Тихая комната

В комнате Готье было тихо. Слишком тихо для дома Хитклифов, где даже стены, казалось, шептались о долге, крови и чести чистокровных. Тишина давила на уши, но Готье почти не замечал её. Всё его внимание было приковано к фигуре, стоящей у окна. Скэриэл смотрел на залитый луной сад, его профиль казался выточенным из слоновой кости — прекрасным и безжизненным. Только тонкие пальцы, сжимающие подоконник, выдавали напряжение. Полукровка, осмелившийся войти в дом высшего. Полукровка, ставший для Готье… всем. — Ты сегодня молчалив, — голос Готье прозвучал хрипло. Он сидел на краю кровати, сжимая в руке забытый томик стихов. Стихи, которые они читали вместе, шепотом, деля одно дыхание на двоих. — Скэриэл. — Задумался, — Скэриэл обернулся. На его лице сияла привычная, чуть насмешливая улыбка, та самая, которая сводила с ума и заставляла верить, что между ними нет пропасти. Но глаза… глаза оставались холодными. Готье видел это теперь. Видел слишком многое после той ночи в порту, после случайно обронённой фразы Джерома, после всего, что он пытался не замечать. — О чём? Скэриэл сделал шаг от окна. Потом другой. Лунный свет скользнул по его тёмным волосам, делая их чернильно-синими. Он подошёл к Готье и, легко коснувшись его щеки, убрал выбившуюся прядь серебристых волос. Жест был таким привычным, полным ложной нежности, что у Готье перехватило дыхание. — О нас, — выдохнул Скэриэл. — О том, как странно устроен мир. Чистокровный и полукровка. Мы словно герои древней трагедии, не находишь? Ромео и Джульетта только с привкусом политики. — Мы не они, — отозвался Готье, чувствуя, как сердце сжимается от тоски. Он хотел верить. Каждая клетка его тела хотела верить этому голосу, этим губам, которые так близко. — Скэриэл, я… — Тшш, — палец прижался к его губам. Скэриэл наклонился ближе, и Готье ощутил его дыхание, обманчиво тёплое. — Не нужно слов. Я знаю, что ты хотел сказать. Но я должен тебе кое-что показать. — Что? Вместо ответа Скэриэл отстранился, делая шаг назад. Улыбка исчезла с его лица, как будто её и не было. Теперь на Готье смотрели пустые, выверенные глаза хищника. В воздухе вокруг Скэриэла начало сгущаться что-то — едва заметная рябь, как марево над раскалённой землёй. Тёмная материя. Готье инстинктивно напрягся. В его собственной крови отозвался знакомый отклик силы, но он подавил его. Он никогда не использовал её против Скэриэла. Слишком доверчив. Слишком глуп, — пронеслось в голове. — Не бойся, — Скэриэл говорил спокойно, почти ласково. — Я не причиню тебе боли. Ну… почти. — Что ты делаешь? — Готье попытался встать, но его тело вдруг стало тяжёлым, словно налилось свинцом. Он не мог пошевелиться. Тёмная материя, текучая и беззвучная, оплела его руки, прижимая к постели. Это была не грубая сила, а нечто более ужасающее — абсолютный контроль. Скэриэл приблизился снова, его лицо было в нескольких дюймах от лица Готье. — Помнишь, ты спрашивал, почему я с тобой? — прошептал он, и в его голосе не было насмешки. Только ледяная, иссушающая правда. — Думал, я полюбил тебя за твою доброту? За то, как ты цитируешь Блока? За твои глупые, благородные порывы изменить этот гнилой мир? С каждым словом тёмная материя сгущалась, превращаясь в полупрозрачные щупальца, что тянулись к груди Готье. Он почувствовал холод. Не физический — тот, что пробирает до костей, высасывая саму суть жизни. Это было похоже на то, как если бы кто-то запустил руку внутрь него, в самое сокровенное, где пульсировал источник его силы. — Нет, — Готье выдохнул это слово, но оно прозвучало не как сопротивление, а как мольба. Он смотрел в глаза Скэриэла, всё ещё надеясь увидеть там отсвет прежнего тепла. — Ты… не сделаешь этого. — О, Готье, — Скэриэл склонил голову набок, и в его взгляде мелькнуло нечто, похожее на грусть. Или на усталость. — Ты до сих пор веришь, что я кто-то другой. Ты полюбил маску. А я… я просто делаю то, что должен. Пальцы Скэриэла коснулись виска Готье. Касание было нежным, почти поцелуем, но в тот же миг материя, опутавшая грудь, дернулась. Боль была нечеловеческой. Готье вскрикнул — и крик застыл в горле, не успев сорваться с губ. Он чувствовал, как что-то отрывают от самой его души. Тёмная материя, его наследие, его проклятие чистокровного, сворачивалась в клубок, вытягивалась из него тонкими, болезненными нитями. Скэриэл замер, его веки были опущены. Он выглядел так, словно сам испытывал муку. Тёмная материя Готье, серебристо-чёрная, переливающаяся, как ртуть, теперь струилась в воздухе, подчиняясь воле полукровки. Она больше не принадлежала тому, кто родился с ней. Когда всё кончилось, Готье рухнул на постель, обессиленный. Он не мог даже пошевелить пальцем. Внутри него зияла пустота — там, где раньше пульсировала сила. Он был пуст. Низший. Скэриэл стоял над ним, рассматривая сгусток материи, парящий над его ладонью. Тот послушно вращался, переливаясь, как живой. — Зачем? — одними губами спросил Готье. В его глазах стояли слёзы не от боли, а от потери. Не силы — его предали. Предал тот, кого он любил. Скэриэл медленно опустился на корточки, его лицо теперь было на одном уровне с лицом Готье. Он убрал с его влажного лба прилипшие волосы, и этот жест был до ужаса нежен. — Революция, Готье, — тихо сказал он. — Она требует жертв. И эта сила нужна мне, чтобы разрушить ваш проклятый мир. Но знаешь что самое смешное? Готье молчал, только смотрел на него, чувствуя, как реальность рассыпается на осколки. — Ты был единственным, кого мне будет жаль, — прошептал Скэриэл, и в его голосе на мгновение прорезалось нечто настоящее, настолько острое, что, казалось, он сам испугался этого. — Если бы ты родился не Хитклифом. Если бы мир не стоял между нами… может быть. Он наклонился и коснулся губами холодного лба Готье. Поцелуй был лёгким, как вздох. — Но он стоит. Скэриэл выпрямился. Тёмная материя послушно впиталась в его ладонь, исчезая внутри. На прощание он бросил последний взгляд на Готье — тот лежал неподвижно, глядя в потолок, и его лицо было белее полотна. — Когда всё закончится, — сказал Скэриэл уже у двери, не оборачиваясь, — я надеюсь, ты сможешь меня простить. Или, по крайней мере, возненавидишь достаточно сильно, чтобы захотеть жить. Дверь тихо закрылась. В комнате снова воцарилась тишина. Готье остался один в своей постели, в доме, который никогда не был ему домом, опустошённый, преданный, свободный от силы и от иллюзий. Где-то в коридоре замолкли шаги. Готье закрыл глаза. Сквозь пелену шока и боли одна мысль пробивалась с пугающей ясностью: он всё ещё любил его. Даже теперь. Даже зная всё. И эта любовь была страшнее любой тёмной материи.