Стеклянная клетка

Они жили в тишине, которая была громче любого крика. Ран Хайтани сидел в своем кресле, делая вид, что читает отчет о поставках, но его сиреневые глаза уже десять минут не двигались по строчкам. Вместо цифр перед ними был образ — Риндо, склонившийся над своим ноутбуком в другом конце комнаты. Длинные светлые волосы, хаотично уложенные, падали на лицо, и младший брат то и дело поправлял круглые очки, сползающие с переносицы. Он выглядел почти безобидным в этом «ботаническом» образе, если бы не жесткая линия плеч и татуировка на шее, виднеющаяся из-под ворота рубашки. Ран провел пальцами по одной из своих длинных темных кос, заплетенных туго и аккуратно, как он любил. Этот жест должен был успокоить. Не помогло. Он любил Риндо. Любил не как брата, не как партнера, не как свою вторую половину в криминальном мире. Любил так, что по ночам, когда дом погружался в тишину, он лежал с открытыми глазами и представлял, как встает, идет в спальню Риндо, толкает дверь и... И что? Скажет? Сделает? Разрушит всё, что они строили годами? Ран усмехнулся про себя. Он, который мог одним словом уничтожить любого, кто осмелится перечить, оказался трусом перед одним-единственным человеком. Потому что Риндо был не просто кем-то. Он был всем. А потерять всё Ран не мог. Поэтому он молчал. Год. Два. Три. — Ты сегодня странный, — голос Риндо разрезал тишину. Ран поднял взгляд. Риндо смотрел на него поверх очков, и в этом взгляде было привычное: холодная сосредоточенность, смешанная с чем-то неуловимым. Может быть, беспокойством. Или Рану просто хотелось так думать. — Всего лишь устал, — ответил Ран, и его губы изогнулись в привычной мягкой полуулыбке, той самой, что скрывала всё. — Ты слишком много работаешь, Риндо. Иди спать. — Я тоже устал, — Риндо откинулся на спинку стула, снимая очки и потирая переносицу. Без них его лицо становилось другим — более открытым, уязвимым. Но только на секунду. — Но не могу. Завтра встреча с группировкой из Иокогамы. Нужно всё проверить. — Ты всегда всё проверяешь по три раза. Это паранойя. — Это выживание, — поправил Риндо, и в его голосе прозвучала сталь. — Не все могут позволить себе расслабляться, как ты. Ран хмыкнул. Ему нравилось, когда Риндо огрызался. Нравилась эта искра, этот скрытый огонь. Он хотел бы разжечь его, заставить полыхать, но вместо этого просто пожал плечами. — Как скажешь. Не засиживайся. Он поднялся, поправляя идеально сидящий пиджак, и направился к двери. Когда его рука уже легла на ручку, Риндо сказал негромко: — Ран. Он обернулся. Риндо смотрел на него, и в его глазах, лишенных стекол очков, было что-то... вопросительное. Ищущее. Но длилось это мгновение, а потом младший брат опустил взгляд и надел очки обратно, спрятавшись за ними, как за щитом. — Ничего. Спокойной ночи. Ран кивнул и вышел. В коридоре он прислонился спиной к стене и закрыл глаза. Что это было? Он отогнал вопрос, как делал сотни раз. Ему только показалось. Риндо не мог смотреть на него так. Потому что если бы мог... Нет. Он не позволит себе надеяться. Надежда — это слабость, а слабость в их мире стоит жизни. --- Всё изменилось три недели спустя. Ран заметил это не сразу. Сначала ему показалось, что Риндо просто стал чаще задерживаться. Потом — что он иногда отвлекается на телефон, читая сообщения с непроницаемым лицом, но с едва заметным румянцем на скулах. Потом — что на его рабочем столе появилась маленькая ваза с единственным цветком. Каждый день новым. В первый день это была белая камелия. Во второй — красная роза. На третий — орхидея. Риндо не комментировал цветы. Ран не спрашивал. Но он видел, как младший брат берет каждый новый цветок, рассматривает его, и уголки его губ чуть приподнимаются. Это была не его обычная дерзкая, колючая улыбка. Это было что-то нежное. Удивленное. Почти смущенное. И это разрывало Рана изнутри. — Кто это? — спросил он однажды, когда они остались вдвоем, и голос его прозвучал ровно, но в висках пульсировало. Риндо, который как раз поправлял