает ладонями его лицо и сразу же делает то, о чём его просили: целует. Мягко, так, что Чанбин вмиг обнимает его, не желая отпускать ни на сантиметр от себя. Их губы встречаются из раза в раз, языки переплетаются, делая всё более мокрым и страстным. В какой-то момент Хёнджин отстраняется, но несильно, а после подхватывает цветок на кулоне, показывая его Чанбину на своей ладони. — А что, если мы немного разнообразим? — предлагает он с приподнятым в улыбке уголком губ, и Чанбину требуется время, чтобы подгрузиться и понять, что от него хотят. Ага… Ого. А почему бы и нет? Он забирает цветок с руки Хёнджина, и тот наблюдает за каждым его движением. Чанбин окидывает серебряную узорную поверхность взглядом и открывает рот, чтобы положить шарм на язык. И он едва не начинает смеяться, когда поднимает взгляд вновь на Хёнджина и замечает, как тот смотрит на него в шоке и открытым ртом. Хотя, чёрт возьми, сам всего этого добивался. — Господи, восхитительно, — бросает он, и втягивает Чанбина в поцелуй. Сразу во французский, с языком. Они никогда не пробовали чего-то подобного, но прохладное серебро в поцелуе ощущается интересно. Каждая мысль о нём, о том, чтобы оно никуда не упало и не выскользнуло. С движениями языков, губ они стараются его удержать, оставить между ними. Не позволить упасть раньше времени. Их маленький красивый цветок. По подбородку текут слюни, но Чанбин ничего с этим не делает. Зато понимает, что делает Хёнджин, когда чувствует, как эти дорожки стирают большим пальцем. Целоваться с Хёнджином всегда лучшее ощущение на свете. Но внимания требуют и другие части. И не только части Чанбина, но и Хёнджинв тоже, который нагло до сих пор не снял с себя ни единого предмета одежды. Решив это обозначить, Чанбин тянет его за футболку. Только тогда они отстраняются друг от друга, а цветок с глухим стуком возвращается на грудь. Хёнджин никак этот жест не комментирует, а сразу начинает действовать: снимает с себя футболку, кидая её куда-то в сторону, совершенно не волнуясь о сохранности вещи, а потом туда же улетают и джинсы с боксерами вместе. Чанбин сглатывает, когда видит, что у Хёнджина полноценно стоит. У него, к сведению, тоже. Как будто ещё с самого начала, когда Хёнджин только прикоснулся губами к его уху. В паху очень сильно тянет, так, что это становится уже невыносимо. Член истекает смазкой, которая капает на живот, и требует как можно скорой разрядки. Скорее, скорее. Очень нужно. Сильно, невозможно описать насколько. Когда Хёнджин бросает на Чанбина вопросительный взгляд, тот в секунду понимает, что ему нужно, но только потому, что нереально нуждается в продолжении. — В аптечке, в моей сумке. Каждая секунда, которую Хёнджин проводит в том, чтобы достать и принести необходимое, кажется пыткой. Хочется отсчитывать миг за мигом, пока не придёт долгожданный момент. Хотя проходит… от силы пара минут? Щелчок бутылочки с лубрикантом без вкуса и запаха заставляет Чанбина распахнуть глаза, которые он даже не осознавал, что закрыл. Он видит Хёнджина, что греет смазку между пальцами и прикасается к его запястью, привлекая внимание. — Я уже подготовился в душе. Но Хёнджин мотает головой. — На всякий случай. — Хорошо… — тихо выдыхает Чанбин и ёрзает на постели, и тогда Хёнджин кое-что осознаёт. Он окидывает взглядом всё вокруг, видимо, не будучи довольным ни одной подушкой здесь, оттого просит Чанбина приподняться и подминает под него одеяло, чтобы в случае чего поясница не ныла. По крайне мере, может, не так сильно. Чанбин молча наблюдает за ним, раздвигает ноги и позволяет Хёнджину чуть подтянуть себя за бёдра для большего удобства. Они становятся так близко друг другу. Хотя недостаточно, объективно можно ещё, ещё ближе. Но для этого нужно потерпеть. Чанбин надеется, что совсем не долго. Всё тело ощущается так, будто скоро лопнет. Хёнджин наклоняется и снова целует Чанбина, вводя сначала один, а потом и сразу два пальца внутрь, заставив того шумно выдохнуть. Он ловит этот ещё не полностью сформировавшийся стон губами, а потом уже и следующий, полноценный и громкий, даже чуть бьющий по ушам, когда скользит по простате дважды. Тело достигает пика своей чувствительности. Несмотря на то, что Хёнджин старается быть осторожным и медленным, слова о подготовке в душе позволяют ему быть немного более небрежным и нетерпеливым. Он просто проверяет, насколько всё свободно для него, растягивает чуть больше, потому что очевидно, что самостоятельно нельзя сделать