bite my tongue

Они разбивают лагерь в развалинах продуктового магазина, потому что это единственное место в Сибуе, которое все еще хоть немного напоминает о том, как раньше выглядело что-то «нормальное». Потолок с одной стороны обвалился, обнажая искореженный металл и небольшой прямоугольник неба. Висящие флуоресцентные лампы напоминают сломанные зубы. Полки практически расплавлены, а пластик деформировался от проклятого пламени. Чья-то брошенная корзина для покупок валяется у кассы, а рядом, на полу — ее содержимое: карри быстрого приготовления, бутылка чая и упаковка жвачки. Мегуми спит сидя, прислонившись спиной к прилавку, а руки расслабленно лежат на коленях. Голова наклонена в сторону, молния его формы практически касается подбородка. В оранжевом мерцании маленькой лисички, шикигами, которая охраняет вход в магазин, тени под его глазами похожи на синяки. Юджи наблюдает за тем, как он дышит. Он прислушивается к самым тихим звукам: шорох рукава Мегуми, когда тот двигается, мягкий выдох, что туманом растворяется в воздухе. Под распахнутой курткой видна повязка на ребрах Фушигуро — неровная белая полоса, контрастирующая с темной тканью. Юджи зацикливается на одном: как она вздымается и опадает. Только это. Вверх, вниз. Живой. В своей же грудной клетке он ощущает абсолютную пустоту. Это ты с ним сделал, лениво шепчет Сукуна откуда-то из под ребер Юджи. Не эти конкретно раны. Но все, что под ними, внутри? Это твоих рук дело, сопляк. Юджи пялится на разодранный линолеум. Он знает, что ему следует поспать. Юта сказал, что они будут выдвигаться перед рассветом: задерживаться в одном месте надолго слишком опасно, особенно тогда, когда верхушка все еще хочет его, Юджи, смерти. Чосо растянулся на противоположной стороне ряда, мягко похрапывая, а Юта свернулся где-то в тени так, словно пытался занять настолько мало места, насколько это возможно. Маленький шикигами у двери время от времени подергивает хвостом, отбрасывая дрожащие тени. Юджи зажмуривается, вдавливая ладони в глаза, пока перед ним не начинают вспыхивать цветные пятна. За его веками всегда одни и те же картинки. Наполовину обгоревший Нанами, пошатываясь, с трудом движется вперед. Потускневший глаз Нобары. Тела в Сибуе, сваленные в кучу… И где-то среди этих картинок всплывает Мегуми, что смотрит на него своим усталым, раздраженным и до тупости храбрым взглядом, и говорит «Увидимся позже», словно действительно дает обещание. А затем Юджи, нет, Сукуна, превращает это в шутку и выпускает Махорагу, превращая Сибую в кладбище. Мегуми не знает всего. Пока что. Но узнает. Если Юджи продолжит быть рядом. Эта мысль молчаливо сидела в голове Юджи весь вечер, словно блестящий нож на столе. Он делал вид, что не смотрит на него. А сейчас он берет его в руки. Мне нужно идти. Если он уйдет сейчас, до рассвета, это их ранит. Возможно, они будут волноваться. Мегуми будет зол. Но они будут живы. Сукуна будет… не так опасен, если лишить его возможности пользоваться слабостями Юджи. Итадори разминает пальцы. Кожа на костяшках натягивается и трескается, слегка обжигая: не так давно он ударил кулаком по стене, когда Юта рассказал о приказе верхушки казнить его. На ладони растянулся мазок засохшей крови. Он почти совпадает по цвету с немного ржавыми пятнышками на полу. Сейчас, если искать, то красный можно найти везде. Настолько тихо, насколько это возможно, он поднимается на ноги. Они сразу же протестуют, налитые усталостью и покрытые ссадинами. Мир перед глазами на секунду плывет, и здоровой рукой Юджи хватается за полку, выдыхая через стиснутые