новый цветок — темно-синюю ириса — замер на секунду. — Что? — Цветы, — Ран не смотрел на брата, его взгляд был прикован к странице газеты, которую он не читал. — Кто присылает? — Это не твое дело, — ответил Риндо, и в его голосе была привычная колкость, но под ней... что-то еще. Защита. Он защищал этого тайного поклонника. Ран медленно поднял взгляд. Их глаза встретились. Сирена против стали. — Всё, что касается твоей безопасности, — мое дело, — сказал Ран. — Неизвестный отправитель. Цветы каждый день. Это не романтика, Риндо. Это потенциальная угроза. — Угроза? — Риндо усмехнулся, но улыбка вышла натянутой. — С каких пор цветы стали угрозой? — С тех пор, как мы стали теми, кем стали, — Ран отложил газету и поднялся, сокращая расстояние. — Кто это? Кто-то из наших? Из чужих? Ты проверял? — Я разберусь сам. — Ты разберешься? — голос Рана стал тише, но в этой тишине была опасность. Он остановился в шаге от Риндо, глядя на него сверху вниз. — Ты, который не проверяет доставку, потому что тебе нравится получать букеты? С каких пор ты стал таким наивным? Риндо поджал губы, и его лицо стало жестче. Он сделал шаг назад, восстанавливая дистанцию. — Это не твое дело, — повторил он. — Я не маленький. И если тебя беспокоит безопасность — можешь не волноваться. Я уже проверил. Это просто... просто человек, который не имеет отношения к нашим делам. — Человек, — повторил Ран, и это слово прозвучало как пощечина. — Человек. Ты встречаешься с кем-то? Вопрос повис в воздухе. Риндо молчал, и это молчание было громче любого признания. — Я спросил, — голос Рана упал до шепота, — ты встречаешься с кем-то? — А если и так? — Риндо поднял подбородок, и в его глазах вспыхнул вызов. — Что это меняет? Это моя личная жизнь, Ран. Ты не имеешь права... — Я имею право на всё, что касается тебя, — Ран шагнул вперед, и Риндо уперся спиной в стол. — Ты забыл, кто ты? Кто мы? Ты не можешь просто... завести кого-то. Это опасно. Это глупо. — Опасно? Глупо? — голос Риндо дрогнул, и в нем прорезалась горечь. — А что, по-твоему, не опасно и не глупо? Сидеть в этой клетке? Ждать, пока кто-то решит, что мне можно дышать? — Клетке? — Ран нахмурился. — Ты считаешь, что я держу тебя в клетке? — А разве нет? — Риндо сорвал очки, и его глаза — яркие, яростные — смотрели прямо в душу. — Ты контролируешь каждый мой шаг. Каждое мое решение. Ты всегда рядом, всегда смотришь, всегда... — он запнулся, и его голос сорвался. — Я не могу дышать, Ран. Я не могу... Он не договорил. Ран видел, как дрожат его руки, как краска заливает скулы. И в этот момент он понял. Не то, что говорил Риндо. А то, что он не говорил. Это не было протестом против контроля. Это была боль. И Рана накрыло осознанием, тяжелым, как свинец: Риндо тоже страдает. Но не от тирании. От невозможности быть рядом так, как хочется. И этот тайный поклонник — не любовь. Это попытка сбежать от того, что нельзя иметь. Или, что еще хуже, попытка заставить Рана что-то сделать. — Кто это? — спросил Ран, и в его голосе больше не было ледяного спокойствия. Там была тьма. — Имя. — Зачем тебе? — Риндо усмехнулся, но усмешка вышла кривой. — Ты убьешь его? — Если понадобится. — Боже, — Риндо закрыл лицо руками и рассмеялся, но в этом смехе не было веселья. — Ты даже не знаешь, что говоришь. Ты не имеешь права ревновать, Ран. У тебя нет на это права. Ревновать. Слово повисло между ними, обнаженное, запретное, неизбежное. Ран замер. Риндо опустил руки, и их взгляды встретились. В глазах младшего брата было всё — отчаяние, надежда, страх. И любовь. Такая огромная, такая неумелая, такая запретная, что она не помещалась в его груди и выплескивалась наружу этим взглядом. — Ты... — начал Ран, и его голос сел. — Риндо... — Молчи, — прошептал Риндо, отступая, но ему некуда было идти. — Не говори ничего. Я знаю. Я всё знаю. Это неправильно. Это... я не должен... Но этот человек, он просто... он прислал записку. Стихи. Он не знает, кто я. Он видит во мне просто... просто кого-то. А я хочу быть