Любовь – это не грех

Худой молодой человек с тёмными длинными волосами сидит у алтаря на коленях и как-то устало смотрит на икону перед собой. Отец Михаил наблюдает за ним со стороны, а затем медленно подходит. Знакомые карие глаза смотрят на него в ответ, сверлят, хотя выражение лица парня совершенно безразличное. — Покайся, — говорит священник, останавливаясь перед Филиппом. Тот продолжает смотреть, снизу вверх, но он не выглядит виноватым. Кажется, он вообще не понимает, в чём именно он должен покаяться. — Я ни в чём не виновен, отец, — отвечает он. Он говорил это уже сотни раз. Сотни раз после того, как Михаил просил его сознаться в колдовстве. Потому что ничем другим объяснить происходящее было невозможно. *** Впервые Филипп пришёл к отцу Михаилу около полугода назад. Бледный, очень худой, с растрёпанными волосами, но глазами, полными надежды, парень переступил порог местной церкви. По его собственным рассказам, его отец ушёл из семьи ещё когда Филя был маленьким, а мать умерла пару недель назад. Церковь, как святое место, всегда готова принять бедных и нуждающихся людей. Поэтому Михаил, объяснив основные законы жизни при церкви, пригласил парня на вечернюю службу. Филипп пришёл. Сел где-то в последних рядах, чтобы понаблюдать за службой и порядком. Он явно не очень разбирался в вере и её правилах. Отец Михаил наблюдал за ним со стороны, когда читал привычную молитву. Проходя между рядами, взгляд упал на парня, чьи длинные волосы теперь были убраны в аккуратный низкий хвост, а одежда сменилась на чистую рубаху и широкие по сравнению с парнем штаны. Их взгляды пересеклись на мгновение, и тогда Михаил впервые ощутил его — толчок. Где-то глубоко под рёбрами, словно его ударили в грудь молотом. Он не знал, что это за чувство и откуда оно взялось. Но оно повторилось сразу же, когда губы Филиппа изогнулись в лёгкую улыбку. Отец Михаил сразу отвернулся, его молитва сбилась, так как язык словно перестал его слушать, а мозг забыл выученные годами строки. Ему пришлось сделать несколько вдохов, прежде чем продолжить службу. Это странное чувство внутри на протяжении остального времени заставляло священника кидать короткие взгляды на Филиппа и ощущать глухое биение собственного сердца. Это было неправильно, необъяснимо и загадочно, отец Михаил это знал, был уверен. Но объяснить пока не мог. Время шло, Филипп начинал понемногу вливаться в мирную жизнь церкви. Он жил в небольшой комнате, помогал другим жителям, молился и ел как все. А отец Михаил следил за ним, наблюдал издалека, словно боясь, что парень в какой-то момент наброситься на кого-то. Но тот был мил в разговорах, чуток к чужим проблемам и бедам. Филипп улыбался всем вокруг, но шире всего он улыбался отцу Михаилу. И от этого священнику приходилось до боли стискивать челюсти, чтобы не расплыться в собственной уж слишком широкой улыбке. Отец Михаил не сразу это понял, но поймал себя на мысли, что Филя уж как-то слишком много крутился в самой церкви, помогает именно тут, внутри. То полы подметёт, то пыль с икон протрёт. И почти всегда, когда там находился Михаил, готовясь к очередной службе. — А Бог правда нас слышит? — спросил Филипп в очередной раз у отца Михаила, делая вид, что кисть с краской, которой он подкрашивал стену, намного интереснее ответа. — Конечно, — уверенно ответил Михаил, поправляя и без того идеально сидящую на нём одежду. Он посмотрел на спину парня, который ради своего дела встал на лавочку около стены, и тот словно ощутил это и повернул голову через плечо. Секундный зрительный контакт, и тёмноволосый, убирая с лица прядь волос за ухо, улыбнулся, словно безоговорочно верит в его ответ. Филя уже хотел спуститься, как вдруг перед ним возникла рука. Отец Михаил как-то неожиданно даже для самого себя оказался рядом, протягивая парню руку, чтобы помочь слезть. Лавочка была низкой, даже очень, и они оба это понимали, но никто ничего не сказал. Базовый жест помощи, говорил себе мысленно Михаил, объясняя свой поступок. Пальцы Филлипа обхватили чужую ладонь, чуть облокачиваясь на