Восставший

Я смотрю на него, когда он спит. Ресницы его подëргиваются, белки глаз под опущенными веками подрагивают, и мне сразу видно, что у парня был когда-то косой глаз, ещё не до конца потерявший свою природу. Несмотря на то, что ему сделали операцию чуть больше года назад, болезнь не ушла. Он часто жалуется и по сей день, что перед глазами двоится. Аппаратное лечение, кажется, немного подсобило ему, по крайней мере, он не опасается, что его глаз снова будет косым. Зрелище довольно неприятное, этот косой глаз, я скажу. Он жадно глотает ртом разгорячённый и душный воздух вокруг себя. Его пальцы едва заметно дрожат. Болезнь сильно его покоробила, хоть это и обыкновенная ангина. Но развивалась она явно долго. Сейчас я наблюдаю за тем, как парнишка ворочается на кровати и тихо стонет от боли сквозь сон. Звуки хриплые, пронзающие само сердце. Я даже слышу, как лихорадочно бьется его собственное. Хоть и кажется, что Дима кремень, и что его могучие ноги могут без усилия разбить кирпичную стену, на самом деле он - просто кладезь различных заболеваний: я осматривал его горло накануне - бледнющее верхнее нëбо и раскрасневшиеся миндалины, каждая размером с грецкий орех, на одной из них, неприятного молочного цвета, запекся налёт то ли из его собственной слюны, то ли из чего ещё... толком не знаю; слизистая под нижними веками тонкая-тонкая, и такая же бледная. Парень страдает малокровием, это ясно, как день. Волосы слишком сальные даже сейчас, когда он мечется по подушке, ища более удобную позу, в которой ему будет легче дышать. Они выпадают, иногда отдельными волосками, иногда целыми клочьями. Под тканью лёгкой пижамной футболки видны очертания его худощавого, но крепкого тела. Открытая моему взору его грудина и несколько пар очевидно выпирающих рёбер представляют собой такую же неприятную картину. Крепкие межреберные мышцы судорожно и чересчур часто сокращаются, отчаянно помогая парню дышать и не загибаться в агонии своей лихорадки. Я сижу на краю его койки. Лицо Димы белое, очень бледное, отливающее какой-то лёгкой, странноватой желтизной. Это видно даже в сумраке глубокой ночи. Бросаю короткий и быстрый взгляд на часы — три утра — тревожусь за парнишку. У него слабый иммунитет, несмотря на то, что каждый год он пропивает курсы нескольких витаминов сразу. "Как он ещё не загнулся?" - проносится вдруг у меня в голове. Я невольно прикусываю язык от этой мысли. У этого парня больше не осталось никого, кто мог бы помочь ему, кроме меня. Я его единственный друг. Такой же стеснительный и тревожный, но решительный, как и он. Мы должны держаться друг друга. Познакомились мы не так давно, всего четыре месяца назад. Он перешёл в другую школу, где учусь я. Его посадили ко мне. Я его младше, ему уже семнадцать, а мне исполнится столько же только через полгода. Но мне казалось, когда мы только встретились, что ему не больше пятнадцати - так свежо и молодо он выглядел. Может быть, дело было в его глазах.... по-детски доверчивых и наивных, но слегка тусклых, словно у безмолвной куклы. А он безмолвной куклой и был, если подумать. Внезапно Дима порывается с постели и резко садится. Он сразу же заходится в кашле, таком хриплом и болезненном, что, кажется, будто он вот-вот выплюнет свои слабые лёгкие. Я хлопаю его по спине, чтобы помочь выкашляться. Не помогает. Он в бредовом состоянии бормочет что-то про то, что ему дико сушит горло. Я дрожащими пальцами хватаю с прикроватного стеллажа заранее готовую кружку с водой и подаю ему. Он с удивительной силой выхватывает её из моих рук, подносит к губам, и начинает жадно пить, словно человек, проведший в пустыне всю свою жизнь. Его собственные руки дрожат, он и в полусне, и в полубреду, чашка чуть не выскальзывает, по подбородку стекает струйка воды, незадолго после неё течёт и другая. Когда я приближаюсь к нему, чтобы вытереть его рот платком, он поворачивает голову в сторону с удивительной резвостью для его состояния. Я с содроганием понимаю — он отчаянно борется за жизнь, — и отдергиваю