Сорванное дыхание

Часть 1. Тот, кто остаётся Осень в этом году выдалась на редкость тёплой. Такое иногда случается в начале сентября, когда солнце ещё не спешит уступать свои права серому небу, а воздух остаётся прозрачным и сладким, будто карамель, которую тянут на ярмарке. Листья на тополях только начали золотиться по краям, и ветер сдувал их неохотно, словно тоже наслаждался последними по-настоящему тёплыми днями. Город замер в этой особенной, предвкушающей тишине, когда всё вокруг ещё помнит лето, но уже чувствует дыхание осени. На скамейке у старого фонтана, давно не работающего, сидели двое. Фонтан был выключен уже несколько лет, и в его чаше собиралась дождевая вода, в которой отражалось небо. Иногда туда залетали голуби, но сейчас было тихо. Листья тополей шуршали под ногами редких прохожих, и весь этот шум — далёкий говор, шелест, плеск воды в соседнем дворе — сливался в одно тягучее, ленивое послеобеденное настроение. Пахло прелыми листьями, почему-то сладкой ватой из автомата у метро и тем особенным, неуловимым запахом свободы, который бывает только в такие дни, когда никуда не надо спешить. — Слушай, ну это же полный абсурд, — Данила откинулся на спинку скамейки, закинув руки за голову. Из-под рукава его простой чёрной толстовки выглядывали россыпи веснушек, которые летом становились ярче, а сейчас, в начале осени, будто немного выцвели, став золотисто-медовыми. Он всегда загорал легко, а веснушки покрывали не только лицо, но и плечи, и предплечья, и даже колени — Руслан знал это, потому что видел сотни раз, но каждый раз замечал что-то новое. Сегодня, например, он обратил внимание на родинку чуть выше ключицы, которую раньше как будто не замечал. Или просто не позволял себе замечать. Рыжие волосы Данилы ерошил ветер, и они казались языками пламени на фоне голубизны неба — такие живые, непослушные, вечно лезущие в глаза. Даня постоянно их откидывал, но через минуту они снова падали на лоб. — Ты серьёзно хочешь набить себе ежа? Вот прям здесь? — он ткнул пальцем в предплечье друга, даже не глядя, куда именно, потому что знал, что свободное место оставалось только там, между разными персонажами, которые Руслан надумал прошлой зимой, когда они оба болели гриппом и от скуки рисовали друг на друге шариковой ручкой. Руслан, сидевший рядом, усмехнулся. У него была та особенная манера смеяться, когда уголки губ тянутся вниз, а в глазах, тёмных, как крепкий чай, загораются искорки. Он опустил взгляд на свои руки — где уже вилась целая история из татуировок. Под толстовкой скрывалось ещё некоторые. Кожа у Руслана была светлой, почти бледной, и чернила смотрелись на ней ярко, контрастно. Колечко в крыле носа, серебряное, блеснуло, когда он повернул голову к Даниле. — Во-первых, это не ёж, а дикобраз. Во-вторых, он будет смешным. С иголками в виде завитков. Я уже нарисовал эскиз, — Руслан достал телефон и начал листать галерею, прокручивая десятки фотографий — набросков, готовых работ, фотографий их совместных выходов. На одной из них Даня спал, уткнувшись носом в сложенные на столе руки, и Руслан тогда сделал снимок тайком, а потом долго смотрел на него, чувствуя, как что-то тёплое и болезненное разрастается в груди. Он быстро пролистнул её дальше, нашёл эскиз. — Вот, смотри. Данила наклонился ближе. Их плечи соприкоснулись. От Данилы пахло дешёвым стиральным порошком, которым пользуется его мама, и чем-то сладким, может быть, печеньем, которое он стащил утром, и едва уловимым табаком — он иногда курил, но не часто, скорее для компании. Руслан замер на секунду. Всего на секунду. Потому что если бы он позволял себе замирать дольше, он бы никогда не смог отвести взгляд от того, как падает прядь рыжих волос на лоб Данилы, где веснушки были не особо густыми. — Бред, — вынес вердикт Даня, но глаза его смеялись. Глаза цвета чистого летнего неба, такие светлые, что в них, казалось, можно утонуть, если смотреть слишком долго. Они были прозрачными, как вода в горном озере, и Руслан иногда ловил себя на мысли, что готов смотреть в них вечно, даже если они смотрят не на него, а куда-то мимо, на прохожих, на облака, на этот дурацкий фонтан. — Но мне нравится. Ты же знаешь, я люблю всякую странную дичь. — Ты сам — странная дичь, — парировал Руслан, убирая телефон в карман джинсов. Он чувствовал, как его пальцы чуть дрожат, и надеялся, что Данила не заметит. Всегда надеялся, что не заметит. — Это точно, — легко согласился Данила и вдруг потрепал