Буря под кожей

Это были тяжелые недели. Последние гонки пропитаны вопросами о его гордости и самочувствии. Оскар летал в первой половине сезона, а теперь кажется, будто вселенная выдернула ковер у него из-под ног. Но сегодня в паддоке замечают нечто иное. Нечто совершенно иное. Все начинается как обычный гоночный уик-энд. Оскар спокоен, на губах — его обычная застенчивая улыбка, руки засунуты в шорты, на нем простая, граничащая со скукой футболка и рюкзак, когда он входит в паддок. Журналисты роятся, как мухи на сахар, вспышки камер. Но он останавливается у входа и протягивает руку. Кто-то выходит из черного внедорожника за его спиной. Длинные ноги, безупречный льняной белый блейзер поверх не менее дорогой белой футболки и солнцезащитные очки, стоящие больше годовой зарплаты механика. Джордж Расселл. Да, тот самый Джордж Расселл. Модель, наследник чайного бизнеса, old money, известный аристократ. И, между прочим, выпускник LSE с отличием. И вот он здесь, держит Оскара за руку. Пальцы переплетены. Паддок замирает. Половина пелотона зависает. Ландо срывается первым. Макс чуть не врезается в барьер. Шарль роняет телефон и даже не нагибается его поднять. Карлос стоит, шепча молитву, потому что уверен — это начало апокалипсиса. Кое-кто из медиа пытается припереть Джорджа к стенке вопросами о неделях моды и возвращении на подиум. Он отмахивается: — О, сейчас я не занимаюсь моделингом. Я здесь, чтобы поддержать Оскара. Он вежливо улыбается, обхватывая руку Оскара своими пальцами — липко, с видом влюбленного щенка. Оскар краснеет, опускает голову, тихо посмеиваясь, и они вместе направляются в моторхоум McLaren. Весь паддок открывает для себя новый вид развлечения: наблюдать за тем, как бойфренд Оскара Пиастри, модель-бог, ведет себя отвратительно очаровательно. С трудом верится, что этот тихий, сдержанный, неприметный парень умудрился заарканить такую добычу, как выразился бы Ландо. Но, возможно, именно это Джорджу и нравится в Оскаре. Младший — себе на уме, но уверен в себе. Ему не нужно много говорить или рисоваться, он просто существует в моменте — мягко, тихо, и ему нечего никому доказывать. Оскар и Джордж забились в комнату отдыха McLaren, подальше от камер и команд. Все думают, они просто ушли за кофе. Первый шпион врывается: Ландо. Потом Шарль. Потом, само собой, неразлучный с ним Карлос. Даже Макс небрежно приваливается к дверному косяку, будто «просто проходил мимо». Джордж сидит слишком близко. Слишком близко для того, чьи единственные публичные образы — это холодно-вежливые, неуловимые божественные фотосессии, лицо — инстаграмм-картинка, которая никогда не сдает, и недосягаемая серьезность. Он свернулся калачиком под боком у Оскара, рука продета под локоть, как у кота, который выбрал свое место раз и навсегда. Он хихикает над чем-то в телефоне, заправляя прядь волос за ухо Оскару, будто снаружи на них не направлены объективы со всех сторон. Оскар, абсолютно невозмутимый, ест свой простой авокадо-тост с солью и лососем, как перед сессией. Время от времени он мычит что-то вроде «угу», как муж, который слышал эту тираду уже 12 раз за завтраком. Джордж находится в самом разгаре тирады, губы надуты, глаза закатываются: — ...и потом они настаивают на том, чтобы обвешать всё стразами. Нет, дорогой, это не делает вещь дерзкой, это превращает ее в блестящий рюкзак для детсадовца. Оскар кивает, жуя: — Ммм. — И даже не начинай про металлические пояса в этом сезоне. Их стилизовали так, будто мы вернулись в Средневековье, серьезно! — Ммм. — И сумки, — о боже, Оскар, сумки. Я не понимаю, ВСЕ ОДНОЙ КОРОБОЧНОЙ ФОРМЫ. Просто... чуть-чуть разная кожа. Я заплатил семь тысяч фунтов, чтобы выглядеть так, будто таскаю с собой коробку из ИКЕА. Оскар подхватывает крошечный кусочек тоста, который отрезал заранее, и подносит ко рту Джорджа, не глядя. В комнате все перестают дышать коллективно. Джордж принимает угощение, облизывает крошку с большого пальца и драматично вздыхает, приваливаясь к плечу Оскара. — Честно говоря, это просто позор — такое носить. Оскар приподнимает бровь: — ...Да уж. Не очень. Он наклоняется за стаканом воды, отпивает и продолжает: — Но тот фиолетовый пиджак со съемки тебе понравился. Он подходит к осенней палитре. — Любовь моя, это маджента. О, он был божественен. — Джордж барабанит ногтями по рукаву Оскара, глаза загораются. — Одна только отстрочка... Сразу видно, портной понимал, что делает. Мое почтение. — Я никогда не пойму, как можно так сильно злиться из-за одежды. — Это искусство, — драматично заявляет Джордж, зарываясь лицом в рукав Оскара. — Тебе не понять. Ты ходишь так, будто только что проснулся, и каким-то образом это очаровательно. Оскар пожимает плечами: — Так и есть. Я только что проснулся. Джордж смеется так громко, что приходится опереться на бедро Оскара, чтобы удержать равновесие. Весь пелотон ахает. Ландо стоит у автомата с напитками, делая вид, что выбирает, и выдавливает из себя: — Он обнял Оскара... добровольно. Шарль шепчет Карлосу: — Я не знал, что моделям разрешено быть... мягкими. Карлос кивает, в одной руке пачка M&M's как закуска к бесплатному представлению: — Некоторые люди просто рождаются финальными боссами. А потом случается главное. Перед тем как Оскар заходит в гараж, Джордж берет его лицо в ладони и целует. Мягко. Изящно. Непринужденно. Глаза закрыты, ресницы лежат на скулах так красиво, а Оскар принимает это как само собой разумеющееся, бормоча: — Меня не будет всего пару часов. — Я знаю, — отвечает Джордж, проводя большим пальцем по щеке Оскара. — Победишь для меня, ладно? Тишина взрывается. Ландо оборачивается к Максу: — Бро, ты когда-нибудь видел, чтобы он так улыбался? Макс качает головой, руки на поясе, прежде чем сделать глоток своего ежедневного Red Bull: — Завидую.