зубы. Мегуми поднимает голову. Юджи замирает. В этом полумраке глаза Мегуми — просто темные пятна, но Итадори знает, что Фушигуро больше не спит. Он всегда просыпается так, словно кто-то вытягивает его из сна за воротник: никакого замешательства, только ровная, холодная оценка ситуации. — Куда собрался? — от долгого молчания голос Мегуми огрубел и слегка охрип. Юджи натягивает на лицо бодрую улыбку. Безобидную. — В туалет, — лжет он, улыбаясь одним уголком рта. — А что, ты и туда со мной пойдешь, мам? Мегуми не отводит от него взгляд слишком долго. — Там гончие, — наконец, говорит он. — Едва ли поблизости кто-то есть, поэтому подстраховка тебе не понадобится. — Видишь? — пожимает плечами Юджи, примеряя фальшивую непринужденность как старый пиджак. — Все хорошо. Засыпай, Фушигуро. Он делает несколько шагов в направлении дверного проема. Лиса взмахивает хвостом. Мягкий свет разливается по полу, задевая лодыжку Юджи, и он чувствует, как взгляд Мегуми опускается, улавливая это едва заметное движение: он передвигается так, словно у него болит каждый сантиметр его тела. — Ты держишься за живот, — говорит Мегуми. Юджи опускает взгляд. Он не держится за живот. Не совсем. Его рука просто… там. Висит. Он решает не развивать эту тему. — Привычка. — Ложь, — слишком тихо произносит Мегуми. В горле у Юджи пересыхает. Ему не стоит останавливаться. Не стоит. Но он немного поворачивается, достаточно, чтобы краем глаза видеть Мегуми. Фушигуро выпрямился и сел ровнее. Свечение лисы очерчивает его профиль, пряди волос и четкую линию его челюсти. Юджи накрывает странное чувство одиночества: он словно смотрит на дом, в котором все еще горит свет после того, как весь район погрузился во тьму. — Ты уходишь, — говорит Мегуми. Это не вопрос. Юджи смеется. Внутри разрушенного магазина это звучит неправильно, неуместно. — Ого, как самоуверенно. Мне теперь даже отлить без твоего разрешения нельзя? Мегуми оставляет слова Юджи без реакции. — Если бы ты хотел просто выйти, — объясняет он, — ты бы разбудил Юту. Или хотя бы взял с собой одного из моих шикигами. Ты посмотрел на каждого из нас, а затем на дверь, и даже ничего с собой не взял, — он прищуривается. — Ты пытался нас запомнить. Сердце Юджи пропускает удар. Он не должен удивляться. Мегуми всегда был такой: тихий, отстраненный, пока вдруг не скажет что-то, что пронзает насквозь. Как тогда, в тюрьме, когда он спросил Юджи, что бы тот сделал, если бы спасенный им человек начал причинять боль другим. Как тогда, когда он, полуживой, встал между Юджи и Сукуной и сказал, что ни о чем не жалеет. Юджи тяжело сглатывает. — Ты надумываешь. — На этот раз, — произносит Мегуми. — Не надумываю. Между ними повисает тяжелая, практически осязаемая тишина. Свет, исходящий от лисы, мерцает. Юджи чувствует, как Сукуна внутри него словно садится поудобнее. О, мне нравится. Давай, пацан. Сделай ему больно. Оттолкни его. В этом ты хорош. — Сядь, Итадори, — говорит Фушигуро. Использование его фамилии вместо имени ощущается как пощечина. Юджи поворачивается к нему лицом, выдавливая ухмылку. — Вау, теперь ты мной командуешь? Тебя повысили, пока я опять был мертв? — Сядь. Сейчас же, — Мегуми не повышает голос. Он просто становится… жестче. Ноги Юджи подгибаются прежде, чем он успевает об этом подумать, опуская его на потрескавшийся пол между полками. Он морщится: теперь он и правда держится рукой за живот, уже не в силах больше делать вид, что все в порядке. Мегуми косится на это движение, затем отводит взгляд. — У нас что, совещание? — слабо шутит Юджи. — Потому что если