Руслана по волосам. Жест был дружеским, привычным, почти небрежным. Таким же, как хлопнуть по плечу или толкнуть локтем в бок. Рука задержалась на затылке на секунду дольше, чем нужно, и Руслан почувствовал тепло его ладони сквозь волосы. Для Руслана этот жест был как удар током. Он привык. Научился не вздрагивать, не задерживать дыхание дольше положенного. Научился отвечать улыбкой, внутри которой чувствовал себя так, будто глотает ледяные осколки. Он сжал челюсть так сильно, что заныли зубы, и сделал вид, что отмахивается от Данилы, потому что так было правильно. Так было безопасно. Они дружили три года. Познакомились в районе, когда Руслан, тогда ещё просто пацан с первыми набросками татуировок на руках, помог Даниле отбиться от двух навязчивых типов у магазина. Данила, хоть и был выше, дрался отчаянно, но хаотично, размашисто, как это часто бывает у тех, кто привык полагаться на кулаки, а не на технику. Руслан же, тихий и внешне спокойный, ударил один раз, но так, что спор решился сам собой. Потом они сидели на парапете, Даня вытирал разбитую губу и смеялся, сквозь кровь и боль, и говорил: «Ты прям ниндзя». А Руслан просто смотрел на него и уже тогда чувствовал, что этот рыжий, веснушчатый, нелепый парень перевернёт его жизнь. С тех пор они стали не разлей вода. Даня был для Руслана всем: шумом, светом, выходом из его собственной, склонной к меланхолии скорлупы. Руслан для Данилы — опорой, островком спокойствия в вечной суете его хождениям по улицам с компанией гопарей, где вечно были разборки, кто-то дрался, а тишина была роскошью, которую Данила научился ценить только в квартире Руслана. И где-то год назад, в такую же осень, под шум дождя, когда Даня, промокший до нитки, заскочил к нему в квартиру, стянул через голову мокрую футболку и остался сидеть на кухне в одних джинсах, смеясь над чем-то, с каплями воды на веснушчатых плечах, — Руслан понял. Понял всё. Безжалостно и окончательно. Он понял это в тот момент, когда смотрел, как вода стекает по рыжим волосам на шею Данилы, и чувствовал, что готов отдать всё, что у него есть, лишь бы этот момент не кончался. Он понял это по сухости во рту и по тому, как бешено колотилось сердце. По тому, как ему захотелось протянуть руку и коснуться мокрой кожи, провести пальцами по ключице, по родинке, которую он теперь знал наизусть. Тогда он подавил это чувство. Запер его на ключ. Спрятал глубоко внутри, потому что знал: Даня смотрит на него только как на друга. Лучшего. Но только друга. Даня говорил о девушках, иногда засматривался на кого-то в проходах, и Руслан молчал, улыбался, поддакивал, а внутри у него всё сжималось в тугой, холодный ком. Он думал, что справится. Что чувство пройдёт, выгорит, останется только дружба. Он ошибался. Часть 2. Первый лепесток Всё началось через месяц после того разговора про дикобраза. Обычное утро. Руслан проснулся от першения в горле. Сначала он подумал, что это из-за простуды — сезон начинался, и ветра гуляли злые, и вчера они с Даней допоздна сидели на набережной, пили горячий чай из термоса и смотрели, как баржи тянутся по тёмной воде. Но кашель был сухим, навязчивым, словно внутри что-то щекотало горло изнутри, какая-то тонкая, невидимая ниточка. Он встал, прошёл в ванную, оперся руками о раковину. Голова была ясной, температуры нет. Только странное, давящее ощущение в груди, будто там, за грудиной, кто-то медленно расправляет плечи. Кашель накатил снова, сильнее. Руслан согнулся пополам, чувствуя, как спазм сжимает горло, как что-то поднимается изнутри — не мокрота, не слизь, что-то более плотное, живое. И когда он, наконец, выпрямился и открыл глаза, в раковине, на белом фарфоре, лежал маленький, аккуратный лепесток. Бледно-розовый. Руслан замер. Сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле, панически, часто. Он медленно, словно боясь спугнуть наваждение, поднял лепесток пальцами. Он был настоящим. Живым. Нежным, как шёлк, с едва заметными прожилками, влажный, прохладный. От него пахло — сладко, тонко, тем самым запахом, который иногда мерещился ему, когда он думал о Даниле. — Нет, — выдохнул он в пустоту. Голос прозвучал хрипло, чуждо, словно принадлежал не ему. Он знал, что это такое. Он слышал о ханахаки. Городские легенды, форумы, истории, которые рассказывали шёпотом, как страшные сказки. Болезнь неразделённой любви, когда чувства, не находя выхода, прорастают цветами внутри тела. Он думал, что это миф, страшилка для