Нити
9 мая 2026 г., 11:29
Больница Святого Винсента была дарящим новые впечатления, которых ты не хотел, местом. Чанбин понял это, когда одновременно с ним в лифте оказались молодой парень на коляске со сломанной ногой, тихо подвывающая очень беременная женщина с очень испуганным наверное-мужем и сверкающий голой жопой дед в одной больничной рубашке. Лифт ехал медленно, дед смотрел Чанбину в душу. Было несколько не по себе.
Когда Чанбин наконец вышел на нужном ему этаже, его встретили надпись «Отделение интенсивной терапии», запертая дверь из замутненного стекла и табличка «Посетителям: нажмите на звонок и ждите, когда к вам выйдут». Звонка нигде не было. Чанбин потоптался у дверей, поставил на пол сумку, которую принес, и попытался набрать Минхо, но его телефон не отвечал. А. Рядом с табличкой про звонок была еще одна — с перечеркнутой картинкой мобильного. Понятно. Чанбин вздохнул и тоже отключил телефон.
После более тщательной инспекции двери звонок всё-таки обнаружился: он был сбоку, очень маленький и больше напоминающий фонарик. Чанбин нажал на то, что показалось ему кнопкой. Кнопка не продавилась, потому что оказалась лампочкой. Реальная кнопка нашлась чуть ниже, плоская и максимально сливающаяся с дверным косяком. Чанбин нажал еще раз (теперь правильно), лампочка над кнопкой зажглась, где-то через минуту двери разъехались, и из них показалась пожилая медсестра в маске и шапочке.
— Добрый день, мне сказали, что Хан Джисон у вас лежит, — снова подхватил с пола сумку Чанбин.
— Да, только у него уже посетитель, — устало облокотилась на стену медсестра.
— Знаю, — поджал губы Чанбин. — Я как раз за ним.
Медсестра посмотрела на него, как будто он пообещал ей мир во всем мире и домашнего манула:
— Заберите его, пожалуйста.
— Он вам мешает? — напрягся Чанбин.
— Ну как вам сказать, — помялась медсестра. — Так-то он ничего не делает, под руку не лезет, дурацких вопросов не задает, уходит, когда часы посещения заканчиваются… Только вот не совсем уходит. Тут остается, — и она обвела рукой длинный пустой коридор с тремя синими пластиковыми стульями. — Из коридора мы его выгнать не можем, но знаете, неловко как-то. Ухожу со смены, сидит. Прихожу, сидит.
— Как в анекдоте про наркомана, — понимающе покивал Чанбин. Медсестра нахмурилась.
— Открываю, сидит, — пояснил Чанбин.
— Да вы человек вкуса, — уважительно посмотрела на него медсестра. — Так вот. Забирайте его, покормите хоть, а то нам еще один пациент не нужен.
— Выведете его? — попросил Чанбин. Медсестра уже приготовилась вернуться за двери, но Чанбин окликнул ее снова, помахивая принесенным им большим букетом, про который успел забыть:
— А, а Джисону цветочки можно? А то я Ким Сынмину, его заказчику, написал, что он в больнице, так он ему вот, букет заказал.
— Давайте, — протянула руку медсестра. — Вообще у нас, конечно, ставить особо некуда, но пусть будут. Красивые. Молодец ваш Ким Сынмин.
Через пять минут к Чанбину вывели осунувшегося и недовольного Минхо. Чанбин молча подхватил его под руку, усадил рядом с собой на стул, расстегнул сумку, достал оттуда контейнер с едой и палочки, вложил все это насильно в руки Минхо и открыл контейнер:
— Ешь. Отказы не принимаются.
Минхо молча, на автомате, начал есть.
— Как он? — спросил Чанбин, когда содержимое контейнера уменьшилось где-то наполовину.
— Так же, — пожал плечами Минхо. — Без сознания, непонятно, почему. Врачи говорят, инфаркт был небольшой, сердце уже восстановилось, и, по идее, он уже должен был очнуться. Ну, начнем с того, что он и отрубиться-то не должен был. Мозговая активность обычная, как будто он спит. Только не просыпается. Завтра еще раз на мрт повезут, вроде. Анализы все хорошие.
