Мир по-русски

…Они зашли в лес за десять минут до того, как небо на востоке начало наливаться свинцом. Четвертый вел их не по карте. Карта кончилась три дня назад, превратившись в мокрый комок целлюлозы, который он выбросил в воронку от авиабомбы. Он вел их по запаху. По тому, как хрустела прошлогодняя хвоя под подошвой, по тому, как ветер ложил дым, по тому, как вели себя птицы. Восьмой, шедший замыкающим, все время сплевывал — в горле пересохло от постоянного, въевшегося в легкие запаха гари. Немцы жгли лес. Не лес — сам воздух. Взвод Четвертого — остатки роты, если быть точным. Двадцать семь человек, из которых только девять могли считаться боеспособными в том смысле, какой вкладывали в это слово инструкторы еще в сорок первом. Остальные — пополнение. Пацаны, у которых еще не было даже того взгляда, когда глаза видят смерть, а лицо остается спокойным, потому что внутри уже все умерло и воскресло раз десять. У этих лица были живые. Четвертый это чувствовал как зубную боль. Живые лица на войне — это не милосердие божье. Это ошибка. Дробовик висел у него на груди, на самодельной обвязке из ремня от парашюта. Трофейный «Браунинг» А-5, длинноствольный, с магазином на четыре патрона. Четвертый подобрал его еще под Можайском, у убитого американского летчика, который, черт знает зачем, тащил с собой этот ствол вместо пистолета. Тогда, в сорок первом, он хотел выкинуть эту дуру — тяжелая, неармейская, с прикладом, который вечно цепляется за кусты. Не выкинул. Что-то остановило. Может быть, та самая память тела, которая потом спасла его не раз. Рука помнила, как ложится приклад в плечо, как короткое, рубленое движение перезарядки превращает дробовик из огнестрельного оружия в холодное — до того быстро нужно работать затвором в ближнем бою. — Четвертый, «Ястреб» вызывает, прием. — Голос в наушнике был рваным, как проволока под током. Связь держалась на честном слове и медной жиле, протянутой через три окопа. — На приеме, — Четвертый присел на корточки, жестом показав всем замереть. Лес замер вместе с ними. Даже осины перестали дрожать. — У тебя по курсу, двести метров, овраг. Выход из него — на просеку. Они там окопались по-быстрому. Два «ганомага» на дне. Расчет миномета, — голос «Ястреба» стал спокойнее, словно он читал сводку погоды. — И пехота. Восемнадцать — двадцать стволов. Прикрывают отход своей основной группы. Если ты их не сковываешь сейчас — через час они уйдут и перережут нам горло на переправе. Четвертый закрыл глаза. Там, под веками, он уже видел этот овраг. Он там не был ни разу, но солдатское чутье — штука более точная, чем любой аэрофотоснимок. Овраг — это ловушка. Выход на просеку — это линия огня. Два бронетранспортера — это два пулемета, которые превратят просеку в мясорубку. Миномет — это гром, который падает на голову раньше, чем ты слышишь свист. Двадцать семь против двадцати. По цифрам — почти поровну. По опыту, по вооружению, по тому, что у немцев за спиной была дорога, а у них — только лес, который уже начал гореть где-то справа, наполняя воздух горьким, приторным дымом, — по всем этим параметрам их посылали на убой. Четвертый открыл глаза. Он посмотрел на Восьмого. Восьмой был его заместителем, хотя никакой бумажки об этом не существовало. Восьмой был из тех, кто молчал, когда нужно молчать, и стрелял, когда нужно стрелять. Сейчас он молчал. В его глазах не было вопроса. Был только ответ, который он уже дал себе сам: если Четвертый скажет идти, он пойдет. — Всем, — голос Четвертого был тихим, но в лесу, когда все замерло, тихий голос слышен дальше, чем крик. — Слушать сюда. Задача не в том, чтобы их всех положить. Задача в том, чтобы они не ушли. Не дать им подняться из оврага. Поняли? Мы — пробка. Мы — тот самый гвоздь, который вбивают в крышку гроба. Гвозди не должны быть острыми. Гвозди должны быть крепкими. Он расстегнул клапан на подсумке. Четыре патрона с картечью, четыре — с «ежом». Он набил магазин дробовика вперемешку: первый — «еж», следующие три — картечь. Перезарядка. Он проделал это не глядя, пальцами, которые помнили эту последовательность так же, как язык помнит вкус соли. Потом достал из-за голенища сапога нож. Не финку, не трофейный штык-нож, а тяжелый, грубо сработанный тесак, выкованный из обломка рессоры полуторки. Он сунул его за пояс, слева, чтобы можно было выдернуть любой рукой. — Восьмой, — Четвертый повернулся к заместителю. — Берешь пятерых. Заходишь слева, по лощине. Не стреляешь, пока я не начну. Как начну — вы их берете под фланг. «Ганомаги» — мои. Миномет — твой. — Понял, — Восьмой кивнул. Он уже жестом отбирал людей. Тех, у кого глаза были уже не живые. Тех, кто умел ждать. — Девятый, — Четвертый посмотрел на молодого парня, который держал свой ППШ так, словно это было не оружие, а хрупкая вещь, которую можно разбить. — Ты со мной. Будешь рядом. Твое дело — не стрелять. Твое дело — подавать патроны. И смотреть мне за спину. Если я упал — ты берешь ствол и делаешь то же, что делал я. Понял? Девятый кивнул. Кадык его дернулся. Четвертый видел этот жест сотни раз. Это не трусость. Это тело перебарывает инстинкт, который говорит: беги. Молодой побеждал свой страх здесь и сейчас, в этот самый миг, и за это Четвертый уже уважал его больше, чем иных ветеранов, у которых страх выгорел, превратившись в равнодушие. — Пошли, — сказал Четвертый, поднимаясь. Они пошли. Не строем, не цепью — по-звериному, по-лесному: короткие перебежки, паузы, когда замираешь и слушаешь не ушами, а кожей, позвоночником, тем древним, что живет в каждом человеке и просыпается только перед смертью. Сосны стояли черными свечами. Где-то в вышине, в разрывах между кронами, уже занимался рассвет, но до земли он не доходил. Здесь, внизу, была своя тьма — серая, зыбкая, полная теней, которые двигались не от ветра. Они подошли к краю оврага за сорок минут. Четвертый залег в кустах орешника, раздвинул ветки руками. Девятый упал рядом, тяжело дыша ртом, стараясь, чтобы звук не вырывался наружу. Овраг был глубже, чем он предполагал. Склон — пологий с их стороны, крутой — с противоположной. На дне, в серой предрассветной мути, угадывались силуэты двух бронетранспортеров. «Ганомаги». Открытые сверху, с пулеметами, нацеленными вдоль оврага, в сторону просеки. Возле одного возились двое — проверяли мотор, что ли. Рядом, шагах в пятнадцати, — миномет. Четвертый насчитал расчет: трое. Командир с планшетом, наводчик, подносчик. Пехота. Пехота была разбросана по склону, в наскоро отрытых ячейках. Немцы не ждали атаки. Они прикрывали отход. Они смотрели вперед, туда, где, по их расчетам, должна была появиться опасность. Они не смотрели назад. Не смотрели в лес. Ошибка. Смертельная ошибка. Четвертый ждал. Он не смотрел на часы. Он ждал того момента, который определял не стрелкой на циферблате, а тем, как меняется свет. Когда серая муть стала разливаться по оврагу, делая силуэты отчетливыми, но еще не давая резкости, — вот это был его момент. Восьмой должен был уже зайти слева. Должен был. Четвертый верил в это, как верил в то, что земля твердая, а воздух — для дыхания. — Девятый, — прошептал он, не оборачиваясь. — Будешь рядом. Не отставай. Если я говорю «патрон» — ты подаешь патрон. Если я говорю «нож» — ты подаешь нож. Если я молчу — ты молчишь. Понял? — Понял, — голос Девятого был хриплым, но ровным. Четвертый передернул затвор дробовика. Звук — жесткий, металлический, хлесткий — показался ему оглушительным. Он знал, что