руку с платком в сторону. Он со звоном небрежно возвращает опустевшую кружку на стеллаж и снова опускается на подушки, судорожно и часто дыша. Я почти слышу, как бешено колотится его сердце. Всё же решаюсь и протираю его подбородок и футболку от воды. Он пытается что-то сказать мне, но из его рта порываются только сиплые стоны боли. Мои глаза наполняются влагой, и я со злостью смыкаю собственные челюсти. Как смею я распускать сопли, когда Митя борется за свою жизнь прямо сейчас без единого всхлипа? От моих мыслей меня отвлекает то, что тот, не поднимаясь с подушек, хватает рукой уже пустой стакан и подносит к губам. Он не осознаёт, что воды в ней нет. И снова заходится кашлем. Я со слезами на глазах почти что вырываю стакан из его рук, не заботясь о грубости своего жеста. Убегаю на кухню, чтобы наполнить стакан до краёв, и сразу же прихватываю с собой графин, чтобы в случае чего не нужно было отходить от кровати больного. Возвратившись в комнату, я буквально всучаю в руки бедному Диме его стакан. Он смотрит на меня удивительно тупыми для него глазами, но всё же снова пьёт... Я наполнял графин водой заново за ту ночь раза три, если не больше. Я не помню, потому что был вымотан. Диме стало лучше часам к пяти утра, и он уже заснул крепким сном. Я сидел на полу, и грудью оперся об железные прутья его койки, положив голову на перину. И заснул вместе с ним. Даже сквозь сон до меня приглушенно доносился кашель и стоны больного. Наконец-то наступает рассвет. Я поспал от силы пару часов, но чувствую себя вполне нормально. Поднимаюсь на ноги и потягиваюсь, тихонько зевая. И только сейчас замечаю, что Дима уже сидит в своей кровати. Он будто посвежел, в глазах снова появился привычный блеск, но лицо по-прежнему было больного, желтоватого оттенка. Сальные чёрные волосы спутались ещё сильнее за ночь. Они у него были длинные, спадали до плеч, и сейчас он расчесывал их... вылетали большие клочья из-под деревянного гребня. Обсеченные кончики были слишком редкими и тонкими, словно солома. Скверно. Раньше его волосы были густыми и жёсткими, как железная проволока. — Ты как? - осторожно спрашиваю я. Дима тихо вздыхает, но даже в этом звуке я слышу лёгкий хрип. Он храбрится, дело ясное. На его лице появляется слишком робкая ухмылка — пытается меня успокоить одними глазами. У него не выходит. Я всё так же беспокоюсь. —Могло быть и хуже, - справедливо замечает он, после чего продолжает издеваться над своими и без того больными волосами. Я его не останавливаю. Ухожу на кухню ненадолго, делаю для него бутерброды с сыром и горячий чай, после чего приношу в его комнату. Он жадно, с привычным ему аппетитом, заглатывает пищу, почти не жуя. Меня это радует. Не умрёт... Надеюсь. Димка вообще удивительно живучий. Я до сих пор поражаюсь тому, как он стойко сносит все беды своей жизни. У него не хватает денег на то, чтобы питаться полноценно. Я подозреваю, что у него гипогликемия, так редко он ест. На улицу почти не выходит, да и куда ему ходить и с кем, если почти друзей нет? Пытаюсь ему посочувствовать, но не могу. Начинаю черстветь. Я опять убегаю на кухню - что поделать, организм ещё растет, мне всего семнадцать. Хочется съесть всё, что есть в холодильнике. Но открываю его и вижу, что он пуст. Конечно, мы же в обители Димы. Стоит только котелок с заботливо приготовленным мной гороховым супом для больного. Да и пара яиц. Скверно. Хочу поругаться, но прикусываю язык — Дима громко и яростно заходится в приступе кашля. Возвращаюсь к нему. Парень лежит на простынях и сипит, жадно глотает воздух и ртом, и носом. Я который раз хватаюсь за графин, до тошноты бессмысленное движение. С пронзительным до глубины души вздохом этот парень уходит из жизни. В этот же момент из моих рук на пол падает графин, полный воды, и разлетается на осколки на полу. Мне уже плевать, я ступаю на них, подходя к Диме. Его лицо ещё желтее прежнего. Скверно, скверно, скверно. Хватаю парня за ворот рубашки и встряхиваю, хлопая по спине. Надеюсь, что он ещё жив, хоть и