— Так это… хорошо же? — Чанбин хотел было ободряюще похлопать Минхо по плечу, но посмотрел на него еще раз и передумал. Минхо казался настолько усталым и безразличным, что рядом с ним любая эмоция, как плохая, так и хорошая, выглядела глупой и неуместной.
Где-то минут двадцать они молча сидели рядом. Когда Минхо переставал есть, Чанбин пихал его под локоть, и тогда Минхо как будто вспоминал, что у него в руках палочки и что ими можно брать еду и класть себе в рот. Когда контейнер наконец опустел, Чанбин забрал его с колен Минхо, закрыл и положил обратно в сумку.
— Пошли, я тебя домой отвезу, — поднялся со стула Чанбин. Минхо покачал головой. Чанбин спорить не стал и снова плюхнулся на стул.
— Чанбин-а, — Минхо закрыл глаза и откинулся головой к стене. — Расскажи, каким он был в молодости.
Чанбин начал рассказывать. Про то, как они в старшей школе всем классом поехали в Японию, достали где-то несколько бутылок саке, и Джисон упоролся так, что уснул в лифте и ездил туда-сюда по этажам, пока они искали его по всему отелю и окрестностям. Про то, как они начали общаться — Джисон вызвал Чанбина на рэп-баттл и выиграл. Про то, что Джисон в юности писал стихи, грустные и очень взрослые, как будто это была уже не первая его жизнь. Про то, как Хёнджин показательно казнил трусы Джисона с белочкой на жопе, в которых тот ходил дома, потому что они оскорбляли его художественный вкус. На моменте про то, как Хёнджин вывесил на балконе трусяной флаг с разрезанной поперек белочкой, со стороны Минхо послышалось тихое сопение. Уснул. Чанбин положил его голову себе на плечо и укрыл своей олимпийкой. Мимо них два медбрата провезли кровать с пациентом, укрытым простыней до подбородка и с кислородной маской на лице.
Вообще-то, сначала Чанбин с подозрением относился к Минхо, но после того, как он увидел его глаза, когда три дня назад за Джисоном закрылись двери операционной — ну что ж, видимо, придется всё-таки давать свое дружеское благословение. Когда Джисон очнется. Не если, как говорил Минхо, а когда. Минхо в хороший исход почему-то не верил, но и никуда не уходил.
— Что у вас с Хёнджином? — вдруг заспанно промычал Минхо.
— Да вот как-то не до этого было, — хмыкнул в ответ Чанбин.
— Я глобально, придурок, — завозился Минхо у него на плече.
— А глобально… Ну мы как бы восемь лет уже вместе, — Минхо все еще наполовину спал, поэтому говорить было проще. Как будто с самим собой, а себе Чанбин никогда не врал. Хёнджин в нем это очень любил, кстати. — Люди постоянно меняются. И вот однажды ты просыпаешься и понимаешь, что рядом с тобой совсем незнакомый человек. А ты все еще тот же, и ты нихуя не знаешь, что с этим новым делать.
— Ммм, — Минхо сонно закутался в олимпийку. — Совсем другой, только у него все равно твои самые любимые глаза.
За дверями палат интенсивной терапии противно запищал какой-то медицинский прибор. Минхо нервно дернулся, но так до конца и не проснулся, а через пару секунд спросил:
— А почему это сразу плохо-то?
— Что? — не сразу понял Чанбин.
— Ну что он другой, — Минхо попытался разлепить глаза. Получилось так себе. — Это же хорошо. Значит, можно снова влюбиться. Даже сильнее. Ты же уже знаешь, что он охуенный.
— А вдруг не получится? — грустно усмехнулся Чанбин.
— Ну тут уж ты сам решаешь, — сполз по плечу Чанбина, чтобы свернуться калачиком на оставшихся двух стульях, Минхо. — Так ли он тебе важен, чтобы пробовать. Влюбляться всегда пиздец страшно, даже если каждый раз в одного и того же.
И Минхо окончательно уснул, прямо вот до лужицы слюней на сиденье стула. Чанбин приподнял его голову, чтобы подложить под нее свою сумку.
— Мэрриквилл роад 97 2д, — пробормотал во сне Минхо.
