Пленник твоих голосов

Сознание возвращалось медленно. Йеджи сразу услышала звуки — собственное дыхание, тиканье часов, скрип половиц под чьими-то шагами. Она открыла глаза. Потолок был чужим. Серая штукатурка, трещина, идущая от угла к люстре, которую она никогда не видела. Она попыталась пошевелиться и почувствовала холод металла на запястье. Наручники. Один конец цепи был застегнут вокруг ее левой руки, а второй вокруг старой чугунной батареи под окном. Металл звенел при каждом движении, и этот звук был слишком громким в давящей тишине. Страх пришел не сразу, сначала было недоумение. Потом паника накрыла ее короткой, острой вспышкой. Она дернула руку, цепь звякнула. Йеджи замерла, пытаясь вспомнить, что было перед тем, как все потемнело. Вечер, прогулка, чьи-то шаги сзади, укол в шею. И лицо. Мелькнувшее в свете фонаря лицо, которое она знала лучше своего собственного. — Проснулась. Голос раздался из темного угла комнаты. Йеджи резко повернула голову, и сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле, больно и хаотично. Рюджин сидела на стуле в двух метрах от нее. Ноги скрещены, руки спокойно лежат на коленях. Она была в черной толстовке с натянутым капюшоном, но Йеджи все равно узнала эти плечи, эти пальцы, которые когда-то переплетались с ее пальцами. Но волосы были другими. Короткие, неровные, обрезанные будто в спешке, будто в приступе ярости или отчаяния. Они торчали в разные стороны, открывая шею, делая лицо более острым, более чужим. — Рюджин, — голос Йеджи сорвался. — Что происходит? Что ты… — Ты не рада меня видеть? — Рюджин наклонила голову, и в этом движении было что то неестественное. Глаза ее блестели в полумраке, она улыбалась. Улыбка была нежной, почти счастливой, и это было страшнее любых криков. — Я так скучала. Ты не представляешь, как я скучала. — Рю, послушай меня, — Йеджи дернула цепь, но та даже не скрипнула. — Отпусти меня, пожалуйста. Мы поговорим, я выслушаю тебя, но не так. — А как? — голос Рюджин изменился. Стал тише, тоньше, будто она говорила сама с собой. — Ты ушла. Ты просто взяла и ушла. Я звала тебя, я просила, я ждала, а ты не вернулась. А теперь ты говоришь «поговорим»? Мы будем говорить, Йеджи. Обязательно. Но сначала… сначала ты должна понять. Она встала со стула и сделала шаг вперед. Свет из окна упал на ее лицо, и Йеджи увидела больше. Синяки под глазами, потрескавшиеся губы, бледность, которая делала кожу почти прозрачной. — Что я должна понять? — Йеджи старалась, чтобы голос звучал ровно. Внутри все дрожало, но показывать страх было нельзя. Она знала Рюджин. Знала, что та может быть разной. И сейчас перед ней была та Рюджин, которую она боялась больше всего. — Как мне было плохо, — прошептала Рюджин. Она опустилась на колени перед Йеджи, и ее лицо оказалось совсем близко. Глаза смотрели в глаза, и в них не было агрессии. Только боль. Такая глубокая, такая огромная, что она не помещалась внутри и выплескивалась наружу. — Ты не представляешь, как мне было плохо. Голоса вернулись. Они кричали на меня, они смеялись надо мной, они говорили, что ты меня бросила, потому что я больная. А я им не верила, я ждала тебя. Каждый день, каждую ночь. Я смотрела на дверь часами. — Рюджин… — Не перебивай, — голос стал резче, и Йеджи