в овраге его не могли услышать. Слишком далеко. Слишком много деревьев. Но в его собственных ушах этот звук прозвучал как стартовый выстрел. Он начал спуск. Не побежал. Не полез. Он просто встал во весь рост и пошел вниз по склону. Широким, размеренным шагом. Дробовик он держал на уровне пояса, стволом вниз. Так не носят оружие в атаке. Так его носят, когда уже знают, что атака — это последнее, что осталось. Девятый шел за ним, на два шага отставая, сжимая в руках запасной подсумок с патронами. Он не понимал, что происходит. Он ожидал крика «Ура!», ожидал свиста пуль, ожидал, что сейчас земля вокруг них вздыбится взрывами. Но Четвертый шел молча. И этот шаг — спокойный, даже ленивый, если можно так сказать о движении человека, который идет убивать, — был страшнее любого крика. Немцы заметили их, когда Четвертый был уже в двадцати метрах от дна оврага. Первый — тот, что возле миномета, — увидел. Он обернулся, и его лицо, чисто выбритое, с круглыми очками в металлической оправе, вытянулось в гримасе, в которой Четвертый успел прочитать все: от неверия до ужаса. Немец открыл рот, чтобы крикнуть. Четвертый вскинул дробовик. Выстрел «ежом» на таком расстоянии — это не выстрел, это удар. Снаряд с двенадцатью стальными стержнями, расходящимися конусом, превращает человека в решето, не давая ему издать ни звука. Немец в очках дернулся, его отбросило на минометную плиту, и он затих еще до того, как его тело коснулось земли. Второй выстрел — картечь. Четвертый даже не целился. Он стрелял туда, где секунду назад стоял второй номер расчета. Картечь ударила в ствол миномета, срикошетила, но часть заряда нашла цель. Человек упал, схватившись за живот, и закричал. Крик — высокий, нечеловеческий — разорвал тишину оврага, как разрывают ткань. Вот теперь началось. Пулемет с ближнего «ганомага» дернулся, разворачиваясь в их сторону. Четвертый, не меняя положения, выстрелил в третий раз. Картечь ударила в броню. Бесполезно. Но он и не рассчитывал пробить броню. Он стрелял по пулеметчику. Дробь нашла его — лицо, плечи, руки. Пулемет замолчал, дернувшись в последний раз. — Патрон! — крикнул Четвертый, не оборачиваясь. Девятый, действуя уже не головой, а тем животным ужасом, который заставляет тело подчиняться, сунул руку в подсумок, выдернул патрон, подал. Четвертый, перезаряжая дробовик одним движением, даже не взглянул на него. Он уже видел, как из второго «ганомага» выскакивают трое. С автоматами. Они падали на землю, чтобы стрелять из-под колес. Четвертый шагнул вперед. Не укрылся, не упал — шагнул. Это было настолько нелогично, настолько противоречило всем правилам боя, что немцы, эти вышколенные, дисциплинированные солдаты, на секунду замешкались. Секунда — это все, что нужно. Четвертый выстрелил в четвертый раз. Картечь с десяти метров — это не пуля, это стена. Трое упали, как кегли. Один из них еще двигался, пытаясь поднять автомат, но его руки уже не слушались. Дробовик щелкнул, вставая на затворную задержку — магазин был пуст. Четвертый, не глядя, дернул рукой, сбрасывая пустой магазин, левой рукой выхватил из разгрузки новый. Снаряженный. Зарядил. Дернул затвор. Все это заняло меньше трех секунд. Теперь стреляли со всех сторон. Немецкая пехота на склоне пришла в себя. Пули завизжали вокруг, срывая кору с сосен, взбивая землю у ног. Четвертый почувствовал, как что-то ударило его в левое плечо — сильно, с силой, от которой он развернулся. Не пуля. Осколок камня или щепка. Кровь потекла по руке, но рука слушалась. Он упал. Не потому, что его ранило, а потому, что тело само приняло решение. Он упал за колесо первого «ганомага», используя броню как укрытие. Девятый, чудом не задетый, рухнул рядом, вжимаясь в землю. — Четвертый! — закричал