— Спасибо, — в этот раз Чанбин всё-таки похлопал его по плечу.
— Щас, пожалуйста, не перебивай меня, — открывший дверь Хёнджин в толстовке, трусах и с ведром куриных крылышек презрительно поднял бровь. Чанбин еще раз выдохнул и потоптался на пороге. — Я вот скажу, и, если хочешь, можешь выпиздить меня. Во-первых, я люблю тебя, — бровь Хёнджина поползла еще выше. — Я тут по пути придумал, что сказать, но это говно какое-то. Так что скажу говно, потому что это правда. Помнишь, я сказал, что одной любви недостаточно? — Хёнджин взялся за дверную ручку, на которой сразу же отпечатался куриный жир с его пальцев. — Так у нас и не только она. Давай сраться, скучать рядом друг с другом и переживать, что мы друг другу больше не нравимся. Только вместе.
— Пиздец романтичное предложение, — облизал пальцы Хёнджин, а потом громко, с присвистом вздохнул. — Хотел бы я щас сказать, что даю тебе только один шанс, типа смотри не проеби, но, к сожалению, я дам тебе и второй, и третий, и двести сорок восьмой.
— Спасибо, — наконец улыбнулся Чанбин. — Я тебя обожаю.
— Да я блять надеюсь, — Хёнджин развернулся и, красиво покачивая бедрами, прошел обратно в квартиру. А потом обернулся и посмотрел на Чанбина через плечо:
— Я не понял, ты идешь осквернять диван Минхо?
Чанбин не пошел. А побежал.
— Минхо, — кто-то осторожно теребил его за плечо. — Вставай.
Одна из ламп в коридоре дрожала. В больнице было всегда светло, в интенсивной терапии было всегда громко — от разговоров медсестер, пищащих мониторов и инфузоматов. Однако свет за дверями палат был приглушен, а значит, уже была ночь. Минхо снова зажмурился. Не хотелось думать, сколько он проспал. Было холодно, и от сна на пластиковых стульях болела шея. Боль отдавалась в виски и сжатые челюсти.
— Просыпайся, — повторил кто-то и еще раз потряс его. Минхо открыл глаза и попытался сконцентрировать зрение. Перед ним на полу, скрестив по-турецки ноги, сидел Феликс.
— Привет, — проскрипел Минхо, потирая глаза. — Ты чего ночью?
— К тебе, — ответил Феликс. Он заинтересованно наклонил голову, изучая лицо Минхо. — А ты уже почти совсем человек.
— В смысле? — переспросил Минхо. Что-то было не так. Феликс улыбался и смотрел на него, как смотрят на бактерию под микроскопом, которая вдруг выработала резистентность ко всем существующим антибиотикам и сидит гордая. Минхо поднялся и сел на стул так, как на нем обычно сидят. Что-то было не так.
— Феликс? — еще раз спросил он. Сон уходил постепенно, а вместо него становилось неясно тревожно, как когда прочитал какую-то новость, и вот еще непонятно, как она отразится лично на тебе, но уже чувствуешь, что будет какой-нибудь пиздец.
— Все-таки твой хаэчи умнее тебя, — все еще улыбаясь, поджал губы Феликс. — Сколько у него там было памяти, пять процентов? Десять? А он все равно меня узнал.
— Човансин, — Минхо поднял руку, чтобы отвести волосы с лица, да так и уронил ее обратно. Наверное, он все еще спит.
— Не, не спишь, — быстро покачал головой Феликс. — Я же сказал, что буду за тобой присматривать.
— И как, весело? — скривил рот Минхо.
— Минхо, — обиженно нахмурился Феликс. — Ты вот сейчас не на того бога бычишь. Я вообще-то уже четыреста лет за вас прошу, меня уже пацаны хаэчеебом прозвали. Хотя хаэчееб тут не я, — и он игриво прищелкнул языком.
Если бы взглядом можно было убивать богинь, Феликс бы сейчас уже растворился в воздухе.
— Ладно, прости, плохая шутка, — примирительно поднял руку он. — Не злись, пластиковые стулья, когда горят, воняют очень противно.