подростков, не больше. Он никогда не верил в такие вещи. Но лепесток на его ладони был реален. Он не исчезал, не таял, не превращался в пыль. Он сел на край ванны, сжимая лепесток в кулаке, чувствуя, как тонкая ткань мнётся, превращаясь в мокрый комок. Первой мыслью было: «Этого не может быть». Второй: «Это пройдёт». Третьей: «Даня». Он представил его лицо. Светлые брови, которые смешно взлетали вверх, когда Даня удивлялся. Веснушки, которые Руслан знал наперечёт, каждую, даже ту, что пряталась за ухом. Глаза, в которых он видел целый мир — такой огромный, что в нём не оставалось места для Руслана, кроме маленькой, тёплой ниши под названием «друг». Кашель снова сжал горло, на этот раз болезненно, с металлическим привкусом. Руслан зажал рот ладонью, стараясь не шуметь — соседи могли услышать, начать задавать вопросы. Когда он убрал руку, на ладони лежало уже три лепестка. И один из них был с тонкой багровой прожилкой, похожей на кровеносный сосуд, пульсирующий и живой. Он понял. Он понял всё в этот момент. Год, проведённый во лжи самому себе, дал всходы. Чувство, которое он душил, которое прятал за колкими шутками и дружескими хлопками, которое запирал в самой глубокой комнате своего сердца, оказалось сильнее. Оно не умерло. Оно росло. Оно прорастало сквозь него, превращая его тело в горшок для цветов, которые он никогда не сможет подарить. Руслан посмотрел на своё отражение в зеркале над раковиной. Бледное лицо, темные брови, глубокие карие глаза, обрамленные тёмными кругами — он не спал эту ночь, ворочался, думал о чём-то, о ком-то. Колечко в носу блеснуло холодным металлом. Он выглядел как человек, который только что узнал свой приговор. И, наверное, так оно и было. Он решил, что никому не скажет. Особенно Дане. Зачем? Чтобы услышать жалость? Чтобы увидеть в этих небесных глазах отвращение или, что хуже, сочувствие? Чтобы Даня, добрый, не умеющий быть жестоким, попытался ответить из чувства вины? Нет. Руслан знал, что не переживёт этого. Лучше уж цветы внутри, чем ложь в ответ. Он вымыл раковину, смыл лепестки в унитаз, долго смотрел, как вода уносит их в темноту сливного отверстия. Потом вернулся в комнату, лёг на диван, уставился в потолок и пролежал так до самого вечера, слушая, как внутри него, под рёбрами, тихо шевелятся корни. Часть 3. Шёпот корней Они продолжали видеться. Руслан стал мастером скрывать. Он начал носить высокие воротники — водолазки, свитера с горлом, которые раньше ненавидел, но теперь они стали необходимостью, чтобы скрыть припухлость на шее, которая иногда появлялась после приступов. Он научился отворачиваться в сторону, когда чувствовал приближение приступа, списывая всё на аллергию или вечно прокуренные компании друзей. Он пил больше воды, чтобы смыть вкус крови и лепестков, жевал леденцы с ментолом, чтобы отбить запах. Данила, по своей природе открытый и доверчивый, верил. Верил, потому что не мог представить, что его самый близкий человек умирает у него на глазах. Потому что Руслан всегда был сильным. Руслан был тем, кто решал проблемы, кто зашивал порезы, кто успокаивал панические атаки Данилы после ссор с матерью. Руслан не мог болеть. Руслан был скалой. — Ты какой-то бледный в последнее время, — как-то сказал Даня, сидя на подоконнике в комнате Руслана. Было уже позднее утро выходного дня, солнце лилось в окно, и Данила, как всегда, сидел в луче света, будто позируя для картины. Его рыжие волосы горели, отливая медью, а на обнажённых предплечьях, там, где веснушки были особенно густыми, таяли золотом. Он был красивым. Не той холодной, правильной красотой, которая бывает на обложках, а живой, тёплой, неправильной — с родинками, с неровной улыбкой, с вечно взлохмаченными волосами. Руслан смотрел на него и чувствовал, как корни сжимаются в груди, требуя выхода, требуя, чтобы он сказал. — Сезон, — хмуро бросил Руслан, делая глоток чая. Горло болело. Он чувствовал, как внутри что-то шевелится, когда глотает. Это уже не были просто лепестки. В груди разрастался бутон, тугой, тяжёлый, он давил на рёбра, мешая дышать полной грудью. — Не высыпаюсь. — Живёшь как старик, — Даня спрыгнул с подоконника, подошёл к Руслану и бесцеремонно прижал ладонь ко лбу друга. — Температуры вроде нет. Это прикосновение было пыткой. Пальцы Данилы, чуть шершавые, пахнущие табаком и чем-то свежим, может быть, мятой, прижались к коже Руслана. Внутри, в груди, что-то дёрнулось. Корни, которые оплели лёгкие, сжались сильнее, требуя