да, то план Итадори такой: я ухожу, и все перестает разваливаться. Звучит неплохо, да? Руки Мегуми, лежащие на коленях, сжимаются в кулаки. — Ты думаешь, что если уйдешь, это что-то исправит? — спрашивает он уже тише. — Юджи, ты не… — Вот оно, — говорит Юджи резче, чем хотелось бы. — Ты опять назвал меня по имени. В этом проблема, Фушигуро. Ты все… разговариваешь со мной так, как будто я какой-то паренек, которого ты можешь взять за воротник и затащить обратно в школу, отчитав так, словно этим можно все исправить, — он вдавливает ладонь в грудную клетку. — Но это не… Я не… — «Не» что? — рявкает Мегуми, внезапно разозлившись. — Не заслуживаешь спасения? Это ты сказать хочешь? Юджи вздрагивает. Полки за спиной вдавливаются в лопатки. Где-то снаружи кто-то воет: уши лисы дергаются, но сама она с места не двигается. Мегуми выдыхает через нос, словно пытаясь не дать себе сорваться. — Однажды ты уже пытался бежать, — говорит он. — После того, как Юта тебя вернул. Ты сказал, что не можешь пойти с нами, потому что из-за тебя я буду страдать. Помнишь? Юджи помнит. Он помнит, как расширились глаза Мегуми, совсем немного, перед тем, как прищуриться. Помнит, как Фушигуро подошел к нему, словно и не слышал его слов о том, что он убил слишком много людей. — Ты сам пообещал, — продолжает Мегуми. — Что мы скоро увидимся. — Это было… — голос Юджи ломается и он прокашливается. — Это было до того, как Сукуна использовал твое тело, чтобы… Он не может договорить. Лицо Мегуми становится неподвижным. Вот оно, заторможенно думает Юджи. То, вокруг чего он ходил всю ночь, как вокруг проклятой могилы. Он заставляет себя посмотреть этому прямо в глаза. — Он едва не убил тебя, — говорит Юджи. Слова оставляют на языке привкус ржавчины. — Он использовал твое доверие ко мне. Ты сказал, что мы увидимся позже, и он… извратил это. Сыграл на этом. Думаешь, он не сделает что-то похожее еще раз? Мегуми стискивает челюсть. — Юджи… — Нет. Послушай, ладно? Ты все повторяешь «наша вина», как будто это делает ситуацию лучше, — Юджи сжимает ткань над коленями. — Но это не одно и то же. Ты спасаешь людей, потому что хочешь. Я — причина, почему людям вообще нужна была помощь. Потому что я проглотил тот чертов палец. Потому что я не смог контролировать его в Сибуе. Потому что я… Он вновь видит это. То, как Сукуна улыбнулся его губами и сравнял здания с землей. Как тела стали просто красными пятнами на земле. — …потому что я убил их, — шепчет Юджи. — Пока твой голос в голове просил меня жить долго. Тишина. Юджи не сводит взгляд с пола, а его плечи мелко подрагивают. Он смутно понимает, что из него буквально сочится проклятая энергия, и воздух вокруг едва слышно гудит. И он, кажется, не в силах это остановить. — Юджи, — голос Мегуми потерял всю жесткость. — Посмотри на меня. — Не могу, — говорит Итадори. — Каждый раз, когда я смотрю на тебя, все, о чем я думаю — это если бы не твоя упертость в выборочном спасении людей, ты мог бы позволить мне умереть тогда. Тебе стоило дать мне умереть. Я постоянно думаю о тюрьме, когда ты сказал, что никогда не жалел… Он давится словами, которые застревают где-то на полпути. Мегуми двигается. На мгновение Юджи кажется, что он собирается его ударить. Это было бы честно. Вместо этого Мегуми соскальзывает с прилавка и сокращает расстояние между ними, присев на корточки перед Юджи. Внезапная близость заставляет Итадори отшатнуться, но за его спиной полка, так что двигаться некуда. Мегуми тянется к Юджи и обхватывает его запястье. Юджи вздрагивает, словно прикосновение оставляет ожог. Мегуми