cheezy

      Запасов катастрофически не хватает. Джисону следует выйти из своего укрытия, из маленькой норки под плинтусом, и начать поиски пропитания. Но весь день в доме стоит шум и гам, он видит из неровной дыры, как туда-сюда ходят хозяева и их дети. Даже несколько раз встречает пушистые лапы, которые будто специально проходят мимо его норы медленно, показушно. Мол «я знаю, что ты там, и ты когда-нибудь да выйдешь оттуда».              И Джисону действительно нужно выйти. Последние несколько дней он ел только крошки со стола, которые оставлял отпрыск хозяев, не научившийся убирать за собой после приема пищи. Иногда ему приходилось и грызть чуть отходящие от стены обои, но целлюлоза плохо влияла на его самочувствие, в частности пищеварение.              Он очень хочет сыра. Соленого, твердого, мягкого, с плесенью или без — какого угодно. Он изголодался по этому деликатесу, а крошки от него или хоть напоминание о нем даже не появлялись в последнее время, будто хозяева специально перестали приносить сыр в дом.              Мимо норы снова кто-то пробегает, вызывая землетрясение. Джисон инстинктивно прячется в темноту, на его голову падает пыль от сотрясания стен, и его шерстка становится грязной. Он пытается отряхнуться, но ему это не особо помогает, и он отчаянно выдыхает, снова выглянув из норы.              Как только он видит медленно ступающие пушистые лапы и чувствует кошачий запах, он снова прячется. Он никогда не слышит, как идет этот злобный кот. Он может только увидеть его приближение. Видимо, такова природа кошачьих — беззвучно подкрадываться к добыче и издеваться над ней. И ведь правда: кот вроде никогда не старался быстрее сожрать пойманного мышонка или убить другим способом — он устраивал прятки на выживание, догонялки на смерть, а поймав, лапал во всевозможных местах, показывал свои острые зубы, грозясь съесть, и облизывал шершавым, почти колючим, языком шерстку.              Джисон старается не попадаться ему на глаза. Хоть все еще живой, спокойно живет в своей полуразрушенной норе, он не хочет встречаться с котом. Все же раскрытая пасть с острыми клыками и колючий язык травмировали его.              Он закрывает глаза в темноте, принюхивается, замечая, что запах кошачьей шерсти не притупляется, а наоборот, усиливается. И в этот момент он только краем глаза замечает, как в его нору врывается кошачья лапа. Он действует очень быстро, отбегая от входа в убежище на безопасное расстояние. Его зрение и так не очень хорошее, особенно если что-то нужно рассмотреть вблизи, а в темноте ориентироваться еще сложнее. Лапа аккуратно двигается по уголкам мышиной норы, куда может дотянуться, как будто выслеживает, что же здесь лежит. Или кто здесь лежит.              Джисон начинает дышать чаще. От лапы ощущается заметное тепло и резкий специфический запах, который трудно не распознать. Снова этот кот хочет поиздеваться. Джисон пытается выровнять дыхание, успокоиться, потому что лапа точно не сможет его схватить — она слишком толстая и короткая для его укрытия. Он слышит приглушенное шипение и даже ехидно улыбается на это: глупый злой кот не может его достать. Так ему и надо! Нечего ловить бедных мышей, которые просто хотят выжить!              Лапа в конце концов освобождает проход, свет немного освещает его, словно кот ушел. Однако Джисон все еще чувствует его запах. Пусть кошак думает, что Джисон такой глупый, что он уверен: угроза миновала. Но нет. Кот все еще стоит рядом с норой и выжидает — вот в чем он уверен. Джисон тоже умеет ждать, тоже умеет терпеть, хоть сосущее чувство в желудке вынуждает грызть стены.              Джисон притаивается в дальнем углу своей норы и, свернувшись удобно клубком, засыпает. Кот наверняка подумает, что в норе никого нет, и ринется искать мыша в других местах.              Через время голодный желудок вынуждает проснуться. Джисону снился сыр в сырном соусе с запеченным сыром сверху и кусочками дор-блю в начинке. Он плавал в нем, облизывал самого себя, искупанного в плавленом сыре, а две красотки-мышки размахивали перед ним помпонами из раздербаненных сырных косичек. Третья мышка склоняла над его лицом ветку с хрустящими сырными шариками, и он аккуратно отрывал ртом каждый шарик и довольно похрустывал.              Он открывает глаза, сбросив пелену сна, и утыкается взглядом в темноту, которую еле подсвечивает свет из входа в норку. Он вспоминает, что кот пытался его здесь откопать, и принюхивается: пахнет лишь пылью и обойным клеем. Он всматривается в свет с подозрением, и все же решается выйти. Медленно вытягивает конечности, разминает их и подступает к отверстию.              Зорк — никого поблизости нет.              Он прислушивается — необычайная тишина.              Джисон всегда мог услышать работающий телевизор, звук нарезания овощей, разговоры, а ночью храп или скрип кроватей — хотя бы что-то, что напоминало присутствие в доме людей. Но сейчас словно выключили звук или поставили жизнь хозяев на паузу. Никто не кашляет, не чихает, даже не дышит. Это очень странно.              Джисон снова выглядывает из укрытия, задержавшись на обстановке в коридоре — именно здесь он и разместил когда-то одну из своих норок. Абсолютная тишина. Свет не горит. Солнечные лучи освещают только комнаты подальше, в коридоре же стоят искусственные сумерки. Джисон медленно сканирует помещение и пытается зацепиться хоть за намек серой шерсти безмозглого кровожадного кота — но все тихо и безобидно. Он аккуратно ступает из укрытия и встает рядом со входом. Принюхивается — кота поблизости нет. Оглянувшись на входную дверь в дом, он замечает: когда-то висевшая верхняя одежда на крючках пропала, а обуви заметно поубавилось. В голове разом всплыли «ура», «наконец-то», «люди уехали» и «нужно скорее пожрать».              