выхода. Руслан с трудом подавил рвущийся наружу кашель. Он отодвинулся, делая вид, что ставит кружку на стол, и незаметно вытер ладонь о джинсы — она дрожала. — Да нормально всё, — голос сел на последнем слове, превратившись в сиплый шёпот. — Отстань. Даня нахмурился. Светлые брови сошлись к переносице, и в глазах мелькнуло что-то, похожее на беспокойство. Он не был глупым. Он чувствовал, что что-то не так, но не мог понять, что именно. Руслан всегда был закрытым, даже для него, но сейчас эта закрытость стала плотной, непроницаемой стеной. Но Даня быстро переключился, как умел только он — легко, как мотылёк, не способный долго удерживать тревогу. — Слушай, а пойдём сегодня на крышу? Помнишь, ту, где мы в прошлом году салют смотрели? Я куплю пива, возьмём плед, посмотрим на звёзды. Говорят, сегодня метеорный поток… — Не могу, — ответ Руслана был резче, чем он хотел. Он не мог. Вечерами кашель становился неконтролируемым. Он не мог рисковать, что Даня увидит. Что Даня увидит, как он выплёвывает лепестки, как давится кровью, как его тело превращается в цветочный горшок. — Дела. — Опять? — в голосе Данилы проскользнула нотка обиды. Он тоже умел прятать, но хуже, чем Руслан. Обида проступала у него на лице сразу — опускались уголки губ, брови съезжались, и он становился похож на обиженного ребёнка. — Ты в последнее время всё время «не могу». Может, ты просто забил на меня? На нас? Руслан поднял на него глаза. Взгляд был тяжёлым, почти пронзительным, и в нём было столько всего, что Данила на мгновение отшатнулся. Боль, отчаяние, любовь — всё смешалось в этих карих глазах, прежде чем Руслан снова опустил веки. — Никогда, — сказал он тихо. Голос его был сорван, но твёрд. — Я никогда не смогу на тебя забить. Проблемы, Дань. Они у всех бывают. Данила хотел что-то сказать, но осекся. Он не умел давить. Он вообще не умел лезть в душу, если туда не открывали дверь. Он просто пожал плечами, подошёл к вешалке, надел свою куртку — ту самую, потёртую, с выцветшими нашивками, которую Руслан обещал починить, но так и не собрался. — Ладно. Тогда я пойду. Позвони, если что. Он ушёл, хлопнув дверью. А Руслан, как только защёлка замка щёлкнула, согнулся пополам в приступе дикого, удушающего кашля. Он сполз со стула на пол, вцепившись пальцами в линолеум, и кашлял, кашлял, пока лёгкие не начали гореть огнём. Он выплёвывал лепестки. Целые горсти лепестков. Они были мокрыми от слюны и крови, прилипали к губам, к подбородку, падали на пол, устилая его розово-белым ковром. И в этот раз среди них был целый, почти сформировавшийся бутон — тугой, тяжёлый, с плотно сжатыми лепестками. Руслан сидел на полу, глотая воздух ртом, как выброшенная на берег рыба, и смотрел на это. Это были розы. Нежные, культурные розы. Он любил их за строгость линий и за то, что они красивы, даже когда вянут. Теперь они убивали его изнутри. Он взял бутон в руки, чувствуя, как пальцы дрожат. Внутри, в самом центре, сквозь неплотно сомкнутые лепестки, он увидел крошечный, зародышевый лепесток цвета волос Данилы. Рыжий. Как пламя. Как осень. Как всё, что Руслан любил и чего никогда не сможет получить. — Ты всё равно меня не увидишь, — прошептал он, обращаясь к пустой комнате, к фотографии на стене, где они были вдвоём, обнявшись, на фоне того самого заката. — Никогда не увидишь. Он поднялся, шатаясь, добрался до ванной, долго оттирал с пола лепестки, смывал их в унитаз, проветривал комнату, открыв окно настежь. Осенний ветер ворвался внутрь, холодный, резкий, и Руслан стоял у окна, вдыхая его полной грудью, чувствуя, как внутри шевелится что-то живое, что-то, что не уйдёт, не исчезнет, пока не уничтожит его. В тот вечер он впервые подумал о том, чтобы написать Даниле письмо. Простое, короткое: «Прости, я не могу больше». Но не написал. Он вообще не умел писать о главном. Он умел рисовать, набивать тату, молчать. А говорить о том, что разрывает его изнутри, не умел. Часть 4. Отчуждение Следующие две недели стали адом. Руслан начал отдаляться. Он перестал отвечать на звонки, отвечал в мессенджере односложно, а потом и вовсе перестал выходить на связь. Он знал, что это больно для Данилы, но он не мог позволить ему увидеть то, во что превращалось его тело. Каждый день приносил новые лепестки, новые бутоны, и кашель становился всё чаще, всё сильнее, оставляя во рту привкус железа и горечи. Грудь болела постоянно. Казалось, что рёбра сдавливает железный обруч, который затягивают всё туже и