Девятый. — Четвертый, вы ранены! — Молчать! — Четвертый не закричал. Он рявкнул. Голос его перекрыл стрельбу. — Патроны! Девятый, трясущимися руками, начал вынимать патроны из подсумка, роняя их в грязь. Четвертый выхватил у него подсумок, вытряхнул содержимое на землю. Взял патрон. Зарядил дробовик. Еще один. Еще. Он высунулся из-за колеса. Немцы на склоне — их было человек десять-двенадцать — вели огонь по тому месту, где он только что стоял. Они не видели, что он уже переместился. Они стреляли в пустоту. Четвертый вскинул дробовик. Выстрел. Картечь на тридцать метров — это уже не стена, это широкий веер. Трое немцев дернулись, двое упали, третий, раненый, закричал, схватившись за ногу. Четвертый передернул затвор. Еще один патрон. Еще выстрел. Еще. Теперь они увидели его. Огонь сместился. Пули забарабанили по броне «ганомага» — дзинь-дзинь-дзинь. Четвертый вжался в землю, чувствуя, как вибрация от ударов передается через броню, через грязь, через его собственную кость. — Где Восьмой? — прохрипел он, ни к кому не обращаясь. И словно в ответ — слева, с фланга, ударили сразу три автомата. Очереди были короткими, экономными. По-настоящему. Это был Восьмой. Он зашел. Он зашел ровно в тот момент, когда немцы сосредоточили весь огонь на Четвертом. Четвертый поднялся. Не встал во весь рост — поднялся на одно колено. Дробовик он держал у плеча, приклад плотно упертым в ключицу. Теперь он не торопился. Немцы на склоне заметались. У них не было приказа отступать — их прикрытие должно было держаться до последнего. Но у них не было и возможности стрелять в две стороны одновременно. Четвертый начал стрелять методично. Выстрел — перезарядка — выстрел. Каждый выстрел — это один, иногда два немца, скошенных картечью или «ежом». Он не целился в головы. Он стрелял в силуэты. Дробовик не требует точности. Дробовик требует только одного: быть достаточно близко, чтобы веер дроби накрыл цель. Немцы падали. Не красиво, не как в кино — с разлетающейся кровью и драматическими позами. Они падали тяжело, как падают мешки с песком. Один схватился за лицо и побежал, слепой, натыкаясь на деревья, пока пуля Восьмого не сбила его. Другой, совсем молодой, бросил автомат и поднял руки. Четвертый видел его, видел эти поднятые руки, но выстрел уже сорвался с пальца. Картечь разорвала немца на части. Четвертый не пожалел. На войне не жалеют. На войне жалость — это лишняя секунда, за которую убьют тебя. — Патроны кончаются! — крикнул Девятый. Он лежал на земле, прижимая к себе пустой подсумок, и лицо его было белым, как береста. Четвертый сунул руку в карман шинели. Там, на дне, всегда лежали два патрона. НЗ. Неприкосновенный запас. Он вытащил их, зарядил дробовик. Два выстрела. Все, что осталось. Он посмотрел на овраг. Немцев еще было много. Шесть, может, семь. Они залегли за камнями, за стволами упавших деревьев. Восьмой со своей группой тоже залег — пули немцев прижали их к земле. Бой замер в странном равновесии: никто не мог двинуться, никто не мог стрелять, не подставляясь под ответный огонь. Четвертый знал, что это равновесие продлится недолго. Немцы — они умные. Они поймут, что их мало, но у них есть два бронетранспортера, которые все еще могут двигаться. Они сядут в них и уйдут. Задача — не дать уйти — будет провалена. Он оглянулся на Девятого. Парень сжимал в руках пустой ППШ. У него кончились патроны еще на спуске. — Нож, — сказал Четвертый спокойно, как просят подать кружку воды. Девятый не понял. — Нож! — Четвертый выхватил из-за пояса свой тесак. — Делай, как я. И он пошел. Он не побежал в атаку. Он не стал стрелять из дробовика — два патрона нужно было беречь. Он просто пошел вперед, держа в правой руке дробовик, а в левой — нож. Он шел к ближайшему «ганомагу», за которым залегли двое немцев. Немцы услышали шаги. Один высунулся — и увидел идущего на него человека. В грязной шинели, с окровавленным плечом, с дробовиком наперевес. В глазах этого человека не было ничего. Ни ярости, ни ненависти, ни страха. Только пустота. Та пустота, которая бывает в самом центре боя, когда человек перестает быть человеком и становится просто функцией — функцией уничтожения. Немец закричал. Он вскинул автомат, но Четвертый был уже слишком близко. Дробовик, используемый как дубина, обрушился на ствол автомата, отводя его в сторону. Выстрел — очередь ушла в небо. Следующим движением, плавным, как взмах косы, Четвертый ударил ножом. Тесак, грубый, тяжелый, вошел под ребра и вышел с хрустом, которого Четвертый не услышал, но почувствовал рукой. Второй немец вскочил и побежал. Он побежал не к своим, не к бронетранспортеру — он побежал вверх по склону, подставляя спину. Четвертый не стал стрелять. Патроны были дороже. Он шагнул к бронетранспортеру. Пулемет на нем был разбит его же первым выстрелом, но сам «ганомаг» был цел. Четвертый рванул дверцу — она оказалась не заперта. Внутри, на сиденьях, лежали ящики с патронами, скатки шинелей, фляги. И рация. Рация работала — он видел зеленый глазок лампы. Он выхватил рацию, рванул провода. Потом достал из кармана лимонку — РГ-42, последняя. Выдернул чеку, положил гранату на моторный отсек, придавив ее ящиком с патронами, чтобы не упала. У него было четыре секунды. Он выпрыгнул из «ганомага» и упал на землю. Взрыв ударил по ушам, по спине, по затылку. Осколки взвизгнули над головой. Бронетранспортер дернулся, из его открытого верха вырвался язык пламени. Второй «ганомаг» — тот, что стоял дальше, — дернулся, пытаясь развернуться. Водитель, ослепленный дымом и пламенем, дал задний ход, врезавшись в склон. — Восьмой! — заорал Четвертый, поднимаясь на ноги. — Восьмой, давай! И Восьмой дал. Они вышли из-за укрытий — все, кто остался. Восьмой, двое его бойцов, Девятый, который, бросив пустой ППШ, схватил немецкий автомат и стрелял, стрелял, стрелял, не целясь, просто выдавливая очередь за очередью. Они бежали по дну оврага, стреляя на ходу, перешагивая через тела. Последние немцы — их было трое — попытались уйти за второй бронетранспортер. Но «ганомаг» застрял, врезавшись в склон. Мотор взревел, гусеницы молотили землю, поднимая фонтаны грязи. Четвертый подбежал к нему. Дробовик с двумя патронами был наготове. Он заглянул внутрь. Там, за пулеметом, стоял офицер. Немецкий лейтенант. Молодой, лет двадцати трех, с рыжими усами и пистолетом в руке. Он смотрел на Четвертого. В его глазах не было страха. Было удивление. Чистое, детское удивление: откуда ты взялся? Как ты прошел? Почему ты не умер? Четвертый мог бы выстрелить. Один патрон — и все кончено. Но он не выстрелил. Он смотрел на этого лейтенанта и вдруг понял, что больше не хочет стрелять. Не потому, что пожалел. А потому, что патрон был последний, а впереди могло быть еще много боя. И потому, что этот лейтенант, с его чистыми усами и удивленными глазами, был уже мертв. Он просто еще не понял этого. Немец выстрелил первым. Пуля ударила Четвертого в грудь. Сила удара отбросила его назад, он упал на спину, и в тот же миг его палец, уже не подчиняясь мозгу, дернул спусковой крючок. Дробовик выстрелил в небо — последний, бесполезный выстрел. Четвертый лежал на спине и смотрел вверх. Там, над оврагом, между соснами, было небо. Серое, утреннее, полное света, который никак не мог пробиться сквозь дым. Он чувствовал боль. Она была горячей, растекалась по груди, заливала легкие. Он подумал, что это конец. Спокойно подумал, без паники, без сожаления. Как думают о конце тяжелого, длинного