в комнатах тьмы.

«Среди тревог и вечной грусти Стань мне антидепрессантом.  Позволь любить себя допустим, Любить меня в ответ не надо.» 

        В комнате было очень холодно. Казалось, что громкий выдох обязательно принесёт с собой облачко пара и нарушит царственную тишину. Неужели открытое днём окно совсем не пустило внутрь хоть немного тепла?  Сегодня ведь день стоял солнечный, и все ученики весело тренировались на огромной площадке. В черепной коробке всё ещё звучал шум чужих, задорных голосов, среди которых юноша пытался выловить единственный – родной и любимый.        Мегуми смотрел перед собой и словно ничего не видел. Не видел, как лунный свет бликами ложился на его печальное лицо с острыми чертами; не видел и самой луны, налившейся багряно-красным, будто кровоточащее сердце. Мир, как ему и полагалось хмурой ночью, вновь схлопнулся до одного имени, превращая его почти в смысл собственной жизни и самое страшное проклятие, которое на него могли наложить.        Мысли окутали с головой, утягивая в темноту обыденной тревоги с привкусом горьких успокоительных. Госпожа Сёко явно за такое по голове не погладит, только другого выхода у Мегуми нет. Иначе одиночество сожрёт его, не оставив и косточки.        Сколько он уже на них сидел? день, неделю, месяц? Как-то Годжо сказал, что это немыслимая глупость – медленно убивать свою нервную систему вместо того, чтобы просто поговорить.        Именно за это юноша и ненавидел Сатору. Потому что тот читал между строк. Потому что видел то, что Фушигуро так отчаянно пытался скрыть за ехидными фразами и вот уже как недельным затворничеством.        Просто он не знал, как жить дальше. С таким не пойдёшь к Нобаре, пусть она бы и не осудила; и к учителю Годжо – тоже. Это была личная война Мегуми Фушигуро, в которой он проигрывал.  Ведь одна его улыбка способна космос уничтожить.        Мегуми мог кого угодно выбрать, ткнув пальцем в небо, но его угораздило утонуть не в луже, а в океане – глубоком и тёмном. Почти что бескрайним.  Он полюбил океан, а значит, и расплачиваться придётся за то, на что посягнул.   

«Я боюсь, что умру; не коснусь твоих губ.  Знаешь кто, о ком пою? И я в него влюблён И не могу сказать «люблю».»

      Он полюбил Юджи Итадори.         Парня, который постоянно вляпывался в тысячу неприятностей. Который занял собой всё пространство, впервые за долгие годы делая его рядом с собой спокойным.  Юджи широко улыбался, когда удавалось кому-нибудь помочь или поддержать, будто нельзя иначе. Юджи громко смеялся в пустых учебных коридорах, наполняя их жизнью. Приносил сладости, когда видел, что он грустит. Пытался читать его любимые книги и слушать его музыку, деля одни наушники на двоих.        Юджи тянулся ближе, пытался подобраться, может даже кожей срастись с ним, но Мегуми не мог его подпустить. По ряду словно придуманных причин. Он не мог, но нуждался в этом больше, чем возможно себе представить.        Стоя у окна своей спальни, Мегуми судорожно прокручивал в голове сегодняшний диалог и корил себя за упущенный шанс. Пусть и призрачный, невесомый, как пёрышко, а всё же дорогой сердцу шанс. А вдруг они действительно сталибы чуточку счастливее?        Тогда Итадори коснулся его руки – Фушигуро тут же свою одёрнул.  Они стояли посреди пустого кабинета учителя Годжо, дожидались его дальнейших указаний или домашнего задания, и Юджи, тихонько спросив о том, как у Мегуми дела, дотронулся горячими пальцами до холодной ладони.  Сердце пропустило удар, дыхание перехватило. В груди теплом зашевелились бабочки. Он так этого хотел.  «Беги!» - скандировал рассудок. Мегуми одёргивает руку. Резко, почти грубо.       – Прости, – говорит Юджи, хотя не сделал ровным счётом ничего плохого.         Тогда Мегуми качнул головой, рыкнул себе под нос, но на Юджи не посмотрел. Не выдержал, если бы посмотрел.        – Ты сегодня какой-то странный, – обеспокоенно добавляет Юджи.        Сегодня.        И вчера.        И с того дня, как позволил себе в тебя влюбиться.        – Всё нормально, – бросил Мегуми, сделав шаг назад. Потом ещё один. – Через Нобару передашь слова Годжо.        Захлопнул дверь, оставляя между ними расстояние, будто это могло что-то исправить. Будто расстояние вообще что-либо исправляло.        Всё пройдёт когда-то.        Сейчас Мегуми ненавидел себя. За слабость, за слепую надежду, в то, что Юджи после такого придёт к нему сам, постучит в дверь и предложит посмотреть на звёзды, попутно рассказывая байки. Но этого всё равно не случится.       Пусть лучше он сам как-нибудь переживёт эти чувства, которым нет места в их жизнях, чем втянет Юджи в то, с чем едва ли справлялся.        Мегуми даже вообразить не мог, что Юджи когда-нибудь сможет ответить взаимностью. До дрожи во всём теле боялся, что тот отвергнет его, не поймёт – и тогда Мегуми навсегда потеряет человека, из-за которого его сердце впервые стало биться быстрее.        … и всё равно тянулся. Мысленно. Постоянно. Как мотылёк к огоньку, который обязательно опалит красивые крылья.        В комнате будто стало на пару градусов холоднее. Ветер всколыхнул шторы и взъерошил вечно непослушные волосы, заставив очнуться. Луна скрылась за грузными облаками. Завтра пойдёт дождь. Это почему-то казалось очевидным. В лесу завыли волки.  Мегуми захлопнул окно. От себя не убежишь и не спрячешься.  Только вот от промозглого ветра можно было избавиться, а от любви к Юджи – нет.   

«Позволь любить себя допустим, Любить меня в ответ не надо.»