туже. Под кожей иногда ощущалось движение — страшное, нечеловеческое ощущение, будто там, внутри, кто-то ворочается, расправляет листья, тянется корнями к лёгким, к сердцу, к самому горлу. Руслан перестал раздеваться перед зеркалом — он боялся увидеть, как под кожей проступают бугры, как вздуваются вены, как тело перестаёт быть его собственным. Он перестал выходить из дома. Заказал продукты с доставкой, оставляя заказ у двери и забирал, когда курьер уходил. Он сидел в своей квартире, завесив окна плотными, чёрными шторами, чтобы никто не видел света, чтобы никто не пришёл. Он почти не ел — еда вызывала тошноту, а глотать становилось всё труднее. Он пил воду, чай, иногда — крепкий кофе, чтобы хоть как-то взбодриться, но кофе только раздражал горло, вызывая новые приступы. Он рисовал. В своём скетчбуке появлялись всё новые и новые эскизы. Он набросал портрет Данилы — нежный, с этими бесконечными веснушками и улыбкой до ушей, с рыжими волосами, которые всегда лезут в глаза. Он набросал его глаза, которые умели быть ясными, как небо, и грустными, как дождь. Он набросал их руки, сцепленные в замок, их тени на асфальте, их отражения в витринах. Это была его молитва. Его способ попрощаться. Способ оставить что-то после себя. Иногда по ночам он просыпался от того, что задыхался. Корни поднимались к горлу, перекрывая дыхание, и он вскакивал с кровати, хватался за горло, кашлял, выплёвывая целые соцветия, и потом долго сидел на полу, дрожа, обхватив себя руками, и думал: скоро. Скоро это кончится. Он не звонил врачам. Бесполезно. Ханахаки не лечат таблетками. Единственное лекарство — взаимность. А взаимности не было. И не будет. Руслан принял это ещё тогда, в первую осень, когда понял, что любит. Он принял это как данность, как холодную воду, в которую нужно нырнуть и не всплывать. Он думал о Даниле каждый день. Представлял, как тот ходит по району, наверное, злится, обижается, может быть, даже переживает. Представлял, как Даня сидит на их скамейке у фонтана один, смотрит на воду, ждёт. Это было невыносимо — знать, что он причиняет боль тому, кого любит больше всего на свете. Но другой боли — той, которую Даня испытал бы, увидев его таким, — Руслан вынести бы не смог. Однажды вечером, когда за окном лил холодный дождь, а в комнате было темно и тихо, Руслан лежал на диване, укрывшись пледом, и смотрел в потолок. Он уже не мог вставать без головокружения. Каждый шаг давался с трудом, каждый вдох отзывался болью в груди. Он знал, что конец близок. Чувствовал это по тому, как корни шевелятся уже не в груди, а в горле, как лепестки выступают на губах даже без кашля, как мир сужается до размеров этой комнаты, этого дивана, этого пледа, которым пахнет Данила — потому что Даня оставлял его здесь после того, как они смотрели фильмы, и Руслан так и не постирал его, вдыхал этот запах каждую ночь. В дверь настойчиво застучали. Руслан вздрогнул, сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле, панически, часто. Он медленно приподнялся на локтях, чувствуя, как кружится голова, как темнота плывёт перед глазами. Стук повторился — громче, требовательнее. — Руслан! — голос был приглушён дверью, но Руслан узнал его сразу. Данила. — Ты там? Открой! Руслан замер. Он посмотрел на себя — ввалившиеся щёки, бледная кожа, тёмные круги под глазами. Он был похож на мертвеца. Он не мог. Не мог открыть. Он заставил себя встать, держась за стены. Каждый шаг давался с трудом, ноги подкашивались, перед глазами всё плыло. Он прошёл несколько шагов по коридору в сторону двери, но силы оставили его. Комната качнулась, и он почувствовал, как пол уходит из-под ног. Последнее, что он осознал, — глухой удар собственного тела о линолеум, а потом всё исчезло в темноте. — Руслан! — голос Данилы за дверью стал резче, тревожнее. — Ты там? Что с тобой? Открой, пожалуйста! Тишина в ответ. Даня прижался ухом к холодной двери, пытаясь уловить хоть какой-то звук, но из квартиры не доносилось ничего, кроме далёкого, едва различимого гула — то ли ветра, то ли чего-то другого. Он сунул руку в карман куртки и нащупал ключ. Руслан дал его ему ещё год назад, когда Даня часто оставался ночевать, и ключ так и висел на связке, никогда не использовавшийся. Даня вытащил его дрожащими пальцами, вставил в замок, повернул. Замок щёлкнул сухо, и дверь открылась. Он шагнул внутрь, в прихожую, и сразу увидел Руслана. Тот лежал на полу, вытянувшись вдоль стены, бледный, почти сливающийся с линолеумом. Глаза