игнорирует это, переворачивая руку Итадори. Он смотрит на потрескавшуюся кожу у костяшек и на полусухую кровь там, где раны снова разошлись. Большой палец лишь раз скользит по трещинам. — Ты сделал это сегодня, — произносит он. — Когда Юта разговаривал. Это не вопрос. Юджи пытается выдернуть руку, но хватка Мегуми только усиливается. — Не смей причинять себе боль там, где я этого не вижу, — произносит Мегуми острым, как нож, голосом. — Собираешься сломаться — делай это там, где я смогу собрать осколки. У Юджи перехватывает дыхание. — Ты не можешь… говорить такое. Ты же понимаешь, да? Мегуми, наконец, поднимает взгляд, и Юджи тут же хочется отвернуться. В глазах Мегуми мерцает что-то болезненное, что-то яростное и одновременно бессильное. — В одном ты прав, — говорит Мегуми. — Мы не одинаковые. Ты впустил в себя Сукуну. Это то, чего я не смогу понять. Не буду притворяться, что это та же ноша. Юджи сглатывает, чувствуя, как сдавливает горло. — Но насчет всего остального ты ошибаешься. Юджи смеется, и смех звучит горько и хрипло. — Да? Объясни тогда, как мое присутствие рядом не нарисует у тебя на спине мишень побольше? — Ты уже ее нарисовал, — огрызается Мегуми. — В самый первый день, когда ты проглотил тот палец, чтобы спасти меня. Ты и сам стал ходячей мишенью. Я же мог просто уйти. Но не ушел. — Вот именно, — хрипло говорит Юджи. — Поэтому позволь мне исправить это. Позволь… — Ты не слушаешь, — перебивает Фушигуро. — Я спас тебя не потому, что решил, что ты будешь полезен. И не потому, что думал, что из тебя можно сделать какое-то… оружие, которое мы могли бы нацелить туда, куда нужно. Я спас тебя, потому что я посмотрел на тебя и решил, что не хочу, чтобы ты умирал. И это не поменялось. — Даже после… — После Сибуи, — произносит Мегуми, и на его лице мелькает что-то, напоминающее скорбь. — Я размышлял о том, что сказал. О том, что не жалею об этом. Я много об этом думал. Что-то в районе грудной клетки Юджи до боли сжимается. — И? — И, — хватка Мегуми на запястье Юджи ослабевает, а затем снова усиливается, словно он борется сам с собой. — Я все еще не жалею. Просто теперь это… тяжелее. Юджи зажмуривается. — Ты не должен тащить это на себе. Мегуми фыркает. — Говоришь так, как будто не тащишь в два раза больше. — Вот поэтому… — Юджи, — Мегуми наклоняется, настолько близко, что Итадори чувствует его теплое дыхание на своей щеке. — От твоего ухода этот груз не станет легче. Просто тогда ты можешь оступиться и упасть там, где я этого не увижу. Юджи распахивает глаза. Мегуми смотрит на него в ответ, не отводя взгляд. Его лицо бледное и уставшее, выбившиеся прядки волос падают ему на глаза. Края бинтов выглядывают из под рубашки. Сердце Юджи болезненно сжимается от того, каким хрупким и уязвимым выглядит Фушигуро. — Тогда, — почти шепотом говорит Мегуми, — ты спросил меня, почему я тебя спас. Я ответил, что сделал это, потому что ты хороший человек. Это прозвучало… не очень удачно. Правда гораздо хуже. — Хуже? — эхом повторяет Юджи в изумлении. — Я спас тебя, потому что хотел, — на шее Мегуми проступает едва заметный румянец. — Потому что от одной мысли, что ты умрешь у меня на глазах, меня тошнило. И сейчас тошнит. Я эгоист. Помнишь, я сказал, что буду спасать людей выборочно? Только из-за тебя это может звучать как шутка. Юджи просто смотрит. Мир вокруг ощущается до странного приглушенным, словно кто-то в его уши напихал ваты. Он слышит собственное сердцебиение и слабый треск, исходящий от лисы у двери. Где-то за ними Чосо всхрапывает и переворачивается. — Ты не можешь… — голос Юджи