Минхо закрыл глаза, медленно вдохнул и выдохнул и отвернулся к белой больничной стене. Она была выкрашена неровно, и застывшие на ней капли краски были похожи на кометы.
— Что будет с Джисоном? — спросил он.
Феликс почему-то замялся, потеребил пальцы и наконец ответил:
— Короче. Вот если что, я был против, ладно? Но это не я решил.
Минхо дернул уголком рта. Чего еще было ожидать от богов.
— Ты ведь подумал, что Джисон начал вспоминать, потому что мы решили дать вам шанс? — Феликс заерзал на полу и сел удобнее, вытянув ноги. — Так вот, ты был прав. Это был ваш шанс. И вы справились. Знаешь, что вас спасло?
Минхо равнодушно пожал плечами:
— Похуй.
— Ты мне кофе купил, — хихикнул Феликс. Не дождавшись реакции от Минхо, он смущенно кашлянул и продолжил. — Ладно, шутка. На самом деле Чанбин и Хёнджин. Это первый раз, когда вы думали не только о себе. Вы научились любить людей. Ты научился любить в принципе, как и хотел, и даже смог показать это другому. Джисон понял, что такое быть смертным, и даже больше — он понял и не испугался. Ты опять был прав, он у тебя очень смелый.
Минхо все еще молчал. За стеной забегали медсестры, значит, кому-то стало хуже.
— Поэтому боги посовещались и решили, что теперь вы свободны.
— Но есть нюанс, да? — криво улыбнулся Минхо.
— Да, — виновато почесал голову Феликс. — То, как боги понимают свободу. Ты станешь свободен от этого тела. Они решили дать тебе снова стать духом, без боли, без сомнений и без желаний, которые никогда не сбудутся, — Феликс опять поджал ноги и подался вперед. — Слушай, я им говорил, что это хуйня, а Мунсин такой да как ты можешь предлагать древнему духу вообще стать человеком, как будто это не я блять за вами наблюдал все это время, и я им такой да он этого и хочет, а Хальми такая и куда мы придем, если будем слушаться духов, а ты же вообще не дух уже…
— А Джисон? — какая разница, что Феликс там лопочет, пусть уже скажет самое важное.
Феликс сгорбился и виновато выдавил из себя:
— Сам понимаешь, хаэчи уже вымерли, и вернуть его туда, откуда вы начали, мы больше не можем. Поэтому он останется человеком, но тоже станет свободен. От тебя. Это будет его последняя жизнь, он все забудет и сможет прожить ее нормально. В общем-то, не самый плохой вариант.
Не самый. Когда-то Минхо тоже бы так подумал, да только вот опять был нюанс.
— Он бы этого не хотел, — Минхо снова повернулся к Феликсу.
— Знаю, — Феликс выглядел так, как будто сам сейчас заплачет, и даже протянул руку к Минхо, словно хотел обнять его, но так и не решился. — Только у вас не то чтобы есть выбор.
Феликс щелкнул пальцами, и лампа в коридоре перестала дрожать. Мониторы перестали пищать, у двери как бежала, так и застыла медсестра с капельницей в руке. Стул, на котором сидел Минхо, постепенно загорался. Пластик плавился, полз застывающими каплями по металлическим ножкам стула. Олимпийка Чанбина превратилась из красно-серой в обугленную черную, задымилась и осыпалась. Минхо медленно растворялся в огне: пальцы, руки, плечи. Скулы, улыбка, нос, каждый волосок на голове — а потом и глаза, черные и пустые, превратились в завитками клубящийся дым. На упавшем на пол значке с головой котика, который Минхо носил на штанах, свернулась в трубочку и обуглилась эмаль.
Пожар разгорелся, перекинулся на второй стул, треща и плюясь искрами, лизнул белую стену, оставляя черное, размытое по краям пятно… и остановился. Как будто кто-то перекрыл ему кислород, костер перестал выбрасывать вверх языки, прибился к земле и начал затухать. Истончающаяся огненная дорожка стелилась по полу, сжималась, пока не превратилась в один маленький, светящийся оранжевым внутри уголек. Три шипящих вспышки — и уголек погас.
В коридоре было тихо и действительно мерзко пахло жженым пластиком.