закрыты, дыхание — поверхностное, с влажным хрипом. — Руслан! — Данила упал на колени рядом, перевернул друга на спину. То, что он увидел, заставило его сердце остановиться. Руслан был бледен, как бумага. Его губы были приоткрыты, и на них, на подбородке, на шее были лепестки. Много лепестков. Розовых, белых, с кровавыми прожилками. Они прилипли к коже, лежали на воротнике водолазки, на полу вокруг. Данила схватил его за плечи, приподнял, прижимая к себе. — Руслан! — он потряс его, но Руслан не реагировал. Его веки были закрыты, дыхание — поверхностным, с влажным хрипом. — Очнись! Слышишь?! Он провёл рукой по его лицу, стирая лепестки, и почувствовал, как его пальцы дрожат. Он посмотрел на лепестки на своих руках — настоящие, живые, пахнущие чем-то сладким и горьким одновременно. Он понял. Он всё понял в этот момент. — Нет, — выдохнул он. — Нет, только не это. Он подхватил Руслана под мышки, потащил в комнату, усадил на диван. Руслан был лёгким — слишком лёгким, словно внутри него ничего не осталось, кроме этих проклятых цветов. Данила сел рядом, обхватил его лицо ладонями, заглядывая в закрытые глаза. — Руслан, очнись, пожалуйста, — голос его сорвался. — Ты не умрёшь, слышишь? Не смей. Он заметил скетчбук на столе, раскрытый на портрете. На портрете был он, Данила. Рыжие волосы, веснушки, улыбка. И внизу, мелким, почти неразборчивым почерком, было написано: «Прости». Данила сжал челюсть, чувствуя, как к горлу подступает ком. Он снова посмотрел на Руслана — на его татуировки, на бледную кожу, на колечко в носу, на тёмные круги под глазами. На лепестки, которые всё ещё сыпались с его губ. — Ты дурак, — прошептал он. — Ты самый большой дурак, которого я знаю. Руслан пошевелился. Его веки дрогнули, и он медленно, с трудом открыл глаза. Карие, глубокие, они смотрели на Данилу мутно, не сразу фокусируясь. — Дань? — голос был едва слышен, сорван в хрип. — Я здесь, — Данила сжал его плечи. — Я здесь, Руслан. Ты как? Что с тобой? Руслан смотрел на него, и в его глазах медленно проступало осознание. Он видел мокрого, дрожащего Данилу, видел его испуганное лицо, его распахнутые глаза цвета неба, и понимал, что больше нет смысла прятаться. — Ты… открыл ключом? — спросил он, и в голосе его проскользнуло что-то похожее на усмешку. — Ключом, — Даня сжал его руку. — Ты же дал мне его год назад. Помнишь? Руслан слабо кивнул. Он помнил. Тогда ему казалось, что дать ключ — это просто жест доверия, ещё один шаг в их дружбе. Теперь этот ключ стал для него спасением — и, возможно, последней возможностью сказать правду. — У тебя лепестки изо рта… — голос Данилы дрожал. — Это ханахаки? Это она? Руслан молчал. Он смотрел на Данилу и молчал, потому что говорить было нечем. Всё, что можно было сказать, он уже сказал в своём скетчбуке, на портретах, в каждом лепестке, который вырос внутри него. — От кого? — голос Данилы стал тихим, почти шёпотом. Он всё ещё держал Руслана за плечи, и его руки тряслись. — Кого ты любишь настолько, что… что это? — Неважно, — выдохнул Руслан. — Важно! — Даня встряхнул его, и Руслан закашлялся, выплёвывая ещё несколько лепестков. Даня вздрогнул, но не отпустил. — Если этот человек узнает, может быть, чувство станет взаимным, и болезнь отступит! Так говорят! Мы можем найти её! Кто это? Руслан посмотрел на него. Взгляд его карих глаз был спокойным, почти мёртвым. Он знал, что это конец. Слишком поздно. Корни пустились слишком глубоко, и даже если бы Данила сейчас сказал то, что Руслан хотел услышать, это уже не спасло бы его. Но он всё равно хотел сказать правду. Хотя бы перед смертью. — Не «её», Дань, — сказал он тихо. Данила замер. Его руки, державшие Руслана, ослабли. Он смотрел на друга, и на его лице отразилась целая гамма чувств: непонимание, шок, страх. Он медленно отстранился, словно его ударили. — Что? — выдохнул он. — Что ты… что ты имеешь в виду? Руслан почувствовал, как к горлу подкатывает очередной спазм. Он попытался сдержаться, но тело не слушалось. Он согнулся, вырываясь из рук Данилы, и закашлялся. Кашель был ужасным, сухим, переходящим в рвотные позывы. Он выплёвывал лепестки, стебли, шипы — всё было перемешано с кровью, и падало на плед, на диван, на руки Данилы, который снова схватил его за плечи, не давая упасть. Когда приступ закончился, Руслан сидел, тяжело дыша, опираясь на грудь Данилы. Он чувствовал, как сердце Данилы колотится где-то рядом, как его руки, мокрые от дождя и слёз, обхватывают его, не