замолчала. Рюджин снова улыбнулась, и улыбка снова стала мягкой, будто ничего не произошло. — Я знаю, что ты придешь. Просто ты пока не готова, но я подожду. Я умею ждать, я научилась. Она протянула руку и осторожно коснулась лица Йеджи. Пальцы были холодными, они дрожали, но прикосновение было нежным. Йеджи замерла. Ей хотелось отшатнуться, но она боялась спровоцировать что то худшее. — Ты изменилась, — сказала Рюджин, проводя пальцами по ее щеке, по скуле, по губам. — Волосы покрасила, тебе идет. Но мне нравилось, когда были белые, ты была как ангел. Мой ангел. Она наклонилась и поцеловала Йеджи в лоб. Поцелуй был долгим, и когда Рюджин отстранилась, в ее глазах стояли слезы. — Я так по тебе скучала, — прошептала она. — Каждую ночь ты приходила ко мне. Во снах, в галлюцинациях. Ты сидела на краю кровати и говорила, что любишь меня, а я просыпалась, и тебя не было. И я кричала. Я кричала так громко, что соседи стучали в дверь. А потом я перестала кричать. Просто смотрела в потолок и ждала, когда ты вернешься. — Я здесь, — тихо сказала Йеджи. — Я здесь, Рю. Но ты должна меня отпустить. Мы не можем так. — Не можем? — брови Рюджин взлетели вверх. В голосе появилось удивление, почти детское. — Но мы же вместе. Ты здесь, я здесь. Это то, чего мы хотели. Чего ты хотела. — Я хотела быть с тобой, но не так. Не в наручниках. Рюджин посмотрела на цепь, будто только сейчас заметила ее. Потом перевела взгляд на лицо Йеджи. И в ее глазах что-то переключилось. Тепло ушло, осталась пустота. — Ты не хочешь быть со мной, — сказала она, и голос стал плоским, безжизненным. — Ты никогда не хотела. Ты просто притворялась, а потом ушла. — Это не так, Рюджин. Я любила тебя. Я до сих пор… — Не ври! — Рюджин вскочила на ноги, и крик ударил по ушам. Она заметалась по комнате, хватаясь за голову, раскачиваясь. — Ты не любила меня! Ты нашла другую! Я видела! Я все видела! Она резко остановилась и повернулась к Йеджи. Глаза ее горели. В них было что-то дикое, первобытное. — Ты с ней встречаешься? — голос стал низким, опасным. — С Юной? Йеджи замерла. Юна. Имя, которое она слышала от Рюджин много раз. Подруга детства, та, кто подсадил ее, та, кого Рюджин ненавидела всей своей больной, расколотой душой. — Мы… мы были знакомы, — осторожно сказала Йеджи. — Она подошла ко мне на улице, сказала, что знает тебя, что волнуется. Мы встретились пару раз, поговорили. Это все, — Йеджи говорила это так спокойно, что даже сама поверила в свою ложь. — Поговорили, — Рюджин усмехнулась, и смех был слишком жутким. — Я видела, как она тебя целовала. Я видела. Она целовала тебя, а ты не оттолкнула. Йеджи молчала. Она не знала, что сказать. Да, Юна поцеловала ее, а Йеджи не оттолкнула. Юна была единственной, кто понимал, каково это — любить кого-то, кто медленно сходит с ума. — Ты ее любишь? — спросила Рюджин, и в голосе снова появилась та детская, хрупкая нотка. Она сжалась, обхватила себя руками, будто пыталась удержать от распада. — Нет, — ответила Йеджи. — Я не люблю ее. Она просто… она была рядом. В тот момент, когда мне было тяжело. — А я не была рядом, — прошептала Рюджин. — Потому что ты меня выгнала. Ты сказала, что я тебя убиваю, а я просто любила. Я просто хотела, чтобы ты была рядом. Она подошла к окну, повернулась