ломается. — Ты не можешь говорить такие вещи без предупреждения, Фушигуро. Это звучит как… — Как что? — спрашивает Мегуми, и его взгляд словно дергается, теряя уверенность. — Как будто я… Он замолкает. Первый раз за все время их знакомства, Мегуми выглядит так, словно он стоит на самом краю территории, понятия не имея, как ее расширить. Тишина затягивается. Юджи кажется, что он изо всех сил пытается удержаться за что-то, но пальцы предательски соскальзывают. Где-то очень далеко слышится низкий, удовлетворенный смех Сукуны. О, это восхитительно. Продолжай, маленький маг. Признайся моему сосуду. Свяжите себя друг с другом еще крепче. Юджи едва не сбалтывает какую-то глупость, чтобы перевести все в шутку. Что-то насчет вкуса Мегуми. Что-нибудь саркастичное. Что угодно, чтобы отойти подальше от края обрыва. Но он так устал. — Фушигуро, — произносит он, и имя выходит неожиданно мягким. — Мегуми. Глаза Мегуми на секунду расширяются. Пальцы Юджи вздрагивают в ладони Фушигуро. Он смотрит вниз, на их сплетенные руки, на то, как большой палец Мегуми, мозолистый, в шрамах, все еще лежит рядом с его трещиной на костяшках, словно охраняя. — Я пытался не… Не думать об этом, — медленно выдавливает Юджи, подбирая слова так, как будто идет по минному полю. — Потому что сейчас словно у всего есть срок годности. У каждой пачки чипсов, у каждого дебильного фильма, у каждого задания, — с губ срывается дрожащий смешок, — у каждого обещания. Мегуми стискивает челюсть. Юджи продолжает говорить, потому что если он замолчит, то никогда не сможет сказать так много. — Но каждый раз, когда я представляю конец… Там ты, — признает он. — Не в каком-то крутом, героическом смысле. Просто… ты. Раздраженный. Говоришь что-то обидное, но правдивое. Заслоняешь меня собой тогда, когда не следует. Уходишь, чтобы я пошел за тобой. Это всегда ты. Он задерживает дыхание. — И ты продолжаешь… Давать мне причины хотеть жить, — говорит Юджи. — Ты даже не пытаешься. Ты просто существуешь, и я вдруг хочу большего. Хочу увидеть, что ты сделаешь дальше. Хочу услышать, что ты скажешь. Хочу… Его храбрость его подводит. — Чего? — почти что шепотом спрашивает Мегуми. Юджи поднимает взгляд. Он думает о Сибуе, о всех людях, чьих имен не знает, и о тех, чьи имена знает. Думает о Сукуне и о мертвой публике, которую тот для себя собрал. Думает о Годжо, которого запечатали, об истекающей кровью Нобаре. О последнем хрупком напутствии Нанами. Он думает: если завтра я умру, о каких несказанных сегодня словах я буду жалеть? — Я хочу остаться, — просто говорит он. — С тобой. Пальцы Мегуми сильнее сжимают его руку, а дыхание становится прерывистым. — Это не… — он тяжело сглатывает, — Юджи, это не… Нечестно по отношению к себе. — Это единственное, что кажется хоть немного правильным, — отвечает Юджи, удивляясь спокойствию в своем голосе. — Я знаю, кто я. Знаю, что внутри меня. Я не прошу тебя исправить это. Я просто… Если ты будешь продолжать оттаскивать меня от желания умереть, я хочу, чтобы ты знал, почему я тебе это позволяю. Искра замешательства вспыхивает в глазах Мегуми. Затем осознание. Затем что-то, что очень похоже на страх. — Юджи… — мягко произносит он. — Ты ведь говоришь… не только об отношениях двух напарников. — Да, — соглашается Юджи. — Не только о них. Свечение, исходящее от лисы, вспыхивает и тут же меркнет, словно все помещение затаило дыхание. Мегуми опускает ресницы, пряча взгляд. Его палец опять рефлекторно поглаживает Юджи по костяшкам, настолько нежно и аккуратно, что это кажется практически нереальным. — Я говорил себе, что