отпускают. — Ты, — прошептал Руслан, поднимая голову. Его голос был сломан, но в глазах горел огонь, который он прятал годами. — Это всегда был ты, Даня. С того дня, как ты пришёл ко мне промокший и мы вместе сидели на кухне… Ты. Только ты. Данила смотрел на него, не в силах вымолвить ни слова. Его лицо было белым, веснушки на щеках казались чёрными точками на бледной коже. Глаза были широко раскрыты, и в них плескалось что-то огромное, что он сам, кажется, только сейчас начал понимать. — Я… Руслан, я не… — его голос дрожал. — Я не знал. Я не знал, что ты… что ты так ко мне… — Я знаю, — Руслан попытался улыбнуться. Это была кривая, страшная улыбка, с кровью на губах, но в ней было столько нежности, что у Данилы перехватило дыхание. — Ты не виноват. Я сам. Я сам всё это… вырастил. Он начал заваливаться набок, силы окончательно покинули его. Данила подхватил его, прижал к себе, усаживая на диване, и сам сел рядом, не отпуская. — Держись, — голос Данилы был сорван. — Сейчас скорую… — Не надо, — Руслан накрыл его ладонь своей. Его пальцы, унизанные татуировками, были ледяными. — Уже не надо. Ты пришёл. Я успел… сказать. — Не смей! — закричал Даня. Его глаза были мокрыми. Слёзы текли по щекам, капая на веснушчатые руки, смешиваясь с дождевой водой. — Ты не умрёшь! Слышишь?! Если я скажу, что… если я… Он запнулся. Он хотел сказать «люблю». Он готов был сказать это, лишь бы остановить этот ужас, лишь бы вернуть Руслана, его лучшего друга, его единственного человека, который постоянно был рядом. Но слова застряли в горле. Потому что он не знал, правда это или паника. Потому что он никогда не думал о Руслане так, как Руслан думал о нём. Потому что он был обычным пацаном из района, который никогда не смотрел на своего друга иначе, чем на друга. И Руслан, смотревший на него своими глубокими, всё ещё спокойными глазами, это понимал. — Не надо лгать, — выдохнул Руслан. — Пожалуйста. Только не это. Просто… побудь рядом. Просто будь здесь. Данила кивнул. Он не мог говорить. Он притянул Руслана к себе, обхватив его плечи, прижимая к груди. Руслан уткнулся носом в его шею, чувствуя запах дождя и тот самый сладкий аромат, который любил, и солёный привкус слёз на коже. В груди больше не было боли. Была только пустота и странная, необъяснимая лёгкость, будто всё, что держало его, наконец отпустило. — Ты мой лучший друг, — прошептал Данила, сжимая его в объятиях, чувствуя, как худое тело дрожит в его руках. — Ты всегда им был. Я не знал про это… про твои чувства… Прости меня. Прости, что я такой тупой, что не видел, что не понимал… — Не тупой, — голос Руслана становился слабее, уходя в шёпот. — Ты просто… другой. И это… это самое лучшее, что было в моей жизни. Он чувствовал, как корни, которые так долго душили его, начали рассыпаться. Вместе с ними рассыпалось и что-то внутри. Это было похоже на то, как если бы ураган, бушевавший годами, внезапно стих. Осталась лишь умиротворяющая тишина. Он больше не кашлял. Не давился. Просто лежал, прижавшись к груди Данилы, и слушал, как бьётся его сердце. — Я бы хотел, — прошептал Руслан, еле шевеля губами, — чтобы ты помнил меня… не таким. Он поднял руку и провёл пальцами по щеке Данилы, коснувшись влажной дорожки от слезы. Пальцы скользнули по скуле, по веснушкам, по губе. Даня замер, не дыша. — Ты красивее всех, кого я видел, — сказал Руслан. — Я хотел сказать это давно. Его рука упала. Веки закрылись. — Руслан? — Данила замер. — Руслан, не надо. Не надо, слышишь? Вставай. Руслан! Тишина. Она была такой густой, что можно было резать ножом. Данила сидел на диване, прижимая к себе остывающее тело, и смотрел на разбросанные по пледу лепестки. Они были повсюду. Белые, розовые, с алыми прожилками. И среди них — один, самый маленький, выросший из самого сердца, — был рыжим, как его собственные волосы. Он сидел так долго, пока за окном не перестал идти дождь, а потом снова пошёл. Пока пальцы не онемели, а слёзы не кончились. Он сидел и сжимал холодную руку Руслана, на которой были набита роза с шипами и лепестками, и всё не мог поверить, что больше никогда не увидит эти карие глаза, не услышит этот тихий смех, не почувствует прикосновение этих рук. Он опоздал. Он опоздал на целый год. Эпилог. Букет у камня Кладбище встретило его холодным, но ясным утром. Небо было того самого чистого, летнего оттенка, который так любил сравнивать Руслан с Даниными глазами. Ирония судьбы. Данила шёл медленно. Его рыжие волосы выбились