Так, Джисон мгновенно оборачивается в человека. Его мышиный хвост заметно укоротился, достигая только колен, огромные уши торчали из-под кудряво-лохматых волос, и нос остался розоватым и очень чувствительным к запахам и прикосновениям.              Он потихоньку привыкает к хождению на двух ногах — все-таки он давно не оборачивался. Он предпочитает выживать в теле маленькой мышки, которую сложно достать и легко потерять. Конечности приятно покалывает, голова чуть кружится, а желудок все неумолимо требует чего-то съестного. Оклемавшись, Джисон делает неловкий первый шаг и, твердо встав на ноги, повторяет шаги. Каждый все увереннее — так он доходит до просторной кухни с огромным холодильником. Джисон знает, что именно в нем хранят многие продукты, кроме хлеба и круп, которые он подъедает во времена «голода». Теперь же у него есть возможность полакомиться чем-то желтым… терпкопахнущим… холодненьким… солененьким, тверденьким, пикантненьким…              Джисон чувствует, как во рту скапливается очень много слюны, которая вот-вот грозится политься наружу. Он аккуратно касается холодной ручки холодильника, как будто притрагивается к чему-то сакральному, невероятно ценному и дорогому. Он столько ждал этого момента — наконец вкусить божественный сырный нектар и попасть в Эдам. Надолго и, если можно, вообще безвозвратно.              Дверца открывается, свет из холодильника бьет в лицо, словно блестящее золото из сундука с сокровищами. Джисон медленно сканирует полки. Странно, но обычно хозяева заполняли его полностью, что некуда было поставить лишнюю баночку йогурта, — сейчас же в холодильнике мышь повесилась. Джисон вздрагивает, когда вспоминает странное выражение, которое используют люди, живущие здесь. Это одна из причин, почему он их так боится. В смысле — мышь повесилась? Что за суицидальные мысли? Что за жестокость к крошечным милым созданиям, как Джисон?              Забыть обо всех человеческих странностях заставляет то, за что наконец цепляется глаз. Светло-желтое. В целлофановом пакете (как можно так обращаться с сыром?!) На вид грамм 300, не меньше. Дырки крупные, как сыр изображают в мультиках. Это идеальный сыр — но только внешне. Джисон чуть подсдувается, потому что знает: маасдам не совсем то, что бы он хотел вкусить. Он любит что-то более пахучее и резкое на языке, чтобы послевкусие оставалось на долгие часы. Он мог бы чавкать языком и вылизывать свой собственный рот, продлевая наслаждение. Маасдам же ярким вкусом не обладает. Но ничего. В нынешнем положении любой сыр будет ощущаться как амброзия.              Джисон хватает сыр и прижимает к груди, озираясь по сторонам. Никого нет, все чисто. Он, не закрыв холодильник, аккуратно разворачивает пакет, стараясь им не шуршать. И только из него показывается гладкая, почти блестящая поверхность сыра, он припадает к ней и кусает.              И улетает. Он высасывает из крохотного кусочка максимум вкуса. Он катает сыр на языке, старается обмазать всю ротовую полость его вкусом, чтобы вдоволь насладиться. Живот издает очень громкий рык, от чего Джисон даже не сдерживает смешок. Наконец он глотает. Он чувствует, как сырный вкус распространяется по всему телу, как желудок с радостью принимает кусочек и ждет большего.              Только Джисон открывает рот, чтобы сделать еще укус, как он слышит один-единственный стук — он тут же поворачивается на звук с вытаращенными глазами и в секунду принимается бежать.              Его ноги почти запутываются, потому что бежать не в крохотном теле мыши, своей истинной сущности, без длинного, почти во всю длину тела хвоста и с куском сыра в руках, который ты хранишь как зеницу ока, — это тот еще челлендж.              — Вот блять! — кричит тот, кто за ним бежит, и Джисон ускоряется, несясь по такому знакомому и одновременно чужому дому. Все же с высоты 170 сантиметров окружающая обстановка кажется странной и непонятной — но хорошо, что Джисон быстро ориентируется. По крайней мере, обстоятельства вынуждают мыслить сиюсекундно.              Пока Джисон бежит, заворачивает в огромную комнату и видит лестницу наверх — она и становится целью его дальнейшего побега, он прокручивает в голове момент, как его застали за поеданием сыра. Он вспоминает, кто же его напугал и кто за ним гонится.              Седые волосы… Серые треугольнички на голове, зарытые в шевелюру… Нахмуренные брови… Острый взгляд черных глаз… Будто выточенное из камня лицо… И пальцы с когтями…              Черт возьми, это же кот!              Тот самый, что всегда охотится на Джисона и издевается над ним! Мысль, что в таком облике кот точно не сможет его сожрать, очень радует, но, взобравшись по лестнице и уже устремляясь вглубь по коридору, Джисон понимает: если кот его поймает, он сможет издеваться по-крупному. Ведь человеческое тело может делать больше, не так ли?              — Стой, с-сукин сын! — орут ему сзади, и это только подначивает ускориться.              — Пошел на хуй! — отвечает он на выдохе, и выходит только что-то на уровне мышиного писка.              У стены в коридоре стоит небольшой комод, на нем стоит большая ваза, и Джисону абсолютно плевать, насколько она красивая или дорогая: он пробегает мимо и сшибает ее хвостом.              — Мудила! — кричат сзади.              — От мудилы слышу! — Джисон на секунду поворачивается назад, не переставая бежать, и убеждается, что ваза замедлила врага: тот поймал ее и аккуратно поставил на место. Но в ту же секунду кинулся снова за ним.              