спиной. Свет падал на ее короткие, неровные волосы, и Йеджи увидела места, где волосы были вырваны. У нее перехватило дыхание. — Рюджин, что ты сделала с собой? — Это неважно, — голос стал отстраненным. — Теперь ты здесь. Мы вместе и никто нас больше не разлучит. Никто. — Юна, — Йеджи вдруг поняла. Холодная, ледяная волна прошла по позвоночнику. — Где Юна? Что ты с ней сделала? Рюджин медленно повернулась, на ее лице не было никаких эмоций. Абсолютная пустота. Но в глазах что-то двигалось, жило своей страшной жизнью. — Ее больше нет, — сказала она просто. — Она больше не придет. Никогда. — Что значит «ее больше нет»? — голос Йеджи сорвался на крик. — Рюджин, что ты сделала?! — То, что должна была сделать, — Рюджин говорила спокойно. Слишком спокойно. — Она испортила меня. Она дала мне ту дрянь, из-за которой голоса стали громче. Она разрушила мою жизнь, а потом пришла и забрала тебя. Единственное, что у меня было. Я не могла позволить ей это. — Ты… ты убила ее? — Йеджи не верила своим ушам. Она смотрела на Рюджин и не узнавала ее. Эта девушка с пустыми глазами и спокойным голосом была чужой. Совсем чужой. — Она заслужила, — голос Рюджин стал тише, мягче. — Она заслужила. Ты просто не понимаешь. Она была злой, она хотела забрать тебя. Я защищала нас, нашу любовь. — Ты убила человека! — Йеджи дернула цепь наручников, не в силах сдержать истерику. — Это не защита, это… это… — Что? — Рюджин наклонила голову, и в ее глазах снова появилось что-то живое. Живое и опасное. — Скажи, давай. Скажи, что я чудовище, как все они. Как голоса. Они тоже так говорят, каждый день, каждую ночь. «Ты чудовище. Ты никому не нужна. Ты больная. Ты опасная». А я не опасная, я просто люблю! Слишком сильно люблю! Это моя проблема?! Любить слишком сильно?! Она подошла к Йеджи и села рядом, прижавшись плечом. Ее рука легла на колено Йеджи, поглаживая, успокаивая. — Не бойся меня, — прошептала она. — Я никогда не сделаю тебе больно. Ты моя. Моя Йеджи. Я буду заботиться о тебе, я все сделаю, чтобы ты была счастлива. — Рюджин, посмотри на меня, — Йеджи попыталась поймать ее взгляд. — Ты больна. Ты не понимаешь, что делаешь. Тебе нужна помощь, врачи, лекарства. Пожалуйста, отпусти меня, и мы вместе поедем в больницу. Я не оставлю тебя. Обещаю. — В больницу? — Рюджин отшатнулась, и на ее лице появилось выражение ужаса. — Ты хочешь запереть меня? Как они запирают сумасшедших? Как мою бабку? — Нет, я хочу помочь… — Ты хочешь сбежать! — голос Рюджин изменился до крика. Она вскочила, отступила к стене, и теперь смотрела на Йеджи с подозрением, с болью, с чем-то, что было похоже на предательство. — Ты хочешь уйти к ней! К Юне! Но ее больше нет! Ты не можешь к ней уйти! Она мертва! — Я не хочу к ней, — Йеджи старалась говорить спокойно, но голос предательски дрожал. — Я хочу быть с тобой. Но не здесь, не так. Пойми, мы не можем жить в этой квартире. Я не могу быть прикованной к батарее. — А почему нет? — Рюджин нахмурилась, будто вопрос был сложным. — Я буду приносить тебе еду, мы будем разговаривать, смотреть фильмы. Как раньше. Только теперь ты никуда не уйдешь. — Ты не можешь держать меня взаперти всю жизнь. — Могу, — просто ответила Рюджин. И в этом «могу» было столько уверенности, что Йеджи стало