***

Ландо зажимает Оскара между моторхоумом и медиа-зоной, глаза такие широкие, будто он стал свидетелем сверхъестественного явления: — Чувак, просто... как? Ты ходишь в одной и той же унылой футболке и шортах каждый день, и ты умудрился заполучить Джорджа Расселла. ТОГО САМОГО Джорджа Расселла. Оскар моргает, плечи приподнимаются в легком пожимании. Он знал, что это случится, с того момента, как Джордж попросился приехать на его гонку. Мир взорвется. Пилоты зависнут. ТикТок будет неделю непригоден для использования. Но это не меняет того факта, что Оскар не чувствует себя особенным. Он прислоняется к стене, руки скрещены: — Джорджу нравлюсь я, — говорит он просто. — Я ничего такого... не делал. Ландо таращится, разинув рот, руки раскинуты в стороны в жесте полного неверия: — Ты-ты буквально носишь носки с тапочками команды! Джордж — как... картина эпохи Возрождения! От него, наверное, пахнет дизайнерским льном и шампанским. Оскар кивает, будто Ландо описывает завтрашнюю погоду: — От него и правда приятно пахнет. — ДА НЕ В ЭТОМ СУТЬ! — стонет его напарник. Карлос и Шарль появляются в дверях гаража McLaren, как два кота, которые прекрасно знают, что находятся там, где им быть не положено. Карлос опирается на стойку с шинами, скрестив руки: — Шикарный у тебя парень, — бормочет он с усмешкой. Шарль тут же бьет его по руке: — Не говори так, — а потом поворачивается к Оскару, совершенно бесстыдно: — Но да, он прав. Я смотрел его дебютный показ. Так круто. Оскар замирает на полпути, поправляя комбинезон: — ...Эм. Спасибо? А Шарль уже вибрирует от социального голода: — Познакомь меня с ним, пожалуйста. Оскар моргает. Медленно. Смотрит на пилота Ferrari, который говорит на нескольких языках, очаровывает любого интервьюера, а сейчас упрашивает познакомить его с кем-то, как ребенок, просящий автограф у знаменитости: — Он просто человек, Шарль. — Нет, не просто, — мгновенно выдает Шарль. — Он событие. Карлос торжественно кивает рядом: — Феномен. Оскар вздыхает и трет переносицу. Инженер рядом отчаянно делает вид, что не слушает: — Вы понимаете, что я с ним встречаюсь? А не подаю заявку в президенты его фан-клуба. Ландо влезает, поднимая палец: — Именно. У тебя есть доступ. Используй это. Оскар только закатывает глаза на абсурдность своих коллег.