Джисон забегает в открытую комнату и захлопывает дверь. Он судорожно пытается повернуть замок на дверной ручке, чтобы заблокировать вход, но замок оказывается сломан.              — Твою мать… — ругается он под нос.              На глаза ему попадается акустическая гитара — лакированный деревянный корпус, натянутые струны и золотая головка грифа. Что-то рождается в его голове, он тут же наклоняется к гитаре, оставляет возле нее кусок сыра и хватается за гриф, подняв корпус вверх.              В эту секунду дверь с яростью открывается. Кот вот-вот хочет забежать внутрь, но застывает, увидев Джисона перед собой.              — А? — удивленно открывает он рот.              ХТЫЩ!              Джисон с силой бахает гитару об его голову.              Кот по-прежнему таращит глаза и быстро моргает.              — Блять? — спрашивает он тише.              И на этот раз он получает помятым корпусом по лицу.              — Ты су…              Он хватается рукой за нос и сваливается на пол без сознания.              На дом обрушивается тишина. Джисон стоит с гитарой в руках, все еще поднятой в воздух, но уже со сломанным корпусом. Вокруг разбросаны щепки. Руки чуть-чуть потрясывает, он неверяще смотрит на упавшего навзничь гибрида кота. Его хвост, придавленный бедром и торчащий в сторону, также мертво лежит.              — Я же… — выходит снова с писком, и Джисон прочищает горло. — Я же тебя не убил?              Кот никак не отвечает, из его носа потихоньку начинает сочиться кровь.              Джисон на цыпочках подходит к вроде-не-мертвому, заглядывает в лицо: глаза неплотно закрыты, но неподвижны, как и все мускулы. Он медленно приседает, откладывая остатки гитары максимально тихо в сторону, и подносит ладонь под нос кота, к ноздрям. Пальцы ударяет легкий горячий выдох, и такой же выдох пускает Джисон.              Жив. Но получил по заслугам.              Джисон встает, словно победитель, оглядывает тело кота — и только сейчас замечает, что тот абсолютно нагой. Он тут же отводит взгляд, на языке крутятся всевозможные ругательства, но он проходится глазами и по самому себе… Твою мать, он тоже голый!              Смирившись с тем, что он бегал по дому от вредного кота без одежды, и мысленно побившись лбом о стенку, он забирает кусок сыра, сдув с него воображаемые пылинки, и возвращается к холодильнику.              Раз его единственное препятствие повержено, он какое-то время сможет отдохнуть с сыром в руках. И во рту. И в желудке. М-м-м…              В холодильнике находится также какой-то заплесневевший сыр (и нет, это точно не что-то типа горгонзолы, Джисон эксперт в сырах), который после корченья морды лица в отвращении отправляется в мусорку, яркий чеддер, и — о боже, Джисон чуть не завопил от счастья — кусочек пармезана. Он закрывает дверцу холодильника и направляется в самую дальнюю комнату, проверяя, что замок в ее двери работает.              Закрывшись, он осматривает комнату: это обычный кабинет. Вдоль одной стены идет шкаф до потолка, набитый книгами и какими-то фигурками. Напротив двух окон стоят два стола с компьютерами. Посередине комнаты расстелен светлый ковер, и Джисон очень надеется, что котяра не ссал на него. Потому что вот идеальное место, где он будет вкушать свой сыр — самое деликатесное блюдо.              Присаживаясь в середину, он удобно располагается на ковре и расставляет вокруг себя сыр. Он даже придумывает, как его будет есть: сначала доест маасдам, потом чеддер (к тому моменту он как раз станет теплее, комнатной температуры, и есть его будет в разы приятнее) и в самом конце — пармезан. Он смотрит на небольшой кубик пармезана горящими глазами и завороженно произносит:              — Я съем тебя напоследок, красавчик. Сначала я съем твоего брата-абортыша, — показывает он пальцем на маасдам, — а затем твоего кузена из Америки, — заключает он, погладив кусок чеддера.              И начинает трапезничать. Он с чувством победителя, удостоенного наградой, аккуратно кусает сыр, прокатывает его вкус на языке, смакует соленость и чуть ли не пищит от сливочности, заполонившей рот. Словом — он в невероятном сырном кайфе.              Блаженство длилось достаточно времени, чтобы Джисон наелся.              Наверное, слишком много времени, потому что Джисон в какой-то момент завалился на мягкий ковер и начал есть лежа. Он даже не помнит, как сыр закончился.              Теперь он лежит на спине, конечности раскиданы в разные стороны, и он напоминает огромную сырную звезду. Он тяжело дышит от груза в животе. Ему лень даже вытереть следы сыра со щек и рта, не то что подняться и спрятаться в свое убежище. Он об этом даже не думает — кажется, он пребывает в нирване, и никто не посмеет его потревожить.              Живот с тяжестью надувается при вдохе и еле сдувается при выдохе. Руки и ноги не слушаются, словно потянешь — и они потянутся, как подплавленная моцарелла. Джисону кажется, что его кровь превратилась в густой сырный соус, а голова — в головку сыра. Он бы назвал себя Головосыром Коричнештанником, но у него нет коричневых квадратных штанов. Он вспоминает, как наглый кот бежал за ним в попытках сожрать, и снова смущается своего до сих пор голого тела.              Глаза закрываются сами по себе от усталости, хотя мозг все еще кипит от недавнего получения эндорфина. Давящее ощущение не отступает, хочется перевернуться на бок, чтобы желудку стало чуть-чуть легче, но ничего не шевелится.              Остается только спать…              И он проваливается в дрему. Разум отрывками, словно диафильм, воспроизводил процесс поедания сыра, добавляя кадрам красок и аппетитности. Но сон прерывался, стоило ушам Джисона уловить малейший звук, будь то вскрик птицы за окном или тихий шум где-то вдалеке. Его никто не трогал и не доставал — это главное, поэтому он снова засыпал.              