по-настоящему страшно. Она замолчала. Поняла, что спорить бесполезно. Рюджин сейчас не здесь, не в этой реальности. Она где-то глубоко внутри себя, в лабиринте, из которого нет выхода. Рюджин заметила ее молчание и, кажется, приняла его за согласие. Лицо ее прояснилось, улыбка вернулась. — Ты устала, — сказала она заботливо. — Тебе нужно поесть, я приготовлю что-нибудь. Ты любишь омлет, да? Я помню. Я сделаю омлет и чай с медом. Ты всегда любила чай с медом. Она убежала на кухню, и Йеджи осталась одна в полутемной комнате. Она слышала, как гремит посуда, как шипит масло на сковороде, как Рюджин напевает что то себе под нос. Голос был высоким, чистым, почти детским. И этот контраст был настолько невыносимым, что Йеджи закрыла глаза и прижалась лбом к холодной батарее. «Что делать? — стучало в голове. — Что делать?» Она открыла глаза и осмотрела комнату. Единственная дверь вела в коридор. Окно на втором этаже, но решетки нет. Если бы не наручники… Но наручники были. И ключ, скорее всего, у Рюджин. Рюджин вернулась через пятнадцать минут. В руках она несла поднос. На подносе тарелка с омлетом, кружка с чаем, кусок хлеба, даже маленькая вазочка с медом. Она поставила поднос на пол перед Йеджи и села напротив, поджав ноги под себя. — Ешь, — сказала она, и голос был мягким, заботливым. — Ты, наверное, голодная. Йеджи смотрела на еду. Есть не хотелось. Во рту пересохло, желудок скрутило от страха. — Я не хочу. — Поешь, пожалуйста, — Рюджин подвинула тарелку ближе. — Для меня, я старалась. В ее голосе было столько надежды, столько детской просьбы, что Йеджи не смогла отказать. Она взяла вилку, отломила кусочек омлета. Яйца были пересолены, но она заставила себя прожевать. — Вкусно? — спросила Рюджин, не сводя с нее глаз. — Да, — соврала Йеджи. — Спасибо. Рюджин засияла. Она подползла ближе, прижалась плечом, положила голову на плечо Йеджи. Та замерла, чувствуя знакомый запах, знакомое тепло. — Я так скучала, — прошептала Рюджин. — Ты даже не представляешь. Каждую ночь я говорила с твоей фотографией, гладила ее, целовала. А потом плакала, потому что она не отвечала, но теперь ты здесь. Настоящая, теплая. Я могу тебя трогать, могу слышать твой голос. Она подняла голову и посмотрела на Йеджи. Взгляд был ясным, почти здоровым. — Ты не представляешь, сколько раз я хотела умереть, когда тебя не было. Голоса говорили, что так будет лучше, что я никому не нужна, что я только обуза. Я даже собиралась один раз. Стояла на подоконнике, смотрела вниз, а потом вспомнила твои глаза. Как ты смотрела на меня, когда мы только встретились. Помнишь? Я подумала, что если я умру, то я больше никогда не увижу этот взгляд. И осталась. Йеджи молчала. В горле стоял ком. — Я осталась ради тебя, — продолжила Рюджин. — И теперь ты здесь. И мы никогда не расстанемся. Никогда. Она обняла Йеджи, прижалась всем телом. Объятия были крепкими, почти болезненными. — Ты моя, — прошептала она. — Только моя. — Рюджин, — Йеджи осторожно коснулась ее коротких, неровных волос. — Зачем ты обрезала волосы? Рюджин замерла. Потом медленно отстранилась. На ее лице появилось выражение, которое Йеджи не могла прочитать. — Чтобы стать другой, — сказала она. — Чтобы та, старая Рюджин, которую ты бросила, умерла. А новая осталась с