это идеально, а потом всё же вытаскивает пальцы. Он хочет оставить поцелуй у Чанбина в кудрявых волосах, когда тот поворачивает голову и сам целует его в шею, всасывая кожу. Это становится последней каплей. Волосы Хёнджин всё же целует. Через мгновение он тянется за презервативом, что уже вытащил из коробки, чтобы осторожно вытащить его из пакетика и раскатать по всей длине члена. Потом он ровно садится и подводит свой член к сфинктеру, удобно разместившись у Чанбина между ног. Он не может остановиться с поцелуями. Теперь он возвращается к груди Чанбина, посчитав, что та всё же не получила достаточно внимания, и покрывает её поцелуями. Со хватается пальцами за его волосы, вплетаясь в них, и его хватка сжимается крепче, когда Хёнджин начинает входить. Тогда дыхание спирает вместе с тем, что кажется, что сердце тоже останавливается на какую-то секунду. Хёнджин вжимается лбом в его плечо, по бокам уперевшись руками в кровать. Он медленно, не спеша входит бёдрами до упора, и только тогда хватка Чанбина потихоньку слабеет. Хёнджин в награду целует его куда-то в стык плеча и шеи. Потом поднимает голову и спрашивает: — Всё в порядке? — и ему это стоит всего, потому что бёдра дрожат от желания двигаться дальше, переполняющего всё тело. Чанбин кивает. — Да, да, ты можешь… Продолжать. Хёнджин тоже кивает ему в ответ и, чуть приподнявшись, отводит бёдра назад. Доходит до края, когда есть риск, что член выскользнет, но именно в этот момент резко вбивается обратно. Чанбин громко стонет, и Хёнджин не упускает этот звук, ловя его губами. Резкие толчки для того, чтобы довести Чанбина до трясучки, превращаются в беспорядочные движение вперемешку с тяжёлым дыханием и стонами. Никого из них не волнует, что они занимаются сексом напротив панорамного окна, никого из них не волнует высота их голосов, нет ни единой мысли о том, что они испачкают постельное бельё, или о том, что кровать слишком громко бьётся об стену. Поцелуи становятся реже, потому что дышать становится всё сложнее и сложнее, и каждый глоток воздуха вылавливать трудно. Чанбин, несмотря на то, что его тело размякло от чувствительности, старается ловить каждый момент, когда получается как-то оставить поцелуй Хёнджину на коже. Как-то прикусить и оттянуть его пухлую нижнюю губу. Им не требуется много времени, чтобы понять, что оба уже на грани. Хёнджин обхватывает пальцами член Чанбина и старается довести его до разрядки точно в момент, когда дойдёт до неё сам. И, боже мой, у него это получается. Чанбин вздрагивает, когда по телу пробегает оргазм, такой, словно внутри него, по венам, проносится ток. Он дышит через рот, и Хёнджин делает то же самое, замерев в нём, и опустив голову, чтобы прийти в себя. Его волосы мокрые от пота, и по лбу так же стекают капли от него. Чанбин тянется и вытирает одну, только тогда Хёнджин возвращает ему всё своё внимание. — Бини, это было просто великолепно, — с усталой, но довольной улыбкой произносит Хёнджин, и аккуратно выходит из Чанбина. Садится рядом и снимает с себя презерватив, завязывая его в узел. — Я рад, — усмехается Чанбин и поднимает одну из своих рук, на которой до сих пор выразительно сияет два серебряных кольца, скреплённых длинной цепочкой. — Не зря скинул твой скетчбук. — Явно не зря! — кричит Хёнджин на выходе из ванной. Чанбин даже не заметил, когда тот успел уйти. Он возвращается с мокрым тёплым полотенцем в руках и вытирает живот Чанбина от спермы. — Я вообще, сказать честно, давно хотел предложить тебе что-то подобное, но не решался, а ты вот… Вон какой инициативный. Чанбин закатывает глаза. — Есть ещё какие-то фантазии, о которых я не знаю? Хёнджин задумывается, прижав указательный палец к губам, и садится на кровати, положив испачканное полотенце на колени. — М-м… Ну, лет на пять их, думаю, ещё хватит? Чанбин вскидывает бровь. — Это сколько в числах? — Много, Бини, — ухмыляется Хёнджин, щёлкая его по носу. — Очень много. И когда Чанбин пытается его поймать за руку, резко вскакивает и убегает обратно в ванную. Со качает головой. Он рад, что забыл ключи от машины и нашёл тот самый рисунок. Ему, чёрт возьми, очень понравился этот секс, где его, откровенно говоря, просто снесло оргазмом. И, да. Также ему интересно, что же там ещё Хёнджин мог напридумывать. Количество фантазий на пять лет? Что же там такое таится? До конца отпуска ещё несколько дней. Может, они ещё что-то изучат за время, что у них есть? В вопросе этой идеи Чанбин всеми руками «за».