Он не сразу замечает, как его ноги что-то мимолетно касается, списывая это на довольное подергивание во сне или странные судороги, которыми организм может удивить. Или пылинка села на кожу. Или сквозняк внезапно поменял направление. Что угодно — бывает же такое, правда?              Он сквозь сон слышит, как замок аккуратно поворачивается. Медленно, словно кто-то боится его разбудить. Он хочет вынырнуть из сна, но его словно полили плавленым сыром — настолько тяжело двигаться, да даже открыть глаза. На несколько секунд воцаряется тишина, к которой Джисон уже привык. И только он расслабляется, как прикосновение к его ноге повторяется, только…              Оно сильнее.              Оно настойчивее.              От прикосновения веет невероятным теплом.              Прикосновение ощущается слишком ярко.              Кто-то схватил его за лодыжку.              Джисон резко распахивает глаза и как по инстинкту хочет дать деру в сторону. Но его неподвижное неваляшное тело не дает это сделать, и у него выходит только приподнять голову и посмотреть на того, кто его схватил.              Кот.              — Уже проснулся, уебок? — улыбается он хищно и хватает вторую лодыжку.              Страх окутывает тело, испуг бы мог подняться по пищеводу и застрять комом в горле, но переваривающийся сыр мешает ему это сделать.              — Не трогай… — только пищит Джисон, как котяра разводит его дрожащие ноги в стороны и сгибает. Теперь его собственные бедра давят на переполненный живот, и он хочет хоть как-то достучаться до кота: — Пожалуйста… Киса…              — Какой ты хорошенький, — отдаленно слышится его голос, не очень отчетливо проговаривающий букву «р». Он разглядывает Джисона. Медленно и с желанием.              Джисон тянет руки вниз, чтобы прикрыться, но сразу же получает по ним лапой ладонью — хлестко. Он пробует еще раз, не сдерживая капризный хнык.              — Руки убрал, — жестко требует кот, снова шлепая по прикрывающим оголенный пах рукам, но Джисон стоит на своем, упрямо закрываясь.              — Пожалуйста… Пож…       Внезапно кот приближается очень близко, оскалившись. Джисон сжимается, в горле стоит невышедший писк страха, а глаза должны инстинктивно зажмуриться, но он только раскрывает их широко. Он не моргая смотрит на оголившиеся клыки — они блестящие от слюны и острые на вид. Рот кота пышет жаром, он оседает неприятно на коже лица.       Кот прижимается сталью, будто он держит Джисона не просто в своих лапах, а в каком-то плотном коконе, из которого невозможно выбраться. Сердце Джисона стучит в ушах, он только еле слышит раздраженное шипение, доносящееся из раскрытой кошачьей пасти.       — Лежи. Смирно, — чеканит кот, облизнув свои зубы. Если бы не развернувшаяся ситуация, Джисон бы хихикнул с его картавости.       Но он может только гулко сглотнуть и продолжить глупо повторять — уже шепотом, невесомым и уговаривающим:       — П-пожалуйста, прошу, кот… господин кот… Не ешь, прошу, я хочу жить, я больше никогда…       — Я сказал заткнуться! — рычат ему в ответ.       Этот звук заставляет зажмуриться и вжаться в пол, а следующее движение уже вынуждает застрявший писк выйти наружу: кот прикусывает место между углом его челюсти и шеей.       — Ай! Ай-ай-ай!.. — все громче и громче пищит Джисон, пытаясь столкнуть с себя неподвижную тушу и уйти от болючего укуса. Но кот сильнее перехватывает его руки, своими бедрами пригвождает его ноги к полу и, словно достаточно налакомившись звуками плача, потихоньку разжимает челюсти.       Джисон не сдерживается и стонет — место после боли ноет, пульсирует, принося некое удовольствие. Это как нажраться сыром и лежать переполненным пузом кверху без возможности пошевелиться: счастье льет как из пачки сырного соуса, но все же тяжко.       Как по команде мозга, вдруг вспомнившего о недавно съеденном сыре, желудок, переваривающий его, издает радостное урчание.       Джисон застывает, приоткрыв глаза, чтобы посмотреть на реакцию кота.       Кот быстро метает взгляд вниз и возвращает его, вглядываясь в лицо Джисона. На его морде лице расцветает ухмылка-оскал.       — Вкусно тебе было, воришка?       Джисон упорно молчит, он пытается откинуть зарождающийся стыд внутри себя — и внезапное щекочущее чувство в животе. Он больше не чувствует поползновений чужих лап на своем теле, только вес, придавливающий его, поэтому чуть расслабляется и отворачивается с закрытыми глазами.       Именно в этот момент кот продолжает посягательство на его тело. Он ведет теплыми ладонями по его груди и животу — кожу покрывают мелкие мурашки.       — Какой круглый животик, — тихо мурчит кот, оглаживая Джисонино брюшко. Тело не может совладать с дрожью, как горло не может подавить высокий хнык.       — Пож-жалуйста… — шепчет Джисон и хнычет громче, когда кот касается его мягкого члена. Тот водит только пальцем по небольшой длине и чувствительным яичкам.       — Называй меня Минхо, мышонок, — наклонившись, говорит кот и припадает ртом к вытянутой шее.       Джисон стонет, еле выговаривая свое имя в ответ, когда шершавый влажный язык зализывает недавний укус. По наверняка побагровевшей коже слегка мажут клыками, будто с угрозой: «Я сильнее. Ты слабее. Я могу сделать больно. Лежи. Принимай все, что тебе дают». Каждая шершавинка на языке, словно тупой шип, будоражит, кожа не может уследить за каждым, но реагирует бурно — тело само по себе становится послушным и мягким, а тяжесть в животе только способствует этому.       Когда Минхо спускается ниже, к груди, звуки становятся только пошлее: выдохнутые стоны и влажные причмокивания-поцелуи.       — Такие красные сосочки, — мурчит Минхо, оторвавшись от ласк и снова припав языком к дрожащему под ним телу. Джисон хочет выгнуться от приятных действий и возбуждения, но полный живот все еще давит. — И какой ты солененький. Как твой любимый сыр, да, мышонок?       — Ах… Пожа…       Джисон не договаривает, как перед его лицом возникает лицо Минхо.       — Прежде чем просить о чем-то, сырненький, — ухмыляется он, — подумай, что ты хочешь попросить.       И в противовес интенсивным ласкам до, Минхо медленно, вглядываясь в каждую клеточку на лице Джисона, опускается к его губам — касается их своими. Джисон недолго думает и сам сминает его губы. Приоткрывает рот, слегка высовывает кончик языка, и Минхо тут же облизывает его рот и целует глубже.       Уверенный, крепкий, поцелуй распаляет еще сильнее, а внезапно захватавшие то тут то там руки Минхо заставляют Джисона попискивать ему в рот.       — М-м, — довольно стонет Минхо и снова начинает выцеловывать Джисону грудь.       Джисон стонет в ответ жалобно и капризно, словно хочет, чтобы ласки прекратились, но только для того чтобы перейти к чему-то большему.       — Минхо… — выдыхает он, когда на его животе порхают легкие чмоки, а внутри будто плавится съеденный сыр.       — Да, мышонок?       — Что… что ты будешь… делать? — он не может говорить ровно. Поцелуи, переходящие в посасывания, вынуждают прерываться на стоны и перевод дыхания.       — То, что давно хотел, — отвечает загадочно Минхо, и Джисон, приподняв голову к нему, видит хитрую усмешку, которая словно не желает сходить с лица.       — А что ты… Ах!       Еще мягкий, на полпути к твердости, член оказывается в теплом рту. Минхо посасывает его головку, языком облюбовывает ее, и небольшие мягкие щетинки приносят удовольствие на грани с болью. Вот-вот язык надавит сильнее или проведет по уздечке — Джисону станет больно, будто наждачкой резанет.       Тем не менее Минхо нежно справляется с тем, чтобы член Джисона встал полностью.       — Минхо, боже…       — Вкусный, — выпустив член изо рта, бесстыдно рычит Минхо и принимается кроткими движениями облизывать все вокруг члена: лобок, складки между пахом и бедрами, бедра, яички и…       Быстрым движением он поднимает ноги Джисона вверх, и тот громко пищит, от неожиданности складывая ноги и прижимая колени к груди. Насколько позволяет полный живот. Это играет Минхо на руку: он цепляется руками в задницу и, сев перед ней на колени, приподнимает ее еще выше. Джисон чувствует, как руки разводят его ягодицы в стороны, вставший член, покрытый слюной, мокреет уже на животе, и наконец его дырочка оказывается в полном обозрении.       — М-минхо…       — Я так хочу тебя трахнуть, мышонок, — со всей искренностью говорит он, не отрывая взгляда от пульсирующего словно в страхе отверстия. — Такой мягкий, такой маленький…       — Пожалуйста… Мне т-тяжело…       — Тяжело? — Минхо все же обращает на него внимание и злобно ухмыляется.       Джисон боится. Изначально он думал, что его участь — быть съеденным бешеным домашним котом. Всего за несколько минут он убедился, что у кота другие планы.       — Тебе тяжело, значит? — выплевывает Минхо и прижимает ноги Джисона к его животу сильнее. Тот не может сдержать хныканья. Большое количество вставшего в животе и все еще не переваренного сыра грозится выйти обратно или просто-напросто разорвать желудок. Чувство переполненности становится невыносимым и причиняющим боль.       — Пожалуйста!..       — Кто виноват, что ты такая прожорливая мышка? — продолжает давить Минхо — не только физически, но и морально. — Кто виноват, что мышка любит наедаться до отвала, м? Я, что ли, в тебя столько сыра запихивал, ты, норушник? Отвечай!       — Нет! Пожалуйста, Минхо-о!..       — Неприятно? — Джисон судорожно кивает, позволяя слезам катиться по вискам во вспотевшую копну волос. Минхо все спрашивает: — Больно? Может, не нужно было столько сыра воровать, грязная ты дырка!       — Ах-х, — с болью выстанывает Джисон, когда Минхо прекращает давить и обхватывает его член ладонью. Он быстро харкает на член для лучшего скольжения и так же быстро начинает водить по нему рукой.       Тело хочет расслабиться от облегчения, но накатывающее возбуждение и разряды тока от неожиданной интенсивной дрочки будоражат.       — Какой же ты жалкий мыш, какой же ты…       Резкие причитания прерываются ярким громким стоном, и Джисон чувствует легкое покалывание в конечностях. Головка не просто наливается — она бурлит, краснея из-за прилившей крови, она словно трещит, а неумолимая мягкая рука продолжает ее наглаживать.       — Минхо-о… Мин… хо… — изо рта вырывается только имя мучителя-обольстителя, а голова идет кругом. Он мотает ей из стороны в сторону, новые слезы заглушают звуки вокруг, заливаясь в уши.       — Что тут у нас… — шепчет Минхо, и Джисон замирает на мгновение — и тут же разражается протяжным стоном.       Минхо аккуратно обводит оголенную дырочку по кругу, словно ощупывает каждую складочку. Прикосновения ощущаются особенно откровенно — чистый сухой палец о покрытую испариной кожу.       — Мя-я-ягонькая, — по-кошачьи довольно тянет он, а затем сплевывает ровно в нее — Джисон вздрагивает, но лежит смирно. — Смотри-ка, стоило мне только тронуть эту дырку, как ты стал послушным, — на этих словах он распределяет слюну по промежности и аккуратно вводит кончик пальца внутрь.       Джисон действительно замолчал. Он сосредоточен на ощущениях и боится, что кот выдаст что-то неприятное или снова сделает больно, поэтому лежит, глубоко дышит и принимает то, что ему дают. Прямо как и требовал Минхо.       — Я люблю покладистых мышек, — мурчат ему в лицо, и он открывает глаза, чтобы в следующую секунду снова их закрыть: Минхо его целует.       