тобой. Навсегда. Она встала и подошла к стене. Йеджи только сейчас заметила, что там, в полумраке, были приклеены фотографии. Фото Юны с зачеркнутым лицом. И фото ее, Йеджи, посредине. — Скоро мы будем вместе, — прошептала Рюджин, глядя на стену. — Навсегда. Ты и я. Никто больше не встанет между нами. Она повернулась к Йеджи, и в ее глазах снова что-то переключилось. Улыбка стала шире, но в ней появилось что то пугающее. — А знаешь, что я сделала с ее телом? — спросила она, и голос был таким же спокойным, как если бы речь шла о погоде. — Я оставила его на тропинке. Пусть лежит, пусть все видят, пусть знают, что бывает с теми, кто пытается забрать мое. — Рюджин, пожалуйста, — Йеджи почувствовала, как слезы подступают к глазам. — Пожалуйста, остановись. Ты не хочешь этого, ты не такая. — Какая? — Рюджин наклонила голову, и улыбка исчезла. Лицо стало жестким, чужим. — Такая, как ты думаешь? Добрая? Слабая? Та, которую можно бросить и забыть? Нет. Я другая. Я сильная, я смогла защитить нас. — Ты убила человека! — Она не человек! — закричала Рюджин, и крик этот был полон такой боли, такой ярости, что Йеджи вжалась в батарею. — Она монстр! Она разрушила мою жизнь! Она дала мне эту дрянь, из-за которой голоса поселились в моей голове! Она сделала меня сумасшедшей! А потом пришла и забрала тебя! Она хотела отнять у меня последнее! Рюджин снова заметалась по комнате, хватаясь за голову, раскачиваясь. Ее губы шевелились, будто она с кем-то спорила. С кем-то, кого Йеджи не видела. — Замолчите! — крикнула она в пустоту. — Замолчите все! Она моя! Только моя! Я не отпущу! Никогда! Она резко остановилась и посмотрела на Йеджи. Взгляд был диким, невидящим. — Ты ведь не уйдешь? — спросила она, и голос снова стал тихим, детским. — Ты останешься со мной, да? Обещай, что останешься. — Я… — Йеджи запнулась. Она смотрела в эти глаза, в которых мешались надежда и безумие. — Я останусь. Обещаю. Рюджин выдохнула. Все напряжение вышло из нее, она обмякла, подошла и снова села рядом, положив голову на колени Йеджи. — Я знала, — прошептала она. — Я знала, что ты не бросишь меня. Ты добрая. Она закрыла глаза. Дыхание стало ровнее. Казалось, она засыпает. — Рюджин, — осторожно позвала Йеджи. — А где ключ от наручников? Рюджин, не открывая глаз, улыбнулась. — У меня, — сказала она. — Всегда у меня. Чтобы никто не смог тебя забрать. Она помолчала, потом добавила, уже засыпая: — Не пытайся найти, я его спрятала. Только я знаю где он. Мы всегда будем вместе, Йеджи. Всегда. Ее дыхание стало глубоким, ровным. Она уснула, свернувшись калачиком у ног Йеджи, прижимаясь к ней, как ребенок, который боится, что мама уйдет. Йеджи смотрела на нее. На бледное лицо, на котором застыло выражение покоя. На тонкие руки, обнимающие ее колени. Слезы текли по щекам. Она не могла их остановить. Не могла остановить ничего. Она сидела, прикованная к батарее, в комнате девушки, которую любила, и понимала, что находится в ловушке. В ловушке из чужого безумия, из чужой любви, из чужих голосов, которые когда-то были только у Рюджин, а теперь, казалось, заполнили всю комнату, весь мир. За окном рассвет пробивался сквозь грязные стекла, освещая их двоих. Это был первый день их новой жизни. Йеджи не знала, сколько еще таких дней впереди.