понимаю, что зря. Это самое неприятное в моей практике врача. Хоронить ближнего. Без средств. Мне остаётся только, сдерживая позывы рвоты, засовывать Диму в мешок, как какой-то сгнивший картофель. А он картофель и есть. От этой мысли меня передергивает, и я сплевываю на пол, добавляя к растекшейся воде из графина собственную желчь. Вытерев рот рукавом, я креплюсь. Надо поднять его и унести отсюда в морг. А до него чёрт как много придётся топать. Бранясь, я всё же делаю усилие и взваливаю "мешок" себе через плечо. Стараясь не думать о том, чтó я несу, выхожу из палаты и спускаюсь на несколько этажей ниже по лестнице с бессчётным количеством ступеней. Когда я иду, мне неприятно скручивает живот и от тяжести содержимого мешка, и от вдребезги разбитых чувств и воспоминаний. Наконец я, обессилевший, вваливаюсь в неприметный кабинет с огромным количеством коек, накрытых балдахинами. Мёртвого буквально вырывают из моих рук и укладывают на койку небрежно, словно кусок от скотины какой. Мне становится ещё хуже, по моим щекам струятся слёзы. Меня самого силком выпроваживают из морга и садят на лавочку двое санитаров. Один из них презрительно произносит на ухо другому сквозь зубы: "Пшëл бы он отсюда, ишь, сколько неженок на практику сюда приходит, смотреть тошно". Я слышу, и по сути должен застыдиться, но я смотрю гордо, несмотря на полное смятение. Эта двойка уходит, а я остаюсь наедине со своими мыслями. Теперь у меня нет друга. Нет брата. Я порываюсь подняться с лавки и пойти разнести завтрак больным на этаж выше, но чья-то мягкая и нежная рука удерживает меня за плечо. Я поворачиваю голову и вижу её. Узкие глазки смотрят на меня с сочувствием. Моя старшая сестра. Она гладит меня по животу и бормочет что-то, видимо, успокаивающее. Я её не слышу. В ушах ужасно гремит собственное сердце. Я словно впадаю в оцепенение. Но через пару минут до меня пробилось: —Влад, не время расслабляться. Надо раздобыть денег на похороны твоего друга. —Знаю, знаю, - ответил я. После этого я напрочь забыл о своей практике и вышел на улицу. Свежий воздух приятно перебирал мои жёсткие короткие волосы. Но шёл я не на благое дело. Я шёл за наживой. А что вы хотели? Я студент-медик, денег почти нет. Повезло ещё, что Раскольниковым не стал. С такими невеселыми мыслями я бродил по бульвару, что был полностью набит разносортными людишками. Кто-то ворюга, как и я. Кто-то барыга. А кто-то просто хочет выгодно продать солонину. Были б у меня деньги, я б такому подсобил. —Как же я устал от такой жизни, - простонал я, падая без сил на подушку в своей мелкой квартирке в доме на окраине города и держа в руках кулëк с наживой — сочными окороками. Я ворую с тех пор, как мать с отцом оставили нас с сестрой выживать одних — ушли из жизни, когда ей исполнилось девять, а мне было шесть. Вор с шести лет... С девятилетним стажем. М-да... Мучает ли меня совесть? Нет. Я обмениваю то, что ворую, на реальные деньги. Вот и сегодня нужно вернуться обратно на рынок и выгодно продать окорочка, но сил нет от слова совсем — я ослаблен смертью своего единственного друга. И я рад, что у меня выдался денёк, чтобы выйти из больницы и отдохнуть дома... если можно назвать отдыхом самобичевание. Боже, какой же я ублюдок, - пронеслось в моей голове. Я вздохнул и прикрыл глаза, но внезапно мой сравнительный покой прервал резкий стук в дверь и окрик: —Открывай, Влад. Тело твоего дружка пропало из морга. Я сразу же узнал грубый голос своего работодателя. Поспешно спрыгнув с кровати и кое-как натянув ветровку, я открыл дверь и вышел, закрыв её на ключ. Алексей Михайлович смотрел на меня так, будто бы это я выкрал тело своего друга из морга и спрятал у себя дома в шкафу. У меня невольно мурашки по коже пробежали. Я глубоко вдохнул и побежал вслед за устремившимся в сторону больницы наставником. Когда мы оказались на месте, он показал мне вскрытый пакет от тела Дмитрия. Я ужаснулся. На нём была кровь. А я панически боюсь крови в любом её виде. Алексей схватил меня за запястье и притянул