***

Джордж сидит на высоком стуле, ноги скрещены, руки сложены на коленях, как будто собирается смотреть балет, а не гонку Формулы-1: — Я посижу здесь, в гараже, пока ты гоняешь, хорошо? Сколько это длится? Оскар поправляет перчатки, как всегда спокойно: — Ну, сегодня у нас 57 кругов. Джордж обдумывает это, как продолжительность фильма: — …О. Легко. — Он улыбается, игриво, дразняще. Механик за их спинами роняет ключ. Оскар открывает рот, потом закрывает. Ему не стоило бы удивляться. Это человек, который однажды описал трансатлантический перелет как «коротковатый», потому что проспал большую его часть. — Ладно, — говорит Оскар. Легкая улыбка. Джордж улыбается в ответ, мягко. Потом встает, подходит ближе, язык тела плавный, интимный, отточенный тысячами фотосессий, но предназначенный только для одного человека: — Иди сюда, малыш. И Оскар, не думая, делает шаг вперед, к барьеру. Джордж берет его лицо в ладони, проводит большим пальцем по щеке, наклоняется. И осыпает Оскара быстрыми, теплыми поцелуями: лоб, щеки, губы, даже кончик носа, уделяя внимание каждой веснушке на лице молодого гонщика. У Оскара подкашиваются колени: — Джордж! — шепчет Оскар, щеки пылают, смех и паника одновременно. — Камеры… Джорджу все равно. Ему важен только этот момент, только Оскар, то, как Оскар снова обрел тот самый блеск, тот самый огонь в глазах после поула и победы в спринте — раскрасневшийся, торжествующий, самый быстрый человек на трассе, и он — его. — Ты невероятный, — снова шепчет Джордж, касаясь губ Оскара коротким, невесомым поцелуем. Оскар моргает, встречая его взгляд: — Правда? Джордж улыбается — медленно, тепло, интимно: — Я так горжусь тобой. В груди Оскара что-то сжимается. Он сглатывает, отводит глаза, но Джордж мягко ловит его подбородок, возвращая обратно: — Нет, смотри на меня, любовь. — голос Джорджа спокойный, но мягкий. — Ты так много работал для этого. Каждое утро, каждая бессонная ночь, каждая минута, когда ты думал, что недостаточно хорош… ты прошел через всё это. Он целует каждую щеку Оскара, и его уши розовеют: — Тебе не нужно быть громким. — Поцелуй в кончик носа, быстрый, нежный. — Ты просто ведешь машину, как всегда — спокойно и ровно. Оскар тихо смеется, тепло разливается в груди: — Джордж… Джордж наклоняется, их лбы касаются, пальцы сжимают воротник Оскара: — Ты — это всё, к чему они не готовы, — шепчет он. — И поэтому ты победишь. Голос дрожит — не от нервов, а от гордости: — Мне нравится, как ты думаешь, — говорит он, глаза мягкие, почти благоговейные. — Как ты дышишь. Как находишь это тихое место внутри себя, когда все вокруг кричат. Это привлекло меня к тебе. Его пальцы скользят по груди Оскара, замирая там, где грохочет сердце: — Не миллиарды твоей семьи и не спонсоры. Не трофеи. А то, как ты встаешь каждый раз. Как ты никогда не позволяешь миру сломить себя. Горло Оскара сжимается. В ушах гудит радио команды, кто-то орет про шины, но это звучит за милю. Руки Джорджа скользят на талию Оскара — твердо, заземляя: — И когда ты выйдешь из этой машины, — шепчет он, — неважно, каким будет результат… — финальный поцелуй в губы, медленный и мягкий, — я буду здесь. Гордый тобой. Оскар выдыхает: — Спасибо, — выдыхает он, плечи опускаются, напряжение тает. Джордж улыбается, глаза сияют, как солнце на воде: — Иди заставь их запомнить твое имя, Оскар Пиастри. Джордж сжимает его руку и отпускает. И когда Оскар идет к машине, надевая шлем, выпрямив спину, плечи ровные, его толкает вперед не рев моторов. Его толкает вперед эхо мягкого голоса Джорджа и тепло тех крошечных поцелуев, все еще свежих и распускающихся на коже.