***

Неделя превратилась в бесконечность, дни перестали иметь значение. Йеджи научилась определять время только по свету за окном, и каждый раз, когда темнело, она сжималась внутри, потому что ночи были самыми тяжелыми. Рюджин заботилась о ней с какой-то болезненной нежностью. Она приносила еду три раза в день, всегда что то, что Йеджи любила раньше. Иногда она садилась рядом и кормила Йеджи с ложки, приговаривая что-то тихое, ласковое, как с ребенком. Иногда просто ставила поднос на пол и уходила на кухню, оставляя Йеджи одну на час, на два, а потом возвращалась, проверяла, съела ли она все. — Ты похудела, — сказала она на третий день, касаясь пальцами лица Йеджи. В голосе была тревога. — Я плохо тебя кормлю? — Я просто не голодна, — ответила Йеджи. Ее желудок давно забыл, что такое нормальная еда. Только страх и тошнота. — Но ты должна есть, — Рюджин нахмурилась, и в этом хмуром взгляде появилось что-то опасное. — Ты не должна голодать, я не позволю. Она вставала посреди ночи и подходила к Йеджи. Просто стояла, смотрела, иногда садилась рядом и гладила по голове. Йеджи просыпалась от этого прикосновения, замирала, боясь пошевелиться. Рюджин могла просидеть так час, два, глядя в темноту, иногда шепча что то, иногда просто дыша. — Ты не спишь? — спросила Йеджи однажды, не выдержав тишины. — Сплю, — ответила Рюджин, и в голосе не было иронии. — Я сплю, но я все равно здесь. Я всегда здесь. На четвертый день Йеджи попыталась сбежать. Это был отчаянный, глупый план. Рюджин оставила ее одну днем, ушла в магазин за продуктами. Йеджи знала, что у нее есть минут двадцать, может, полчаса. Она дергала цепь, била по замку, пыталась сломать его о край батареи. Металл впивался в кожу, запястье горело, но она не останавливалась. Она почти кричала от боли и отчаяния, когда замок не поддавался. Потом она попыталась дотянуться до окна, но цепь была слишком короткой. Всего метр. Метр свободы, которого не хватало. Когда Рюджин вернулась, она увидела покрасневшее, стертое запястье Йеджи. Она не сказала ни слова, просто подошла к тумбочке, достала оттуда вату и зеленку. Рюджин обработала рану молча, аккуратно, и когда закончила, подняла глаза. — Не надо, — сказала она. Голос был тихим, но в нем чувствовалась какая то обида. — Не надо пытаться. Она наклонилась и поцеловала ее запястье. — Я люблю тебя, — прошептала она. — Не заставляй меня делать тебе больно. Пятый день. Шестой. Они текли слишком медленно. Иногда Рюджин была нежной, почти нормальной. Они сидели рядом, и Рюджин рассказывала истории из их прошлого. Она помнила каждую деталь, каждое слово, каждый взгляд. Глаза ее при этом становились ясными, почти здоровыми, и Йеджи смотрела на нее и видела ту Рюджин, которую любила. Но стоило чему-то щелкнуть внутри и Рюджин менялась. Это всегда происходило внезапно, без предупреждения. Она могла сидеть и улыбаться, а через секунду вскочить, вцепиться в голову и закричать на пустоту. — Заткнитесь! — кричала она, мечась по комнате. — Заткнитесь, я сказала! Она моя! Она останется со мной! Йеджи замирала, прижимаясь к батарее, и ждала. Ждала, когда это пройдет, потому что всегда проходило. Рюджин падала на пол, плакала, а потом снова подползала к Йеджи, просила прощения, обещала, что больше такого не будет. И Йеджи верила. Не потому, что была наивной, просто другого выхода не было.