это просто… привычка, — шепчет он. — То, что в бою я всегда первым делом ищу взглядом тебя. То, как я начинаю… злиться сильнее, когда ты попадаешь под удар. То, что я почувствовал, когда ты «умер» в первый раз, — уголок его рта дергается. — Из-за Джунпея я понял, что ты слишком добр для всего этого. Из-за Сибуи я понял, что твою доброту используют против тебя. И не раз. Юджи тяжело сглатывает. — Мне жаль. — Не стоит, — Мегуми, наконец, поднимает глаза, и то, что Юджи в них видит, пригвождает его к месту. — Не ты придумал законы этого мира. Ты просто идиот, который продолжает бросаться им навстречу. Он задумывается. — Отвечая на твой вопрос, — говорит Мегуми, понижая голос. — Причина, по которой я продолжаю оттаскивать тебя… Я не знаю, как жить в мире, в котором ты отсутствуешь. Осознание смысла слов ощущается как удар, выбивающий весь воздух из легких Юджи. Уши Мегуми заметно порозовели. Кажется, до него в полной мере дошло то, что именно он сказал, потому что он хмурится и отводит взгляд. — Ну давай, — недовольно говорит он. — Скажи какую-нибудь тупость и испорть все, пожалуйста. Юджи смеется. На этот раз по-настоящему, искренне, хотя голос все равно дрожит и срывается на слезы. — Кажется, я люблю тебя, — выпаливает он, потому что фильтр между мозгом и языком сломан, а сердце словно царапается изнутри, вырываясь наружу. Мегуми застывает. Глаза Юджи становятся до смешного огромными. — В… В смысле… Я собирался подвести к этому, но, видимо, я говорю быстрее, чем думаю, поэтому, э-э, сюрприз… — Замолчи, — едва слышно просит Мегуми. Юджи тут же захлопывает рот. Мегуми не сводит с него взгляда. Сукуна умолкает. Отдаленно Юджи отмечает, что у него, возможно, сердечный приступ. Или проклятая его версия. В ушах звенит, а ладони вспотели. Он ждет, что Мегуми отшатнется, оттолкнет его, скажет, что все это ошибка. Вместо этого, Мегуми медленно выдыхает, словно у него ударом вышибли весь воздух из легких и он силой втягивает его обратно. — Ты идиот, — произносит он. — Ага, — слабо соглашается Юджи. — Это не новость. — Безрассудный, склонный к самопожертвованию, шумный идиот, — продолжает Мегуми, словно вычеркивая пункты из списка. Рука, сжимающая ладонь Юджи, едва заметно дрожит. — Но ты… мой. В мозгу у Юджи все намертво зависает. — М-мой? Мегуми в раздражении сжимает губы, словно не может поверить, что это надо объяснять. — Моя ответственность, — сухо поправляет он, а затем тихо добавляет: — Мой… человек. У Юджи начинает щипать в глазах. — Знаешь, ты можешь сказать об этом прямо, — говорит он дрожащим голосом. — Я не Нобара и не могу читать такое между строк. Мегуми насмешливо фыркает. — Духа через бетон ты пробиваешь без проблем, а как только я начинаю говорить прямо — сразу не справляешься? — Видимо, — пожимает плечами Юджи. Мегуми раздраженно выдыхает. Он выпускает запястье Юджи, но только лишь для того, чтобы придвинуться поближе, практически соприкасаясь коленями с Итадори. Его руки зависают в воздухе, словно он не уверен, куда их деть, и в итоге он кладет их по обе стороны лица Юджи, прижимая пальцы к его подбородку. Юджи забывает, как дышать. — Я… — начинает Мегуми, но замолкает. Он словно пытается подобрать слова, но, находя их, тут же от них отказывается. Его брови нахмуриваются. — Ты мне небезразличен, — в конце концов говорит он с явным раздражением в голосе. — Сильнее, чем это стратегически оправдано. Юджи смеется сдавленным, лающим смешком. Мегуми мягко вдавливает пальцы в кожу Итадори. — Я думаю о тебе, когда ты не рядом. Я дерусь либо лучше, либо хуже, в зависимости от