к себе, развернув. —Этим уже занимается полиция. Я думаю, ты знаешь, где он. Ищи его, парень, - сурово произнёс он и выпустил рукав моей ветровки. Я тяжело дышал, пытаясь прийти в себя и рационально обдумать ситуацию. Но, черт возьми, парень сбежал из морга. Мёртвый парень. Внезапная догадка осенила меня, и я быстро покинул больницу и направился в сторону обжещития, где жил он. Это высокое кирпичное здание находилось совсем рядом с больницей — мы учились на одном курсе, он просто жил дальше от больницы и колледжа, чем я. Я поднялся на нужный этаж и буквально выломал дверь... отмычкой. Я же вор, как-никак, - усмехнулся я сам себе. Внутри... действительно был Дима. Выглядящий скверно. Всё такой же мертвенно-желтый с ввалившимися глазами. Он посмотрел прямо на меня, улыбнулся и помахал мне. Словно этот... этот... труп не умирал вовсе. Я проигнорировал все позывы здравого смысла, кричащие мне держаться от него подальше, подбежал к нему и крепко обнял. —Ты не представляешь, как мне было тяжело последние пять часов, - невнятно пробормотал я. Спохватившись, я отбежал от него. Он ухмылялся робко, как и раньше. —Тебя ищет полиция, - сказал я серьёзно. —Знаю, Влад. Они уже были здесь. Я прятался в буфете, - с улыбкой ответил Дима. Я не понимал, как он может улыбаться. Я поспешил развернуться, чтобы пойти и предупредить полицейских, но Дима схватил меня за руку и притянул к себе, мёртвой хваткой вцепившись мне в запястье. Его лицо искажала ужасная гримаса. —Владик, ты ведь этого не сделаешь, - с намёком процедил он сквозь зубы. — Мы же друзья. Я, игнорируя его, вырвал руку из его хватки, но с трудом. На запястье остались следы от его длинных, отросших ногтей. Я мотаю головой и что есть силы бегу, уже порядком уставший, на улицу. Неподалёку стоит полицейская дежурная машина. Я подхожу к ней, тяжело дыша, и стучусь в окно. Из машины вылезает молодой офицер и вопросительно смотрит на меня. —Дмитрий Погоняев... сбежавший из морга... Он здесь, - с паузами, чтобы отдышаться, произношу я. Молодой человек хмурится, глядя на меня в упор. —Что ж ты его не привёл сюда, а? Я спохватился и прикусил губу, но вдруг, за собственной спиной, услышал шорох. Я обернулся. Это был Дима. Он смотрел на меня испуганными глазами. Офицер подошёл к нему, схватил без предупреждения и буквально силком усадил на пассажирское заднее сидение. Мне он указал на переднее. Я сел добровольно. Ехали в тишине в основном, пока Дима возмущённо не прервал молчание: —Почему меня куда-то везут на полицейской машине? —Потому что ты считался мёртвым три часа назад, парень, - как можно более спокойно ответил офицер, прибавляя газу. Я посчитал нужным уточнить: —А куда мы едем? Офицер вздохнул. Он коротко ответил: —В полицейский участок. Там вас обоих допросят. Я клянусь Богом, что услышал, как Дима вполголоса выругался и скрестил руки на груди со вздохом. Действительно... мы едем в участок из-за того, что мой мёртвый друг вдруг ожил, а я стал свидетелем и нашёл его раньше сотрудников полиции. Звучало бы смешно, если бы не так страшно. Я запутался. Забейте. Минут через десять мы были на месте. Офицер шёл позади нас, никто из нас, к счастью, связан или закован в наручники не был. В приёмном покое уже сидела моя сестра. Увидев моего друга, она прикрыла рот рукой от ужаса увиденной картины. Он же ухмыльнулся и помахал ей. Офицер сказал мне сесть рядом с сестрой, а Диму отвёл в комнату для допроса. Мы видели его и дознавателя через тонкое стекло, но разговор слышать не могли. Вскоре из комнаты вернулся озадаченный дознаватель и мой ухмыляющийся друг, который ожил. Дознаватель поманил меня пальцем, и на этот раз я оказался в комнате для допроса. Он задал пару типичных для ситуации вопросов, я отвечал честно. Вышел он оттуда вместе со мной ещё более озадаченным и мрачным. —По домам, мальчики. Будьте аккуратнее, когда кто-то умирает. Или делает вид, что умирает, - сурово пробормотал он нам. Я кивнул и взял Диму за руку. Мы пошли в сторону моего дома, сестра следовала за нами.