***

Седьмой день начался как обычно. Рюджин проснулась раньше и ушла на кухню готовить завтрак. Йеджи слышала, как она что то напевает. Рюджин принесла завтрак. Омлет с помидорами, чай, кусочек хлеба с маслом. Она поставила поднос на пол и села напротив, улыбаясь. Глаза были спокойными, ясными. — Доброе утро, — сказала Рюджин. — Ты хорошо спала? — Не очень, — честно ответила Йеджи. — Мне жаль, — Рюджин склонила голову. — Я слышала, как ты ворочалась. Может, тебе холодно? Я могу принести еще одно одеяло. — Нет, все нормально. Просто… не спится. — Это голоса? — в голосе Рюджин появилась тревога. — Они тебе мешают? Скажи, и я заставлю их замолчать. — Нет, — Йеджи покачала головой. — Я их не слышу, только ты их слышишь. Рюджин замерла. Улыбка сползла с ее лица. — Я не сумасшедшая, — сказала она, и голос стал тише, опаснее. — Я не говорю, что ты сумасшедшая. — Ты так думаешь. Я вижу. Ты смотришь на меня, как на больную. Как на ту, которую надо жалеть. — Рюджин… — Не надо! — она вскочила, и стул с грохотом упал на пол. — Ты думаешь, я не вижу? Ты смотришь на дверь. Все время смотришь на дверь. Думаешь, я не замечаю? Ты ждешь, когда я уйду, чтобы снова пытаться сбежать! — Я не пытаюсь, — Йеджи старалась говорить спокойно, но внутри все сжималось. — Я здесь, я с тобой. — Врешь! — голос Рюджин сорвался на крик. Она заметалась по комнате, как загнанный зверь. — Ты хочешь уйти! Все хотят уйти! Ты тоже уйдешь! Я знаю! — Я не уйду, я же обещала. — Обещала! — Рюджин рассмеялась. — Ты обещала быть со мной, помнишь? А потом ушла. Ты всегда уходишь. Всегда! Она схватила со стола тарелку с омлетом и швырнула ее в стену. Фарфор разлетелся на сотню осколков, осколки посыпались на пол, зазвенели. Йеджи вздрогнула, инстинктивно прикрыв лицо руками. — Смотри! — кричала Рюджин, указывая на осколки. — Смотри, что ты делаешь! Ты заставляешь меня! Это ты виновата! — Я не виновата, — прошептала Йеджи. — Пожалуйста, успокойся. — Успокоиться?! — Рюджин схватила кружку. Чай выплеснулся на пол, и она тоже полетела в стену. — Ты говоришь мне успокоиться?! Ты, которая смотрит на меня как на монстра! Ты, которая целовалась с Юной! С той, кто разрушил мою жизнь! — Я не целовалась с ней, — голос Йеджи дрожал. — Она поцеловала меня. — Ты не оттолкнула! — Тарелка с хлебом полетела в угол. — Ты позволила! Ты хотела! Ты хотела ее, а не меня! — Я хотела тебя. Я всегда хотела только тебя. — Врешь! — Рюджин стояла посреди комнаты, тяжело дыша. Глаза ее горели, волосы торчали в разные стороны. Она выглядела как безумная. Как та, кого она так боялась увидеть в зеркале. — Ты меня не любишь! Ты никогда меня не любила! Ты просто жалела! Как все! — Я любила тебя, — Йеджи почувствовала, как слезы текут по щекам. — Я до сих пор люблю. Но это не любовь, Рюджин, это болезнь. Ты больна. — Не называй меня больной! — закричала Рюджин. Она схватила со стола последнюю тарелку и замахнулась. — Рюджин, нет! — Йеджи дернулась, попыталась отодвинуться, но цепь была короткой. Она не могла уйти далеко. Тарелка полетела. Йеджи не успела закрыть лицо. Край тарелки ударил в висок. Удар был сильным, точным. Йеджи не почувствовала боли сразу. Только глухой звук, и свет в глазах на секунду погас, потом вспыхнул снова, разбившись на миллион осколков, как та самая тарелка. Она упала на бок, прижавшись щекой к холодному полу. Сквозь пелену она услышала, как звенят осколки, отскочившие от стены. Потом тишина. И странный, влажный звук, будто что-то капает. Она подняла руку и коснулась виска. Пальцы стали мокрыми, липкими и... красными. — Йеджи? — голос Рюджин был далеким, будто из