неё. — Холодные, — зачем-то произнёс отец Михаил тогда, как-то чересчур задумчиво глядя на руку Филиппа в своей. Он говорил про пальцы, ведь на дворе лето, в церкви не так уж и холодно, а пальцы у парня были такие, словно он вышел с мороза. Филя сначала не понял, подняв на священника удивлённый взгляд, а потом, заметив взгляд голубых глаз на их сцепленных руках с улыбкой пожал плечами. Их контакт длился уж слишком долго, и Михаил это заметил не сразу, однако руку отпустил. Хотя ощущение прохладных пальцев на горячей коже не проходило. — Люди говорят, у кого руки холодные — у того сердце горячее, — ответил Филипп с загадочной ухмылкой, и, задержав взгляд на Михаиле, ушёл по своим делам. А отец Михаил только мог смотреть ему вслед, не понимая, почему это странное ощущение в груди и быстрое сердцебиениее рядом с Филей становится чем-то обыденным. А ещё Филлип совершенно не обращал внимания на погоду. Не важно, насколько сильный дождь на улице, парень всё равно не укрывался под крышей, а продолжал заниматься работой, словно не замечая крупных капель, падающих с неба. Все люди спрятались по домам, чтобы переждать дождь, а Филипп катил телегу с овощами к общей кухне церкви, убирая с лица мокрые пряди длинных волос. Отец Михаил наблюдал за ним, стоя под навесом церкви, взгляд цепляется за мокрую рубаху, что прилегает к плечам и груди, очерчивая тело, за влажные волосы, за чуть подрагивающие пальцы на ветру. Он прочитал про себя строку из молитвы, прося у Бога терпения, и вышел из-под навеса, спеша к Филиппу, что начал разгружать телегу. Михаил не мог понять, почему шёл к парню, почему тоже решил промокнуть под дождём, но что-то тянуло его вперёд, чтобы сказать: — Немедленно зайди под крышу. Голос строгий, словно он не священник, а учитель, бранящий хулигана. Филипп повернулся на него, удивлённо глядя, замирая с капустой в руках. Сначала он не понял строгого тона отца Михаила, а затем вдруг улыбнулся, оставляя качан в телеге. Он подошёл чуть ближе к священнику, чья чёрная ряса теперь тоже была мокрой. — Если я уйду, ужин задержат. А я не хочу, чтобы дети голодали, — сказал парень, а Михаил отчего-то не мог оторвать взгляда от его мокрого лица и губ, на которые падали дождевые капли. — Час задержки ничего не изменит, — так же строго ответил отец Михаил, кажется начиная понемногу раздражаться. Из-за упрямства Фили, разумеется, не из-за волнения за его самочувствие. — Ты можешь заболеть, и тогда точно никому не поможешь. — Ну Вы же помолитесь за меня, отец, и я быстро выздоровею, — с какой-то странной и почти хитрой улыбкой сказал Филипп, а у Михаила от этого взгляда почему-то пробежали мурашки по коже. Нет, это не из-за взгляда, а из-за дождя, подумал он. Отец Михаил подвис на пару секунд, сжав челюсти, рассматривая мелкие капельки воды, задержавшиеся на ресницах Филиппа, изгиб его губ, который темноволосы, будто назло, облизывает быстрым движением языка, смахивая капли. Тогда он снова почувствовал удар молота в груди. Такой привычный и такой непонятный, но кажется, что в этот раз удар был сильнее. Словно злясь на Филиппа — или на себя — священник схватил парня за руку и насильно потащил его в сторону церкви, под крышу. Длинноволосый издал смешок, но отчего-то не сопротивлялся. Наоборот, обхватил пальцы отца Михаила, позволяя себя увести. Они оказались внутри церкви, оставляя позади разбушевавшийся дождь. С одежды Филиппа на пол капала вода, поэтому тот, не задумываясь, снял с себя рубаху, выжимая мокрую ткань. В этот момент отец Михаил понимает, что произошло что-то плохое, хуже, чем быстрое биение его сердца. Взгляд сам собой зацепился за тело Филиппа, проследил за заметными выступающими рёбрами, за впалым животом, грудью. Он выглядел явно лучше, чем в их первую встречу, но всё ещё слишком худым. И впервые Михаил почувствовал совершенно другое ощущение, отличное от удара в грудь. Намного хуже, сильнее, ярче. Впервые отец Михаил ощутил желание. То самое порочное, ужасное и запретное желание подойти, коснуться этого влажного худого тела, где только