Сладко причмокивает, словно смакует самый вкусный сыр в мире, и тянется языком, как тянулся бы надкусанный горячий сырный шарик. Он снова облизывает его рот, неаккуратно мажет по приоткрытым губам слюной и примыкает глубоким поцелуем. Его палец входит глубже, туже, ощупывает вход во все стороны, расширяя.       Джисон отвлекается от поцелуя — открывает нешироко рот и дрожаще выдыхает, когда Минхо вводит палец полностью и сгибает его, будто подзывает кого-то. И этот кто-то — скорый оргазм, потому что то, как его тело прошибает удовольствием, ни с чем не сравнить. Рука Минхо небрежно ласкает его член, к пальцу в дырочку присоединяется второй, губы все еще цепляются за его, язык выворачивает узоры — Джисону кажется, что Минхо заполонил и комнату, и разум. Он везде, его влияние ощущается даже в воздухе.       — Ты теперь тоже сыр? — спрашивает он прямо в губы, видимо не желая прерывать поцелуй. — Внутри сыр, — поцелуй. — И тоже есть дырочки, да, милый? — усмехается он и с новым поцелуем проталкивает третий палец.       Слюны мало, он входит хуже и уже болезненнее. Джисон мелко дрожит, коротко хнычет в поцелуй и тут же получает ответ.       — Ах, прости меня, мышонок, — с улыбкой говорит Минхо и спускается на уровень паха Джисона. Тот хнычет уже от потери тепла и веса сверху. — Такой сочной дырочке не хватает влаги, да?       Джисон смущенно кивает и старается приподняться, что с тяжестью в животе получается не очень хорошо.       — Подожди меня, я быстро, — кидает Минхо и, вытащив пальцы, сбегает из комнаты.       В последнюю секунду Джисон ловит взглядом красоту его тела: широту плеч и грудной клетки, мягкость мышц и напряженные вены на руках, плоский живот и вставший член… Большой. Тяжело качающийся. Раскрасневшийся и немного странный?..       Джисон глубоко вздыхает и закрывает глаза, прокручивая в голове то, что мельком увидел, и приходя чуть-чуть в себя. Нужно успокоиться. Он все еще жертва — потенциальный обед колючего кота.       Минхо прибегает очень скоро, и Джисону удается рассмотреть его вздернутый член (впрочем, не слишком он направлен вверх, и это точно из-за его тяжести… толщины… длины…) Слюна сглатывается так же быстро, как Джисон осознает: на выглянувшей из-под кожицы головке имеются мелкие отростки. Шипы. Небольшие пупырышки. Самые длинные расположены вокруг уретры, их немного, и чем ближе к основанию, тем они короче и чаще.       — Ч-что это?.. — с широко раскрытыми глазами спрашивает Джисон, почти не моргая и пялясь на член в открытую.       Минхо, будто слишком зацикленный на своей задаче — смазать промежность Джисона, член и дырочку оливковым маслом, — отмирает, дергаясь, и выдавливает только недоуменное «а?»       — Это… — Джисон коротко вытягивает подбородок, указывая Минхо ниже пояса.       Тот смотрит вниз, на свой член, и в его голове словно что-то щелкает.       — А-а-а, это… — он улыбается и возвращается к своему делу.       Масло прохладное, но почти сразу согревается от вспыхнувшего в возбуждении тела. А еще оно щекотно расплывается по коже, что немного неприятно, но Минхо почти сразу размазывает потекшие дорожки, массажируя чувствительные места — и тут становится приятно.       — Это м-м… — Минхо поджимает губы, подбирая слова. — Это просто особенность кошачьих.       — Ш-шипы?       — Они неострые, — уверяет он, проскальзывая сразу двумя пальцами в теплое узкое отверстие, и Джисон гортанно стонет.       — Ах-х-х, боже…       — Такой тугой на первый взгляд, — мурчит Минхо, проникая уже третьим пальцем и расширяя вход во все стороны. — Но такой мягкий. Мягкий мышонок. Проворный хитрый мышонок попал в мышеловку, да?       — Минхо-о-о…       — Тише-тише, т-щ-щ…       Пальцы входят и выходят из разработанного отверстия как сыр по маслу. Джисон начинает ощущать легкость в конечностях, и это чувство идет вразрез с тяжестью в его желудке.       — Наполненный сыром маленький мышонок, — шепчет Минхо, свободной рукой начинает мять Джисону грудь, игриво щипая за соски. — Мягкий, блять…       — Может… — Джисон дрожит от противоречивости, его будто ломает и плавит одновременно. — Пожалуйста-а, — быстро проговаривает он и затихает, когда пальцы внутри него массируют простату, а рука на груди опускается к стоящему члену и начинает наминать и его.       Он не сдерживает воплей, жмурит с силой глаза и дергает головой из стороны в сторону — невозможно прекратить эту сладкую муку, невозможно ничего контролировать, пульс стучит в ушах вместе с сердцем. И он кончает, вскрикнув и почти сразу распластавшись как может.       — Умничка, — шепчет Минхо, постепенно замедляя руку на члене и пальцы внутри, и Джисон тихонько приоткрывает один глаз, превозмогая негу после оргазма.       Минхо пялится не на тело, не смотрит куда-то вниз. Прежнюю ухмылку заменила растерянная полуулыбка, даже немного изумленная. Его кошачьи глаза блестят, и смотрят они на Джисона. На наверняка перекосившее от удовольствия лицо, наверняка закосившие от усталости глаза, на мокрую кожу щек и подбородка, на раскрытые в немом стоне губы и взмокшие от пота волосы. Если бы Джисона описывал кто-то из сородичей, его бы назвали просто сморщенным в духовке камамбером.       — Красивый, — не выговорив букву «р», произносит тихо Минхо и в одно движение оказывается лицом к лицу с разомлевшим и не успевшим ничего понять Джисоном.       Поцелуй.       Соленый, мягкий, сливочный. Джисон даже не двигает губами — за него это аккуратно и медленно делает Минхо. Он снова внезапно лижет Джисона в приоткрытые губы и приникает за новым поцелуем. Их языки исполняют влажный танец, и вскоре Джисон чувствует, как теплая и мокрая головка скользит по его дырочке, проезжаясь вверх и снова пытаясь войти.       — Давай… — шепчет Джисон в поцелуй, не прерывая его, и Минхо вдруг становится более голодным.       Он присасывается страстно, сталкивается языком с Джисониным и вылизывает весь рот — грязно, на грани с противностью, но Джисону нравится. Он громко мычит, старается раздвинуть ноги шире, его ладони раскрыты полностью, лежат аккуратно на мощных плечах Минхо, а пупырчатая головка все проезжается по его отверстию, словно забавляясь. Дразнясь.       Джисон это понимает, когда на очередной его хнык Минхо улыбается в поцелуй.       — Давай ж-же, — в его стоне звучит разочарование и нетерпеливость.       — Хочешь, чтобы я вошел в тебя, да?       Минхо перехватывает свой член и прижимается теснее к вот-вот примущей его дырочке, но только оглаживает ее по кругу головкой и имитирует толчки.       — Да, хочу! Хочу-у!       — Хочешь, чтобы я вошел в твою развратную дырку? — повторяет он, ускоряя движения по готовому входу.       Джисон хнычет сильнее, не зная, что сделать, чтобы Минхо послушал его.       — Пожалуйста… Минхо, прошу, — начинает он, закрывая глаза и вытягиваясь как может.       — Войду в тебя, трахну тебя, как тупую сучку… — продолжает Минхо, играясь своей головкой с дырочкой. — Трахну твою скользкую, — он вот-вот толкнется по-настоящему, что Джисон аж застывает и полностью расслабляется, — твою жадную, — он пропихивает толстую головку внутрь, Джисона мелко трясет от ощущения пупырышек внутри себя, — твою жирную дырку.       И Минхо входит до конца.       Джисон взвизгивает, сжимая собственные бедра, вскинутые вверх. Он чувствует, как шипы массируют его стенки изнутри, они поочередно касаются той самой, через которую идет стимуляция простаты. Руки трясутся, пытаются за что-то ухватиться, помимо таких же дрожащих, вдобавок трясущихся от интенсивных толчков, ног.       — Нравится? — с придыханием спрашивает Минхо, входит-выходит из довольно раскрытой дырочки.       — Да! Да, да…       — Любишь… когда… — он не договаривает, вбиваясь в хнычущего Джисона в быстром темпе.       Член легко скользит по стенкам, шипы будто стараются задеть каждую клеточку внутри и врасти — связать их с телом Джисона, обеспечив лучшую сцепку. Таз Минхо влажно шлепается о задницу Джисона, случайно вымазанную в оливковом масле, и оно слегка взбивается в светлую эмульсию вокруг основания трахающего члена.       — Смотри, как… — Минхо с тяжестью дышит, не прерывая фрикций.       — Как ч-что?       — Как твоя дырочка принимает меня, — выдыхает он, замедляясь, но устремляясь глубже в Джисона.       Тот стонет, откидывая голову назад и чуть выгибаясь, насколько позволяет наполненный желудок.       — Такой мягкий и т-тягучий, — продолжает Минхо глубокие медленные толчки, хватая Джисона за бедра, буквально загребая их в свои ладони до побеления.       — Ах, бож-же!..       — Жирная глупая дырка, она так х-хорошо… раскрывается для меня… Тебе нравится? — он внезапно ускоряется, замечая, как грудь Джисона трясется от быстрых резких толчков.       — Да!       — Нравится, как мой член…       — Да, боже…       Джисон хватается за собственную грудь, мнет соски, но Минхо, войдя до конца и остановившись, убирает его руки и припечатывает их к полу.       — Я должен их видеть, — рычит он, возобновляя движения и пялясь только на грудь.       Полные и круглые, они чуть скачут, и Минхо несдержанно присасывается к одной.       — Какие… вкусные… — говорит он прямо в них. Он вылизывает один сосок, внезапно переходит к другому, цепляя его зубами, — и так по очереди. Его таз не перестает двигаться, взбивая масло и саму дырочку в мягкое и податливое нечто.       — Минхо, Минхо-о-о!       Это последнее, что успевает выкрикнуть Джисон, перед тем как кончить во второй раз.       — Умница, какой хороший, — мурчит Минхо, оставаясь внутри Джисона и, видимо, наслаждаясь, как упругая дырочка сжимается вокруг его члена. Он мягко оглаживает торс Джисона и поднятые вверх ноги, которые грозятся опуститься.       — Так… хорошо… — Джисон выдавливает эти слова с усилием, будто скоро отключится.       — И мне тоже хорошо, мышонок, — с улыбкой отвечает Минхо и двигается на пробу: аккуратно, нежно, выйдя до головки, пройдясь каждым шипом по скользким стенкам и ввинчиваясь обратно.       — Ах-х!.. Минх-хо…       — Джи-со-он, — пародирует он тон Джисона и начинает мелко раскачиваться, словно набирая обороты.       — Боже, боже… Я же только ч-что…       Джисона штормит. Ставшие тяжелыми ноги неистово давят на живот, и ему кажется, что сыр вот-вот взорвет его.       И тут Минхо собирает его ноги вместе и поворачивает его тело на бок — и сам, случайно выскользнув из отверстия, ложится позади. Он подкладывает вытянутую руку под шею Джисона и сгибает ее, чтобы пальцами касаться сосков и теребить их, играясь. Второй рукой он пристраивает член заново к открытой дырочке и быстро входит.       — Ах!..       — Как же громко ты… и много… стонешь, — с выдохами говорит Минхо, вновь вколачиваясь в мягкое теплое тело.       От позы тяжесть в животе пропадает, а внизу живота зарождается новое возбуждение, похлеще первых двух. Узел завязывается так быстро — так же, как в нем двигается Минхо, — что уже совсем скоро Джисон изливается в третий раз, пачкая ковер. Он кричит, попискивая, подтягивает одну ногу к груди, будто сильнее раскрываясь для таранящего его дырочку члена. Его хвост задран, прижавшись к спине, и Минхо при каждом движении давит на его выгнутое основание.       — Да, вот так… — пыхтит Минхо, но снова выскальзывает. — Жирная… ненасытная дырочка.       Он входит резко, быстро, приподнимается, сильно сжимая бока Джисона, и внезапно — шлепок.       — Мягкая задница… Красивая. С милым х-хвостиком...       Джисон полностью ложится, распластавшись в послеоргазменной неге, но упирается одной рукой в ковер, чтобы тело не давило на живот. Его тело сотрясают жесткие фрикции, шлепки по мягкой части задницы заставляют крошечным «ах» вылетать из его рта. Впрочем, они каждый раз прерываются на глотки воздуха.       — Потерпи еще чуть-чуть, мышонок… — шепчет Минхо, вколачиваясь в податливое тело. Он сгребает в ладони задницу и изящную талию, придавливает Джисона в пол и шлепается мощными бедрами о стройные ляжки.       Член продолжает с легкостью входить и выходить, только теперь шипы излишне стимулируют гибкие стеночки, и Джисон чувствует, что по-новому зарождающееся возбуждение начинает переходить в боль. Она покалывает в паху. Придавленный к неприятно пушистому ковру член ноет от вновь появившегося стояка, который трется о ворс и плющится из-за веса сверху.       — М-минхо!.. — ноет Джисон громко и жалобно.       — Еще… еще чуть…       — Пожалуйста!       Минхо шипит. Он полностью ложится сверху, окончательно ограничивая Джисона в движениях. Они слепляются, как два шарика плавленой моцареллы. Минхо целует вытянутую шею Джисона всего пару раз, прежде чем зарыться носом в копну его волос и сделать финальные толчки. Раз, два, три…       Они продолжаются еще несколько минут. Член выходит максимум наполовину, но загоняется внутрь настолько глубоко, что Джисон чувствует его кончик в животе.       — Как я… наполняю твою дыр-рочку?       — Очень! Очень-очень хорошо-о-о!..       — Тебе н-нравится?       — Очень, боже… Очень! Пожалуйста-м-м…       Джисон замирает. От жара вокруг и от интенсивности ощущений он думает, что потеряет сознание. Придавленный и растертый, член вновь пускает сперму — совсем чуть-чуть и совсем жиденькую, сразу же впитавшуюся в ковер. Джисон громко и с выдохом стонет.       — Давай, д-давай… — пыхтит Минхо, наконец застывая внутри Джисона.       Как много.       Как густо и тепло.       Сперма толчками заливается в и так заполненное нутро, не проливаясь. Маленькие шипы держат член на месте, забуренным глубоко в дырочку, теперь их движения приносят дискомфорт.       — Полненький, — мурчит Минхо, пуская рой кротких поцелуев по голому плечу Джисона. — Мя-я-ягонький…       — Тяжело… — шепотом хнычет Джисон, но послушно вытягивает шею, чтобы его вылизали и там.       Минхо действительно принимается мягко, всем языком слюнявить его кожу. Джисон чувствует себя бурратой: как легко его разрезал (проткнул) этот наглый кот, не дающий ему покоя с самого начала жизни в этом доме, и как быстро и обильно Джисон потек от него.       — Хор-роший.       Джисон тихо хихикает с его картавости и решает еще немного растечься. Никуда не спешить. Отдохнуть под тяжестью взмокшего, как и он, тела. Не думать ни о чем, потому что главная потребность уже утолена — голод. За ней была утолена и другая, пусть и неожиданно и без такой уж необходимости.       Член внутри него все еще пульсирует. Спермы так много, что она начинает вытекать через края растянутой дырочки.       Краем глаза Джисон замечает прикрытые от наслаждения глаза Минхо и лукавую улыбку.       — Довольный какой.       — А то.       — И ты все это время пугал меня… чтобы?..       — Пугал? — искренне удивляется Минхо, и Джисон хочет зацеловать его покрасневшие от жара щеки. — Я так… э-э…       — Не пугал разве?       — Вообще-то коты так проявляют… симпатию.       — Симпатию?! — теперь очередь Джисона удивляться. Хотя скорее возмущаться. Он круто разворачивает голову, что неудобно в этом положении, чтобы смотреть ровно в глаза. — Ты клацал зубами и своим языком…       Его глаза опускаются на губы Минхо, и в тот же момент они сливаются в поцелуе. Джисон упомянул шершавый язык, который почти вычесывал его шерстку, — теперь он вылизывает язык Джисона и мягко бьется о его небо.       — Не пищи, мышонок, — выдохнув, произносит Минхо и чуть толкается.       Из Джисона вырывается измученный стон, и он отворачивается. Внизу мокро и липко, хоть Минхо все еще затыкает его дырочку своим толстым членом.       — Ты так… наполнил меня, — смущенно переводит тему Джисон. — И ты такой… большой…       — Тебе лучше не говорить такое, иначе я снова возбужусь, — шепотом предупреждает Минхо и аккуратно выходит наполовину.       Джисон чувствует каждую пупырышку, чувствует, как потихоньку выливается сперма из его раздолбанного отверстия. Минхо, поднявшись на колени, наблюдает за этим, от чего на щеках появляется неприличный румянец.       — Минхо…       Тот мнет в руках задницу, а большими пальцами оглаживает края вспухшей дырочки.       — Минхо!       — Все-все, не трогаю… — он вновь входит до конца, и они стонут тихо в унисон. — Так не хочется выходить… В тебе так хорошо.       — Мы так останемся здесь, грязные и…       Джисон решает оглядеть комнату и помимо грязных залипших и подсохших пятен на ковре замечает перевернутую бутылку оливкового масла и большую лужицу вокруг нее.       — Вот же блять…       — Наверное, — Минхо прослеживает за его взглядом, — это я опрокинул, когда… ну… перевернул тебя.       — Ну, — Джисон выдыхает, утыкаясь в ковер носом, — это не моя проблема. Я в этом доме нежеланный гость, а ты тут живешь на полных правах.       — Что?..       Джисон рывком подтягивается на руках. Член (или дырочка, или они вместе) пошло хлюпает, выскочив из отверстия, Джисон враз поднимается на ноги, чуть морщась от потекшей по ногам спермы.       — Ты куда?..       — Домой, дорогой, — смеется он и выбегает из комнаты, на ходу перевоплощаясь в довольную и сытую мышку.       — Твою мать, Джисон!..       Кажется, коту сегодня достанется от хозяев.