другой комнаты. — Йеджи, ты… ты в порядке? Йеджи попыталась ответить, но язык не слушался. Она перевернулась на спину и посмотрела в потолок. Она смотрела на трещину в потолке каждое утро. И каждое утро думала, что это последнее. — Йеджи! — теперь голос был ближе, громче. Рюджин опустилась рядом на колени, схватила ее за плечи. — Йеджи, не надо! Не надо! Я не хотела! Я не хотела! В ее глазах был ужас. Настоящий, чистый ужас. Она смотрела на кровь, которая текла по виску Йеджи, пачкала ее розовые волосы, и не могла отвести взгляд. — Я не хотела, — шептала она. — Прости. Прости меня, пожалуйста. Я не хотела. Она попыталась зажать рану, прижав ладонь к виску. Ладонь стала красной. Кровь текла между пальцев, капала на пол, на колени Рюджин. — Держись, — голос Рюджин дрожал, срывался. — Я сейчас… я вызову… я… Она вскочила, побежала к двери, но на полпути остановилась и повернулась. Глаза ее были дикими. — Я не могу, — прошептала она. — Если я вызову, они заберут тебя. Они заберут тебя, и я больше никогда тебя не увижу. — Рюджин, — Йеджи с трудом выдавила из себя слово. Губы не слушались. — Пожалуйста. — Нет! — Рюджин замотала головой, отступая к стене. — Нет, нет, нет. Я не позволю. Ты останешься со мной. Ты обещала. Ты обещала, что не уйдешь. Йеджи смотрела на нее. Сквозь пелену, сквозь боль, сквозь нарастающую темноту. Рюджин стояла у стены, прижавшись к ней, и раскачивалась. Ее губы шевелились, будто она разговаривала с кем то. — Заткнитесь! — закричала она вдруг. — Заткнитесь! Она не умрет! Я не дам! Я спасу ее! Она снова бросилась к Йеджи, схватила ее за плечи, приподняла. — Смотри на меня, — голос был умоляющим. — Смотри на меня, Йеджи. Не закрывай глаза. Не смей закрывать глаза. Йеджи смотрела. Она не могла не смотреть, это была ее Рюджин. Та, которую она любила, та, которую потеряла, та, которая сейчас сжимала ее плечи дрожащими руками, и слезы текли по ее щекам, капая на лицо Йеджи, смешиваясь с кровью. — Я люблю тебя, — шептала Рюджин. — Я так тебя люблю. Не уходи, пожалуйста. Не оставляй меня одну. Они съедят меня, если ты уйдешь. Они съедят меня заживо. Йеджи хотела сказать что то. Что она прощает, что это не ее вина, что она все равно любит. Но слова не шли. Только слабое движение губ, которое Рюджин, может быть, не увидела. — Не уходи, — шептала Рюджин, прижимаясь лбом к ее лбу. — Не уходи, не уходи, не уходи. Темнота наступала. Йеджи чувствовала, как проваливается, как мир становится далеким, неважным. Остались только руки Рюджин на ее плечах, ее голос, ее слезы. — Я здесь, — прошептала Йеджи. Или только подумала. Она уже не могла понять. — Я здесь, — повторила Рюджин, будто услышав. — Я всегда здесь. Мы вместе. Навсегда. Йеджи закрыла глаза. В последний раз она услышала голос, который любила. Он шептал что-то ласковое, тихое, убаюкивающее. И ей показалось, что боль отступает, что все становится легким, светлым. А потом пустота. Рюджин сидела на полу, держа в руках безжизненное тело. Она не плакала, не кричала. Она просто сидела, смотрела на лицо Йеджи и гладила ее по волосам, испачканным в крови. — Теперь ты никуда не уйдешь, — прошептала она, прижимаясь губами к холодному лбу. — Теперь мы всегда будем вместе. В комнате было тихо. Даже голоса замолчали, будто давая ей последнюю минуту покоя. За окном моросил дождь. Она сидела так до вечера, до ночи. Держала Йеджи, качала ее, как ребенка, и смотрела в окно на темнеющее небо. И ей казалось, что там, за стеклом, кто то есть. Кто-то, кто смотрит на них, кто-то, кто знает. Она улыбнулась, ей было не страшно. — Теперь мы вместе, — повторила она. — Навсегда.