Феликс взмахнул рукой, и следы пожара исчезли. Он наклонился и поднял уголек с пола. Пальцы окрасились черной пылью.
— Смотри-ка, тебе не дали выбора, а ты все равно его сделал, — Феликс грустно улыбнулся. — А мог бы быть бессмертным.
Он оглянулся и посмотрел на двери интенсивной терапии, на медсестру с капельницей за стеклом. У людей очень хрупкие жизни. Типа ты реально можешь умереть от того, что тебя укусил комар, серьезно? Зато как они за эти жизни пиздятся. Все эти лекарства, вентиляция легких, дефибрилляторы — столько всего пришлось изобрести.
Уголек в руке Феликса медленно остывал. За эту жизнь не пиздился никто. Кажется, понятно, почему он хотел стать человеком.
Феликс тяжело вздохнул.
— Ебать мне Небесный Император пизды даст, — и дунул на уголек, разжигая последнюю теплящуюся в его глубине искру.
Жемчужина под водой светилась. Свет от нее преломлялся в мутной воде, зажигал ярко-зеленым плавающие в ней крапинки липких августовских водорослей. Вибрирующая рябь от плавников застывших позади рыб щекотала, холодила спину. Джисон протянул лапу, дотронулся до жемчужины, и ее свет взорвался молнией и рассыпался на множество серебряных, похожих на тонкие нити лучей, переплетенных, отходящих друг от друга, как ветви дерева. Время. Каждая нить — его возможная судьба, каждая развилка — его решение. Один из лучей был странным. Тусклый, мерцающий, он то и дело прерывался и начинал светиться снова. Джисон согнул коготь и подцепил им пунктирный луч. Когда его лапа прошла сквозь дорожку света, Джисон вспомнил все свои человеческие жизни. Мама Шиёна делала самый лучший кимчи. Кто вообще придумал вставлять в волосы шпильки, от них же голова чешется. Рождаться было больнее, чем умирать. Минхо никогда не был его проклятием.
Джисон не был обречен каждый раз влюбляться в него, боги тогда всего лишь сказали, что он будет умирать, когда будет близок к тому, чтобы получить то, чего он больше всего хочет. В каждой из своих жизней он мог хотеть чего или кого угодно другого, но все равно это каждый раз оказывался Минхо. Не было никакой судьбы, просто Джисон никогда не переставал любить его. Пустота была воспоминаниями, которые боги забрали у него, но он так и не забыл Минхо до конца.
Джисон проследил пульсирующий луч до развилки, из которой он выходил, и увидел самого себя во внутреннем дворе храма, среди построек с золочеными колоннами и покатыми красными крышами. Шел дождь, грива намокла и слипшимися космами падала на глаза. Дождевая вода собиралась лужами в скатах крыш, переливалась через край и стекала к земле тонкими струйками. Под крышей кузницы, возле одной из таких струек, лежала отломившаяся откуда-то узкая деревянная дощечка, темная и пропитавшаяся водой на концах. Дощечка тлела. Прячущийся внутри нее огонь дрожал и шипел, прибитый брызгами рассыпающихся от ветра дождевых капель. Дух пожара умирал. Джисон протянул лапу к дощечке. Почувствовав тепло, дух рванулся вверх, теряя силы, маленький голубой огонек на отсыревшей поверхности дерева.
От развилки, на которой стоял Джисон, отходил еще один луч, яркий и прямой. В этой жизни хаэчи прошел мимо огонька и до самой своей смерти через многие сотни лет оставался героем. Боги решили все-таки дать ему выбор.
Джисон улыбнулся и подхватил с земли все ярче горящую дощечку, маленький, неразумный еще огонек.
В этот раз лапу не обожгло. Наоборот — пальцы скользнули по чему-то гладкому и приятно холодному. Хотелось пить, во рту скопилась вязкая, похожая на мокроту слюна. Джисон открыл глаза и увидел белый потолок, а потом пошевелил пальцами и попробовал откашляться.
Тут же рядом с ним что-то зашуршало, дернулось, и Джисон оказался в объятиях. От обнимавшего пахло тысячелистником, лето, душное марево, белые облачка кудрявых мелких цветов.