того, смотришь ты или нет. Я ненавижу, когда ты ведешь себя безрассудно, но еще больше ненавижу, когда ты такой, а я не рядом, — его взгляд падает на губы Юджи, а затем рывком возвращается к глазам. — Если это не то… о чем сказал ты, тогда я не знаю, как еще это назвать. На пару секунд все перед глазами Юджи расплывается. — Любовь, — говорит он, потому что если промолчит, то просто ей подавится. — Ты можешь назвать это любовью. Пальцы Мегуми дергаются. — Я все еще… пытаюсь понять, что это значит, — произносит он, и что-то, напоминающее вину, тенью ложится на его лицо. — Но если это значит, что я хочу, чтобы ты жил, был рядом и не бежал за смертью туда, где я не смогу тебя найти… Если это значит, что я хочу больше таких дурацких ночей, как эта, вместо твоей могилы — тогда да. Ладно. Это она. Юджи бессильно смеется, и слезы, наконец, льются из его глаз. — Ты ужасен в этом, — говорит он, а нежность, исходящую от него, можно сравнить с солнечным светом. — Заткнись, — беззлобно отвечает Мегуми. — Твое признание в полуразрушенном продуктовом тоже сложно назвать высокой романтикой. — Эй, — слабо протестует Юджи. — Вообще, нам это очень подходит. Мы познакомились в школе, полной проклятий. Убогая атмосфера — наша тема. Губы Мегуми едва заметно изгибаются. Теперь сердце Юджи болит по-другому. — Хорошо, — шепчет он. — Хорошо. Я останусь. Не буду убегать. Но ты должен… разговаривать со мной, когда становится слишком тяжело. Не смей нести все на себе, а потом подрывать себя с каким-нибудь суицидным шикигами, понял? Выражение лица Мегуми на миг меняется: тень Махораги скользит между ними. Он кивает. — Договорились, — говорит он. — Но это работает в обе стороны. Если начнешь думать, что всем без тебя будет лучше — говоришь мне. До того, как решишь за всех. Юджи колеблется. — Что, если это правда? — тихо спрашивает он. С подбородка Итадори руки Мегуми перемещается на его затылок, зарываясь в волосы и притягивая ближе, пока их лбы не прижимаются друг к другу. Прикосновение мягкое, бережное и безусловное. У Юджи перехватывает дыхание и он зажмуривается. — Тогда я составлю список всех аргументов против, — шепчет Мегуми. Они настолько близко, что Юджи буквально чувствует, как губы Мегуми формируют слова. — И буду зачитывать его столько раз, пока до тебя не дойдет. Пока тебя не затошнит от моего голоса. Юджи смеется, шмыгая носом. — Этого никогда не произойдет. Мегуми фыркает, и теплый выдох касается его губ. Они остаются в таком положении, дыша одним воздухом в разрушенном магазине поломанного города: два идиота, цепляющиеся друг за друга, как за спасательный круг. Юджи двигается первым. Он слегка поворачивает голову. Дыхание Мегуми прерывается. Их носы неловко сталкиваются, и Юджи практически отодвигается от смущения. Но прежде, чем он это делает, Мегуми сокращает расстояние между ними, пока его губы не задевают уголок губ Юджи. Едва ли это поцелуй. Скорее, вопрос, наброском оставленный на его коже. И он отвечает на него, подаваясь вперед и стирая последние пару сантиметров. Поцелуй неуклюжий, мягкий и длится не дольше, чем мгновение. Они сталкиваются зубами. Юджи чувствует вкус пыли и слабый металлический привкус своей собственной крови на месте лопнувшей раннее губы. Руки Мегуми в волосах Юджи напрягаются, а пальцы Итадори нащупывают ткань на талии Мегуми, сжимая ее. Они оба тяжело дышат, отстраняясь друг от друга. Фушигуро выглядит до смерти смущенным, и для Юджи это до невозможности очаровательно. — Это было… — начинает Юджи. Мегуми раздраженно на него зыркает. — Если ты скажешь «довольно