возможно. Похоть заполняет его мысли, сердце, душу. Священник зажмурился, пытаясь понять странное ощущение где-то внизу живота, начиная бормотать под нос молитву, пока перед глазами продолжал стоять образ Филиппа без рубахи. Эта картинка словно выгравирована у него на веках, и сколько бы Михаил на читал молитв, его память не отпускала этот момент ещё очень долгое время. Тогда отец Михаил всё понял. Это не может быть простым совпадением, только одно объясняет его непонятную реакцию в сторону Филиппа — колдовство. Эти странные мысли и ощущения появились именно с его приходом, а после того, как он увидел парня без рубахи, похотливые и порочные мысли плотно засели в голове у бедного священника. Михаил никак не мог вывести это оттуда, как бы отчаянно не обращался к Богу. И тогда он понял, что это проверка. Его проверка на прочность, на веру. Высшие силы специально послали к нему колдуна, чтобы проверить, выстоит ли Михаил против самой страшной силы — похоти. Филипп точно колдун и делает всё, чтобы развратить священника, заставить того отойти от веры и упасть в царство Сатаны. *** И вот в очередной раз Филипп стоит перед алтарём, перед образом Бога, и в очередной раз не признаёт свою вину в колдовстве. Отец Михаил говорил с ним множество раз, просил уверовать в Бога, читал молитвы с ним и над ним, но эти мысли продолжали существовать в его голове. А значит, Филлип всё ещё колдует и насылает на него развратные желания. — Если ты не покаешься, не сознаешь в грехах, не откажешься от колдовства, тебя сожгут, — говорит Михаил серьёзно, чтобы парень понял ужас и тяжесть его слов. Хотя отчего-то у самого в груди всё сжимается, когда он думает о привязанном к столбу Филе среди языков пламени. — Мне не в чем каяться, отец Михаил, — продолжает спокойно длинноволосый, смотря ему в глаза. А затем вдруг добавляет, чуть подумав: — Любовь — это не грех. Сердце Михаила пропускает удар. Он словно осознаёт тяжесть его слов. Но неужели эти ужасные мысли — это любовь? Точно нет. Это похоть, разврат, грех, но никак не любовь. Да и о какой любви речь, если союз может быть только между мужчиной и женщиной? — Ты отказываешься сознаться в колдовстве? — спрашивает Михаил, зная ответ парня. — Я ни в чём не грешен, отец, — повторяет Филипп, и они оба понимают, что это конец. Тугие верёвки обтягивают тело и руки тёмноволосого парня. Вокруг ходят мужики, застилают всё соломой и зажигают огонь. Филипп смотрит в тёмное ночное небо, его взгляд без эмоций и страха, словно он принял свою судьбу. Его волосы, свободные от привычной ленты, развеваются на ветру, но убрать пряди от лица возможности уже нет. Отец Михаил стоит в толпе и смотрит на парня, его сердце колотится в груди, но ничего сделать он не может. Он должен пройти этот урок, победить зло и эти ужасные мысли, от которых не спасают молитвы. Первая искра почти сразу поджигает сухую траву, огонь поднимается выше, отчего Филипп чувствует жар пальцами ног. Михаил делает несколько шагов вперёд, не отрывая напряжённого взгляда от Филиппа, а тот, словно ощущая его взгляд, опускает глаза на него. Теперь он — священник — смотрит на него снизу вверх. Михаил начинает читать молитву, громким голосом, стараясь скрыть дрожь и неуверенность в глазах. Он должен показать народу, что бывает с теми, кто применяет колдовство, кто живёт не по законам божьим. Филипп слушает и не кричит, даже когда огонь уже заметно обжигает его. Он только вдруг улыбается, как тогда в первый день церковной службы, будто нет всего того ужаса, что творится вокруг. Он смотрит в одни единственные голубые глаза и улыбается, словно счастлив видеть отца Михаила тут рядом в свои последние минуты жизни. Молитва священника прерывается на полуслове, он пытается продолжить, но не может, будто кто-то забрал его возможность говорить. Все последующие минуты прошли как в тумане, отец Михаил находит себя только через время, стоящим на том же месте и смотрящим на обугленное тело на столбе, с мокрыми от слёз щеками и тяжёлым сердцем. Ещё никогда вера в Бога не была настолько болезненной.