просто кем-то. Хотя бы на минуту. Не Хайтани. Не оружием. Не твоей тенью. Просто тем, кого можно любить, не чувствуя себя монстром. — Ты не монстр, — слова вырвались прежде, чем Ран успел их остановить. — Нет? — Риндо посмотрел на него, и в его глазах блеснули слезы. — Я люблю собственного брата. Каждую ночь я засыпаю, думая о том, как ты прикасаешься ко мне, когда думаешь, что я сплю. Да, я знаю. Я чувствую твой взгляд. Я чувствую, как ты смотришь на меня, когда я не вижу. И это убивает меня, Ран. Потому что ты никогда... ты никогда не сделаешь шаг. Ты будешь вечно стоять на месте, улыбаться своей дурацкой улыбкой и притворяться, что между нами ничего нет. А я не могу. Я больше не могу. Ран стоял, не в силах пошевелиться. Его мир, выстроенный годами контроля и самообладания, рушился. Каждое слово Риндо было ударом, срывающим маску за маской. — Ты думаешь, я не знаю? — голос Рана был хриплым, чужим. — Ты думаешь, я не хочу? Каждую ночь я стою у твоей двери. Каждую ночь я заставляю себя развернуться и уйти. Потому что если я войду... если я позволю себе... я не смогу остановиться. Я сломаю тебя. Я сломаю нас. И ты возненавидишь меня. — Я никогда не смогу тебя ненавидеть, — прошептал Риндо. — Это единственное, в чем я уверен. Они стояли друг напротив друга, разделенные шагом, который казался пропастью. А потом Ран сделал этот шаг. — Тогда, — сказал он, и его голос был низким, вибрирующим, полным обещания, — ты должен понимать, что назад дороги не будет. — Я и так уже слишком далеко, чтобы возвращаться. Ран взял его лицо в ладони. Его длинные темные косы скользнули вперед, коснувшись светлых волос Риндо. Контраст был резким, как их судьбы. Он смотрел в эти глаза — за стеклами очков, которые всё еще были на Риндо, хотя тот забыл их снять, — и видел в них отражение собственной бездны. — Если я поцелую тебя сейчас, — сказал Ран, — это будет означать, что ты принадлежишь мне. Весь. Без остатка. Никаких тайных поклонников. Никаких цветов. Никаких сомнений. Только я. Только мы. Ты готов к этому? Риндо не ответил словами. Он приподнялся на носки и сам прижался губами к губам Рана. Поцелуй начался нежно. Ран чувствовал, как дрожат ресницы Риндо, как его пальцы вцепляются в лацканы пиджака. Но нежность длилась недолго. Годы сдерживания, годы молчания, годы боли и желания взорвались в один миг. Ран углубил поцелуй, впуская в него всю свою собственническую, голодную тьму. Его язык вторгся в рот Риндо, грубо, требовательно, заставляя того запрокинуть голову. Руки Риндо скользнули на шею Рана, пальцы запутались в длинных волосах, дернули, и это движение, полное нетерпения, сорвало последний тормоз. Ран оторвался от его губ, тяжело дыша, и сорвал с Риндо очки, отбрасывая их в сторону. Они с глухим стуком упали на пол, но никому не было до них дела. Он смотрел на лицо брата — раскрасневшееся, с припухшими губами, с глазами, полными влаги и желания. — В спальню, — приказал Ран, и его голос не терпел возражений. — Сейчас. Риндо кивнул, и в его взгляде не было страха. Только предвкушение. --- Они почти бежали по коридору, и Ран чувствовал, как дрожит рука Риндо в его руке. Дрожит не от холода. Когда дверь спальни захлопнулась за их спинами, Ран развернул Риндо к себе и прижал к двери, вжимаясь всем телом. — Ты представлял это? — спросил он, и его голос был низким, опасным. — Представлял, как я буду брать тебя? Риндо закусил губу, и в его глазах вспыхнул вызов, который Ран так любил. — Каждую ночь, — выдохнул он. — А ты? — Я перестал спать, — ответил Ран, расстегивая его рубашку. Пуговицы поддавались с трудом, пальцы не слушались. — Потому что во сне я делал с тобой такое, что не смог бы простить себе наяву. Рубашка упала на пол. Ран провел ладонями по груди Риндо, чувствуя, как мышцы напрягаются под его пальцами, как учащается дыхание. Он наклонился и провел языком по татуировке на шее, той самой, что связывала их навсегда. Риндо выгнулся, из его горла вырвался сдавленный стон. — Сегодня, — прошептал Ран в его