***

В тот момент, когда гонка заканчивается, Джордж понимает: что-то не так. Оскар поднимает трофей, будто он весит тысячу килограммов, а потом разбрызгивается шампанское, и он почти не реагирует, просто механически вытирает лицо, взгляд опущен, плечи сведены, как броня. Он не стоик. Ему больно. И нет ничего в мире, что Джордж ненавидит больше, чем видеть Оскара страдающим в тишине. Макс и Карлос бросают на него взгляд и отводят глаза. Они знают. Он мог. У него был темп. Не потому что он был недостаточно быстр, не потому что он был недостаточно хорош. Потому что кто-то другой принял неправильное решение. Джордж смотрит на разделенный экран из гаража McLaren. Микрофоны обступают его, вспышка за вспышкой камер, а Оскар застыл, челюсти сжаты. Генеральный директор McLaren подходит к нему, но, кажется, от этого только хуже. Любой, кто смотрит, видит — улыбка так и не достигла глаз Оскара, пустая и матовая. Джордж всегда видит правду. Оскар глотает свою гордость так сильно, что она может его задушить. Ничто не ранит сильнее, чем молчание Оскара сейчас, потому что Оскар не кричит. Оскар не ломает вещи и не винит людей. Он заворачивает всё внутрь, будто боль — это пазл, который он должен собрать в одиночку. Джордж подается вперед, локти на коленях, глаза не отрываются от телевизора в гараже. Он шепчет, едва слышно для инженеров и персонала вокруг: — Малыш... нет... Все, что он может, — это смотреть. На экране показывают, как Оскар выходит из медиа-зоны, плечи напряжены, глаза опущены, идет слишком быстро. Горло Джорджа горит. Он встает, уже двигаясь к выходу, туда, откуда Оскар вот-вот появится.

***

Оскар сидит один на диване в своей комнате, все еще влажный после шампанского на подиуме. Свежая командная футболка, серые шорты. Дверь осторожно открывается. Джордж проскальзывает внутрь и закрывает ее за собой, звук мягкий, как биение сердца. Сначала он не говорит. Он просто подходит к Оскару и опускается на колени рядом с диваном, будто боится, что Оскар исчезнет, если он не привяжет себя где-то рядом к нему. Оскар смотрит на него только раз — усталыми глазами, края острые от сдерживаемого разочарования. Джордж тянется вверх и берет лицо Оскара в обе ладони, большие пальцы легко скользят — не жалость, не игра на публику, просто нежность: — ...Осси, — шепчет он, едва слышно. Оскар выдыхает. Медленно. Плечи опускаются. Джордж наклоняется вперед, прижимаясь лбом к его лбу. Вот и всё. Никаких громких речей, никаких снисходительных утешений. Просто контакт: — Ты так хорошо справился, — бормочет Джордж, голос дрожит, потому что он ненавидит видеть Оскара таким. — Ты был великолепен от начала до конца. Оскар не отвечает, но закрывает глаза, позволяя дыханию Джорджа осесть на своей коже. Джордж добавляет еще одно прикосновение — кончики пальцев на затылке Оскара, как тот, кто успокаивает сердцебиение: — Это они облажались, — тихо говорит Джордж, целуя Оскара в висок. — Не ты. Челюсть Оскара разжимается, крошечный звук вырывается наружу — полвздоха, полуоблегчение. Джордж продолжает, медленнее, мягче, как будто разговаривает с тем, кто выплывает из сна. Руки Оскара наконец двигаются, обхватывая запястья Джорджа, укореняясь. — ...Всё равно больно, — признает он, едва выше шепота. Джордж кивает, носом касаясь кожи Оскара: — Я знаю. Это нормально — что больно. Он забирается на диван рядом с ним, не отпуская, сворачивается боком, прижимаясь к телу Оскара, как кот, устраивающийся на коленях. Голова утыкается под подбородок Оскара, одна рука обвивает талию. От Оскара все еще слабо пахнет шампанским, но Джорджу все равно. Никаких разговоров какое-то время. Никаких советов. Просто тепло. Дыхание Оскара замедляется, выравнивается.