дня, когда ноги гудят, а спина не разгибается. — Четвертый! Четвертый! — Голос Девятого был где-то далеко, словно доносился из другого мира. Потом над ним наклонилось лицо. Девятый. Живое лицо. Оно было перепачкано грязью, кровью, в глазах — ужас. Но оно было живое. Очень живое. — Жив, — сказал Четвертый. Своим голосом. Удивился, что может говорить. — Жив я, — повторил он. Он приподнял голову. Пуля попала в нагрудный карман. В кармане лежала немецкая жестяная коробка из-под таблеток, которую он нашел вчера в брошенном блиндаже. Плоская, прямоугольная. Пуля расплющила ее, но не пробила. Синяк под ребрами будет размером с ладонь. Но он жив. Девятый помог ему сесть. Овраг дымился. Второй «ганомаг» горел, выбрасывая в небо черный, жирный дым. Вокруг лежали немцы. Восьмой, с перевязанной головой, сидел на земле и курил, глядя на все это спокойными, уставшими глазами. — Сколько? — спросил Четвертый. Восьмой вынул цигарку изо рта, сплюнул. — Восемнадцать. Двоих взяли. Трое ушли в лес, но их наши с той стороны перехватят. — Он посмотрел на дробовик, который Четвертый все еще сжимал в руке. — Хорошая игрушка. — Не игрушка, — сказал Четвертый. — Рабочий инструмент. Он посмотрел на свои руки. Они были в крови. Не его — чужой. Кровь засохла, стягивая кожу. Он попытался разжать пальцы — они слушались с трудом. Дробовик был горячим. Ствол — почти раскаленный. — Девятый, — позвал Четвертый. Парень подошел. Он был бледен, его трясло — боевая дрожь, которая всегда накатывает после, когда адреналин уходит и тело вспоминает, что оно смертное. — Ты как? — спросил Четвертый. Девятый посмотрел на него. Посмотрел на овраг, на тела, на дым. На свои руки, которые все еще сжимали немецкий автомат. — Я… — начал он и замолчал. — Запомни, — сказал Четвертый. Голос его был хриплым, но спокойным. — Ты сегодня сделал то, что нужно было сделать. Не больше и не меньше. Ты не убивал. Ты защищал. Это разные вещи. Ты понял? Девятый кивнул. Глаза его стали чуть спокойнее. Не живыми — живыми они станут нескоро, если вообще станут. Но спокойными. — И еще, — Четвертый поднялся, опираясь на ствол дробовика. — Дробовик — это не оружие для трусов. Дробовик — это оружие для тех, кто не боится смотреть в лицо тому, кого убивает. Потому что с ним ты будешь близко. Очень близко. Ты это запомни. Он отцепил от пояса пустой подсумок, бросил его на землю. Потом вытащил из разгрузки два оставшихся патрона, которые зарядил перед боем, и сунул их в карман. НЗ. Он снова неприкосновенный запас. — Восьмой, — крикнул Четвертый. — Поднимай людей. У нас есть час, пока они не опомнились. Забираем все: патроны, медикаменты, еду. «Ганомаги» — поджечь. Чтобы от них ничего не осталось. Он пошел вверх по склону. Шел медленно, потому что ребра болели при каждом вдохе, и левая рука висела плетью — все-таки не щепка, а пуля задела, просто навылет, повезло. Дробовик он нес в правой, опустив стволом вниз. Приклад постукивал по бедру в такт шагам. Наверху, у кромки леса, он остановился. Оглянулся. Овраг был полон дыма, тел, железа. Его люди — те, кто остались, — бродили по дну, собирая трофеи. Восьмой, с перевязанной головой, командовал. Девятый, шатаясь, тащил ящик с патронами. Четвертый посмотрел на дробовик. «Браунинг» А-5. Длинноствольный. Тяжелый. На стволе, у самого основания, была царапина — от пули, что ли? Не помнил. Он провел пальцем по стволу. Металл остывал. Он знал, что этот бой — один из многих. Что завтра будет новый лес, новый овраг, новые немцы. Что счет, который он вел где-то глубоко внутри, вырастет еще на восемнадцать. И что когда-нибудь, может быть, этот счет его догонит. Но не сегодня. Сегодня он жив. И это все, что имеет значение. --- И Алекс открыл глаза.