шею, покусывая кожу, оставляя следы, — я сделаю всё, что представлял. Каждую фантазию. Ты примешь меня? — Я принимал тебя всегда, — ответил Риндо, и его голос сорвался, когда Ран прикусил место над ключицей. — Даже когда ты не знал об этом. Ран отстранился ровно настолько, чтобы смотреть ему в глаза. Его взгляд был тяжелым, почти звериным. — Тогда покажи мне, как сильно ты хочешь. Он подхватил Риндо под бедра, и тот, не раздумывая, обвил его ногами за талию. Ран донес его до кровати, не разрывая зрительного контакта, и опустил на прохладные простыни. Светлые волосы Риндо разметались по подушке, на его лице смешались желание и уязвимость, и это зрелище было настолько прекрасным, что у Рана перехватило дыхание. — Ты даже не представляешь, — сказал он, стягивая с себя пиджак и рубашку, — что ты со мной делаешь. — Могу догадаться, — голос Риндо сел, когда он увидел торс Рана — гладкую кожу, рельефные мышцы, татуировки, тянущиеся от шеи вниз. — Ты тоже не представляешь, как я хочу тебя. Ран навис над ним, опираясь на руки, и поцеловал его снова. Но теперь это не было спешкой. Теперь он брал свое время, изучая каждый миллиметр. Он целовал уголки губ, скулы, веки, шею. Спускался ниже, оставляя дорожку из поцелуев и укусов на груди, на животе, на бедрах. — Ран... — выдохнул Риндо, и его пальцы вцепились в простыни. — Пожалуйста... — Пожалуйста, что? — Ран поднял голову, и его сиреневые глаза блестели в полумраке. — Скажи, чего ты хочешь. — Тебя. Всё. — Риндо приподнялся на локтях, и его взгляд был полон неприкрытого, жадного желания. — Я хочу чувствовать тебя. Везде. Ран усмехнулся — той самой мягкой, опасной улыбкой. — Будет тебе. Он перевернулся, увлекая Риндо за собой, и они оказались в позе, которую оба так часто представляли. Риндо оказался сверху, его светлые волосы падали на лицо Рана, их дыхание смешивалось. Ран провел рукой по его спине, спускаясь ниже, сжимая ягодицы, и Риндо выгнулся, издавая низкий, протяжный стон. — Ты такой красивый, — сказал Ран, и в его голосе не было игры. Только правда. — И ты мой. — Твой, — подтвердил Риндо, и в этом слове было всё — отчаяние, покорность, вызов. — Всегда был. Они двигались синхронно, и Ран чувствовал, как тело Риндо отвечает на каждое его прикосновение. Он перевернул их снова, и Риндо оказался на спине, его ноги разведены, руки закинуты за голову. Ран потянулся к тумбочке, доставая смазку, и его движения были неторопливыми, почти ритуальными. — Ты уверен? — спросил он, и это был последний вопрос, который он задал. Последняя возможность отступить. — Я никогда не был ни в чем так уверен, — ответил Риндо. Ран смазал пальцы и осторожно, но настойчиво ввел первый. Риндо закусил губу, его брови сошлись, но он не отвел взгляда. Ран двигал пальцем медленно, привыкая к жару и тесноте, наблюдая за лицом брата. Потом добавил второй, и Риндо выгнулся, издав сдавленный звук. — Терпи, — прошептал Ран, целуя его в висок. — Сейчас будет лучше. — Не нужно быть нежным, — выдохнул Риндо, и в его глазах вспыхнул тот самый огонь. — Я не сломаюсь. Делай так, как хотел. Я хочу почувствовать тебя. Всю ту тьму, что ты прятал. Ран замер. Его дыхание стало тяжелее. — Ты не понимаешь, что говоришь. — Понимаю. — Риндо приподнял бедра, насаживаясь на пальцы глубже. — Я тоже прятал. Я тоже хотел. Не щади меня, Ран. Не сейчас. Не нас. Это было разрешением. И с ним рухнула последняя стена. Ран вынул пальцы, смазал свой член и, приподняв бедра Риндо, вошел одним движением — глубоким, грубым, неумолимым. Риндо вскрикнул, его тело выгнулось, но он не отвел взгляда. Он смотрел на Рана, и в его глазах не было боли. Только тотальное, абсолютное принятие. — Сильнее, — прошептал он. — Я хочу чувствовать тебя завтра. Каждый раз, когда буду двигаться. Ран начал двигаться. Ритм был жестоким, размашистым, каждый толчок отдавался в теле Риндо, заставляя его голову откидываться на подушку, а из горла рваться хриплые, сдавленные стоны. Ран вжимал его бедра в матрас, входя до предела, и