из-под чёрной шапки, на лице, осунувшемся и бледном, веснушки казались теперь просто пигментацией, лишённой прежнего солнечного света. В руках он держал букет. Это были розы. Кустарные розы, которые Руслан когда-то назвал своими любимыми. Маленькие, не такие пафосные, как чайные гибриды, с нежными, чуть растрёпанными лепестками цвета слоновой кости и бледно-розового. Он искал их по всему городу, объездил полрынка, обзвонил все цветочные магазины, чтобы найти именно такие. Не чайные, не пышные, а простые, кустарные, которые растут в палисадниках и пахнут не так сильно, но как-то по-особенному, по-домашнему. Он остановился у свежей могилы. Чёрный гранит, имя, даты. И фотография. Руслан смотрел с неё своими глубокими карими глазами. На фото он был таким, каким Данила любил его вспоминать: чуть усмехающийся, с колечком в носу, брови чуть сдвинуты, будто он смотрит на что-то, что вызывает его ироничное любопытство. На фото не было видно остальные татуировки, но Данила знал каждую из них. Он знал, что на рёбрах должны были быть набиты строки из песни, которую он слушал, когда ему было плохо. Он знал, что внизу живота — надпись, а на запястье — дата, которую Руслан так и не объяснил. Данила опустился на колени. Промёрзшая земля тут же отдала холодом сквозь джинсы, и холод этот был каким-то правильным, соответствующим моменту. Он положил букет на могилу, поправил ленту, которая всё норовила сползти. Пальцы дрожали — то ли от холода, то ли от чего-то ещё. — Привет, — сказал он. Голос сорвался, превратившись в хрип. — Я пришёл. Он замолчал. В горле стоял ком. Не цветочный. Просто ком горечи и боли, которую уже ничем не вылечить. Он смотрел на фотографию и думал о том, что мог бы прийти раньше. Что мог бы заметить. Что мог бы спросить. Что мог бы просто прийти в тот день, когда Руслан перестал отвечать на звонки, и не ждать недели, а открыть своим ключом сразу. — Знаешь, я тогда соврал, — продолжил он, глядя на фотографию. — Когда ты спросил про дикобраза. Я сказал «бред», а сам потом хотел набил такую же. На предплечье. — Он усмехнулся, но смех вышел похожим на всхлип. — Мы с тобой теперь одинаковые. Только твой… твой теперь там. Он провёл рукой по холодному камню, чувствуя, как пальцы замерзают, но не убирая их. Ему казалось, что если он уберёт руку, то потеряет последнюю связь. — Я всё думаю: если бы я понял раньше? Если бы я посмотрел на тебя не как на друга? Может быть… — он запнулся. — Но я не умею так. Я не умею чувствовать так, как ты. Я бы хотел научиться. Ради тебя. Но теперь уже поздно. Он достал из кармана куртки маленький свёрток. Развернул аккуратно, стараясь не уронить — там лежало колечко, то самое, с крыла носа Руслана. Данила снял его перед… перед тем, как приехала скорая, перед тем, как его отвезли, перед тем, как всё закончилось. Он не знал, зачем он это сделал. Просто не мог оставить эту маленькую серебряную вещь там, где её больше никто не увидит. — Я храню это, — сказал он, глядя на колечко. — В память. Он положил украшение на букет, прямо в центр роз. Колечко блеснуло в луче солнца, и на секунду Даниле показалось, что он снова видит улыбку Руслана — ту самую, с уголками губ вниз, но с искрами в глазах. Ветер шевельнул рыжие волосы. Солнце светило в глаза, заставляя щуриться. Где-то вдалеке кричали вороны. Данила поднялся с колен и долго стоял, не в силах уйти. Он сжимал в кармане второе, такое же колечко — для себя, который он так и не решился надеть. Он купил его через неделю после похорон, но всё никак не мог проколоть нос. Казалось, что если он это сделает, то признает, что Руслана больше нет. А пока кольцо лежало в кармане, всё ещё было как будто не по-настоящему. — Прости, что я не смог стать тем, кого ты заслуживал, — прошептал он, наконец. — Прости, что ты заболел мной. И прости… что я не заболел тобой в ответ. Не так, как надо. Он развернулся и пошёл прочь. Тяжёлые шаги по гравию, чёрная куртка на фоне серых надгробий, рыжие волосы, которые ветер треплет, как хочет. Он шёл и не оглядывался, потому что знал — если оглянется, то не сможет уйти. А ему нужно было жить. Жить за двоих. Носить в кармане колечко. Набить дикобраза на предплечье. И каждую осень приносить на могилу кустарные розы. А на могиле остались розы. И маленькое серебряное колечко, которое блестело в лучах осеннего солнца, будто последняя слеза, застывшая на лепестках. — Он любил так, как растут кустарные розы: глубоко, без шума, до последнего.