неплохо для первого раза» — я натравлю на тебя Нуэ. — … лучше, чем я ожидал, вообще-то, — серьезно заканчивает Юджи. Суровый взгляд на мгновение смягчается. — Идиот, — шепчет Мегуми, но уголок губ слегка дергается, формируя крошечную, безнадежную улыбку. Он убирает одну руку с затылка Юджи, чтобы неуклюже вытереть влагу под его глазами. Юджи моргает. — Ты… вытираешь мне слезы? — Заткнись, — в третий раз говорит очаровательно смущенный Мегуми. — Ты уже весь пол залил. Юджи смеется, бесконтрольно икая и подаваясь навстречу прикосновению. На какое-то мгновение воцаряется пугающая, невозможная тишина. Сукуна молчит. Разрушенный город за дверью кажется уже совсем другим миром. В конце концов Мегуми вздыхает и немного отстраняется, ровно настолько, чтобы сесть рядом с ним, соприкасаясь плечами. Руку Юджи он не выпускает. — Тебе будут сниться кошмары, — говорит он. — Ничего себе, уже все мне расписал, — отшучивается Юджи, но не спорит. Он откидывает голову назад, опираясь на полку. Неизбежное после выгоревшего адреналина изнеможение накрывает все его тело. — Когда они будут сниться, — добавляет Мегуми, смотря прямо перед собой, — разбуди меня. Не вздумай сбегать и депрессивно шляться по закоулкам. Я не Джунпей. Я не исчезну, если ты отвернешься. Юджи морщится, услышав знакомое имя, но боли оно больше не причиняет, по крайней мере не так, как раньше. Слова Мегуми звучат как обещание, а не сравнение. — Хорошо, — тихо отвечает он. — Но тебя это тоже касается. Если ты начнешь думать о… Махораге, или о своей сестре, или о каком-нибудь Зенинском дерьме — буди меня. Я могу… не знаю. Сделать тебе фрикадельки, или типа того. Губы Мегуми едва заметно дергаются. — Тебе запрещено готовить без присмотра. — Как грубо. Я учился у лучших. — Потому и запрещено. Юджи сжимает его руку. — Тогда я просто… Посижу рядом. Буду тебя раздражать. Буду рассказывать тупые шутки до тех пор, пока ты не пожалеешь о том, что спас меня. Мегуми сжимает руку Юджи в ответ. — Говорил же, — произносит он. — Я не жалею об этом. Итадори наклоняет голову вбок, рассматривая его профиль. — Я знаю, — мягко отвечает он. — Это одна из причин, почему я тебя люблю. Уши Мегуми опять заливает краской, и румянец поднимается до линии волос. — Ложись спать, Итадори, — бурчит он. Юджи улыбается, и его веки, наконец, закрываются. — Да, дорогой. — Никогда больше так меня не называй. — Посмотрим, — в полудреме бубнит Юджи. — Теперь ты от меня не отделаешься. Даже с этой твоей выборочностью и прочим. Мегуми усмехается, но не отстраняется. Он также, как и Юджи, откидывает голову назад, позволяя их плечами прижиматься друг к другу, а их сплетенные руки лежат в небольшом теплом пространстве между ними. Лиса у двери взмахивает хвостом: свечение остается ровным. Снаружи, за дверьми, Сибуя все еще лежит в руинах. Годжо все еще запечатан. Верхушка все еще хочет смерти Юджи. Смертельная миграция притаилась где-то совсем рядом, как приближающийся шторм. Но в этом разрушенном продуктовом магазинчике, пока длится один вдох на двоих, есть кое-что еще. Мальчик, который хотел умереть в одиночку, очень осторожно размышляет о жизни с кем-то еще. И другой юноша, давно решивший спасать людей выборочно, наконец, признает несправедливость своего выбора. Юджи, как и предсказывал Мегуми, в ту ночь снятся кошмары. Он видит кровь, пламя и бесконечную, воющую бездну. Но когда он просыпается, судорожно хватая ртом воздух, пальцы Мегуми тут же сильнее сжимаются вокруг его ладони, и сонный, раздражённый голос бормочет: — Я же просил будить меня, идиот. Так он и поступает.