чувствовал, как мышцы сжимаются вокруг него, как тело Риндо отвечает на каждое его движение. — Посмотри на меня, — приказал Ран, и Риндо открыл глаза — затуманенные, влажные, полные такого откровенного, обнаженного чувства, что у Рана перехватило дыхание. — Никто не будет смотреть на тебя так, как я. Никто не будет иметь тебя так. Ты понял? — Да, — выдохнул Риндо, и его голос сорвался на стон, когда Ран изменил угол, попадая точно в нужную точку. — Только ты. Всегда. Ран ускорился, и комната наполнилась звуками — влажными, непристойными, полными животной страсти. Он чувствовал, как близок предел, как тело Риндо напрягается под ним, как его пальцы впиваются в спину, оставляя царапины. — Вместе, — прохрипел Ран, и это был не приказ. Мольба. — Риндо... — Да... да... — Риндо кончил первым, с громким, разорванным криком, и его тело сжалось вокруг Рана так сильно, что тот последовал за ним, вжимаясь до боли, изливаясь глубоко внутрь, в самое нутро. Они замерли, тяжело дыша. Ран чувствовал, как бьется сердце Риндо у его груди, как их дыхание сливается в единый ритм. Он медленно опустился на локти, не выходя, и уткнулся лицом в шею брата. — Я люблю тебя, — сказал он, и слова вышли хриплыми, сломанными. — Так давно. Так сильно. Я думал, что умру, ничего не сказав. — Я тоже, — прошептал Риндо, и его руки обвили плечи Рана, прижимая ближе. — Я думал, что схожу с ума. Каждый раз, когда ты смотрел на меня... я не понимал, что это значит. Думал, что это только моя боль. — Твоя боль, — Ран поднял голову и посмотрел ему в глаза. — Моя боль. Наша. Больше не будет. — Не будет, — согласился Риндо, и его губы изогнулись в улыбке — не колкой, не дерзкой. Тихой. Счастливой. — Но... может быть, мы повторим? Просто чтобы убедиться? Ран усмехнулся, и его лицо снова стало тем, каким оно было только с Риндо — настоящим. — Ты не сможешь ходить завтра. — К черту завтра. Ран поцеловал его, и на этот раз в поцелуе не было грубости. Только обещание. --- Они проснулись переплетенными. Светлые волосы Риндо смешались с темными косами Рана, их татуировки на шее соприкасались, образуя единый узор. На тумбочке, среди сброшенной одежды, лежало несколько лепестков — от тех самых цветов, которые стали катализатором этой ночи. Риндо повернул голову и посмотрел на них. — Знаешь, — сказал он негромко, — этот поклонник... его не существует. Ран, который уже приоткрыл глаза, замер. — Что? — Я сам покупал цветы, — признался Риндо, и его щеки порозовели. — Каждый день. Я хотел... я не знал, как заставить тебя что-то сделать. Ты всегда такой спокойный, такой контролирующий... Я думал, если ты подумаешь, что у меня кто-то есть, ты... ну... — Я чуть не убил человека, которого не существует, — медленно произнес Ран. — Ты это понимаешь? — Я знал, что ты не убьешь, — Риндо повернулся к нему, и в его глазах плясали чертики. — Но я знал, что ты сойдешь с ума от ревности. И я был прав. Ран смотрел на него несколько секунд. А потом рассмеялся — искренне, громко, запрокидывая голову. В этом смехе не было ни капли жестокости. Только облегчение. — Ты дьявол, — сказал он, притягивая Риндо к себе. — Ты меня провел. Меня! — Ты сам сказал, что я стратег, — Риндо устроился у него на груди, и его голос стал сонным. — Стратеги используют любые средства. — Больше никаких цветов, — сказал Ран, и в его голосе вернулась знакомая собственническая нотка. — Если хочешь меня спровоцировать, используй другие методы. Более... прямые. — Например? Ран перевернулся, нависая над ним, и его длинные косы упали по обе стороны от лица Риндо, создавая интимный, закрытый мир, где были только они. — Например, вот так, — сказал он и поцеловал его, медленно, глубоко, оставляя пространство для нового начала. За окном вставало солнце, и его лучи проникали сквозь неплотно задернутые шторы, освещая две фигуры, которые наконец-то перестали быть тенями друг друга. Они были братьями. Они были любовниками. Они были единственными друг у друга. И им было плевать на всё остальное. Конец.