— Минхо.
Щека Минхо была совсем рядом с губами Джисона, прохладная и мокрая. Джисон попробовал приподнять голову для поцелуя, но слабое и тяжелое тело плохо слушалось, поэтому он высунул язык и лизнул. Солено. Минхо засмеялся, а потом оторвался от Джисона, чтобы позвать медсестру.
Эпилог
Сначала Джисон долго ждал, пока к самолету подадут автобусы. Потом задержали их багаж. Потом он час простоял в очереди на паспортном контроле. Да госпади а. Когда он наконец вышел в зал прилета, был уже час ночи, а настроение было убивать.
Через секунду настроение было охуеть, потому что его подхватили за талию руки Минхо, приподняли и перетащили через невысокое ограждение. Джисон выронил чемодан, надулся и щелкнул Минхо по носу:
— Я же сказал не приезжать, ну! Тебе завтра вставать рано, Чанбин тебя уебет, если ты сонный будешь.
Минхо протащил чемодан под ограждением и вернулся к тому, чем занимался до этого — быстро целовал Джисона куда придется.
— Между прочим, — Джисон закинул руки ему на шею. — Все еще обижаюсь, что он попросил быть свидетелем не меня, а тебя.
— На нашу свадьбу можешь его вообще не звать, — промычал в шею Джисона Минхо. А. О. Минхо думал про их свадьбу. Интересно.
В машине Джисон сначала рассказывал про то, как долго он искал нормальную компанию для пересылки вещей, а потом про то, что новый съемщик его сеульской квартиры — Ким сука Сынмин, и они ходили вместе в бар, и он вообще-то очень забавный чел, но когда он начинал говорить про мифологию, было жесть трудно удержаться и не ляпнуть что-нибудь вроде «А вот на самом деле…».
— Добро пожаловать в мой мир, — Минхо скосил глаза в зеркало заднего вида. Джисон закусил губу. Минхо за рулем, конечно, всегда был ухепта секси, но в этот раз вот прямо как-то вообще. Аж до мурашек. Ладно, неудивительно, Джисон всё-таки три недели проторчал в Сеуле, улаживая всю хуйню для переезда. Поэтому рука Джисона как-то сама легла на колено Минхо и медленно поползла выше. Минхо вздрогнул и бросил на него укоризненный взгляд:
— Хан-а, я вообще-то машину веду, а мы с тобой теперь оба вроде как смертные.
Джисон опять надулся, убрал руку и откинулся назад на сиденье:
— Вот знаешь, иногда вспоминаю, как ты раньше нагревался, когда… ну, и думаю, что одно в этом было прикольно — хорошо было знать, когда ты… эээ.
Минхо закатил глаза:
— Давай, я тебе просто говорить буду.
— А давай! — оживился Джисон. — Давай кодовое слово придумаем. Типа как стоп-слово, только хз, старт-слово. Давай, скажи первое, что тебе в голову придет!
— Карибский кризис, — вывернул руль на повороте Минхо.
— И часто ты об этом думаешь? — приподнял бровь Джисон. — Это у тебя что-то вроде римской империи, что ли? Типа сколько раз в день вы думаете о карибском кризисе?
— Ну пару раз точно, — Минхо игриво подмигнул. — И всегда, когда смотрю на тебя.
— Да я про настоящий карибский кризис! — хлопнул его по плечу Джисон.
— Ага, — серьезно кивнул Минхо. — Я тоже.
В отместку Джисон облизал его ухо, а Минхо предупредил, что из Москвы в Гавану вылетела советская делегация.
Конечно же, к Чанбину на следующий день Минхо опоздал, а пизды за это получил от Хёнджина Джисон.
— «Не было никакой судьбы» ма эсс, — закатила глаза Човансин, залатывая дыру в облачке, через которую они с Опсин смотрели на клюющих носом Джисона и Минхо на свадьбе Хёнджина и Чанбина.
— А че, была? — поиграла четками в руке Опсин. — Я вот ничего не делала.
— А почему, думаешь, они в каждой жизни встречались? — Човансин потеребила белый локон. — Дальше-то они, конечно, каждый раз сами, но вот за встречи могли бы и спасибо сказать.
