...
Жан замер посреди гостиной, не донеся кружку с чаем до стола. Запах — резкий, химический, перебивающий всё вокруг — ворвался в лёгкие, и мир дал трещину.
Хлорка. Влажная тряпка. Кровь, которую оттирают с кафеля, но она всё равно остаётся в швах между плитками.
— Жан? — голос Джереми донёсся будто из другой реальности, приглушённый, как сквозь вату. — Эй, ты чего застыл?
Кружка выскользнула из пальцев. Грохот фарфора о деревянный пол прозвучал оглушительно, но Жан уже не слышал. Он стоял посреди тёплой, уютной гостиной дома Ноксов, а видел — видел — совсем другое.
Серые стены. Ржавые койки. Запах пота, страха, чужой плоти, которую втирают в тебя, пока ты не перестаёшь понимать, где заканчиваешься ты и начинаются они.
«Бьёрн, держи его. Грейсон, ты следующий.»
— Жан! — Джереми уже был рядом, его руки легли на плечи, тёплые, живые, но Жан дёрнулся так, словно его ударили током. Спиной врезался в стену, зажмурился, но веки не спасали — там, под ними, всё продолжалось.
Пальцы. Грубые, чужие, ломающие сопротивление. Голос Рико, который смеялся, сидя в кресле и наблюдая, как его вещь переходит из рук в руки. Смех Рико — высокий, почти истеричный, который всегда заканчивался тем, что Рико подходил последним. Личный интерес, говорил он. Моя собственность, я имею право.
— Отойди, — выдохнул Жан, и голос его звучал незнакомо — сорванный, дикий. — Не трогай меня, не трогай, не надо, я…
Он не знал, кому говорит это. Рико? Грейсону? Бьёрну, который держал его руки, пока остальные делали своё дело? Или Джереми — хорошему, безопасному Джереми, который сейчас смотрит на него испуганными глазами и не понимает, почему Жан рушится посреди обычного вечера.
— Хорошо, хорошо, — Джереми поднял руки, показывая, что не прикоснётся. Его лицо было бледным, но голос — ровным, тем особым тоном, который он использовал только с Жаном. — Я не трогаю. Я здесь. Ты в доме Ноксов, Жан. В Южной Каролине. Сегодня вторник. Мы пили чай, и ты хотел сказать что-то о тренировке. Ты меня слышишь?
Вторник. Чай. Тренировка.
Жан судорожно втянул воздух, и запах хлорки смешался с запахом имбиря из разбитой кружки. Настоящий запах. Настоящий.
Но картинка не уходила.
Как пустили по кругу. Эта фраза была такой чистой, такой аккуратной, когда о ней говорили шепотом. Пустили по кругу. Будто это был танец. Будто это было что-то, что можно вытерпеть, если просто закрыть глаза и думать о другом.
Жан закрывал глаза. Он всегда закрывал. Но они всё равно были там — их дыхание, их руки, их голоса, которые обсуждали его, будто он не человек. Будто он уже перестал быть человеком после того первого раза, когда Рико сказал: «Покажи им, как хорошо ты обучен, мой маленький ворон.» — Жан, посмотри на меня, — это уже не Джереми. Лайла. Она опустилась на корточки перед ним, оказавшись ниже, меньше, менее угрожающей. В её глазах — боль, но не жалость. Жалость он бы не вынес. — Посмотри на меня. Видишь? Это я. Лайла. Я сейчас возьму тебя за руку, хорошо? Только если ты позволишь. Он не мог говорить. Горло сжалось так, что каждое слово приходилось выдавливать через сломанное стекло. Но он кивнул. Один короткий, резкий кивок. Пальцы Лайлы были прохладными и сухими. Она не сжимала, просто держала, давая ему якорь. «Ты позволишь, Жан? Ты же позволишь, правда? Ты всегда позволяешь.» Голос Грейсона всплыл из глубины памяти — мягкий, почти ласковый, такой контраст с тем, что его руки делали с телом семнадцатилетнего парня, который уже понял, что кричать бесполезно. Крики в Вороньей Башне были обычным делом. На них не приходили. Их игнорировали. — Дыши, придурок, — голос Кэти прозвучал резко, как пощёчина. Она стояла в проходе на кухню, скрестив руки на груди, и в её взгляде не было мягкости. Только холодная, яростная решимость. — Ты не в Эдгаре. Ты понял меня? Не в Эдгаре. Этих уродов здесь нет. Рико мёртв. Грейсон в тюрьме. Ты понял? Рико мёртв. Эти слова всегда действовали странно. Иногда они приносили облегчение. Иногда — ничего. Иногда Жан слышал их и чувствовал, как внутри распахивается чёрная дыра, потому что если Рико мёртв, то кто теперь Жан? Если его больше не ломают каждый день, то кем он был? Зачем он был? Он научился быть вещью. А теперь вещь должна была стать человеком, но никто не дал ему инструкцию. — Мёртв, — повторил Жан, и его голос прохрипел, как старая запись. — Я знаю. Я знаю, что он мёртв. Он знал это. Он сам читал новости, сам смотрел на фотографии в телефоне, приближал их, пока лицо Рико не расплывалось в пикселях. Он ждал, что почувствует облегчение. Или радость. Или что-то, что докажет, что он выздоравливает. Он почувствовал пустоту. Джереми медленно опустился на пол рядом с ним, не касаясь, сидя на безопасном расстоянии. Жан видел, как он сжимает руки в кулаки, чтобы не протянуть их, чтобы не сделать хуже. Джереми всегда был физическим — касания были его языком любви, и то, что он сейчас сидел неподвижно, стоило ему нечеловеческих усилий. — Ты здесь, — сказал Джереми. — Ты в безопасности. Тебя никто не тронет. Я обещаю. — Ты не можешь этого обещать, — выдохнул Жан. Слова вылетали помимо его воли, горькие, рваные. — Ты не был там. Ты не знаешь, что они делали. Как… как они… Как они передавали меня друг другу, как мяч. Как Рико смотрел и курил, а потом гасил сигарету о мою руку, потому что я плохо старался, потому что я позволил себе закричать, потому что я… — Я знаю, что я не был, — Джереми не отводил взгляда. Его глаза были влажными, но голос не дрогнул. — Я знаю, что я не понимаю. Не полностью. Но я знаю, что это было. И я знаю, что это больше не повторится. Никогда. Клянусь своей жизнью, Жан. Лайла всё ещё держала его за руку. Она начала медленно поглаживать большим пальцем тыльную сторону его ладони — круговыми движениями, успокаивающими, как те, которыми унимают дрожь. — Помнишь, что ты говорил на той неделе? — спросила она тихо. — Ты сказал, что иногда чувствуешь себя так, будто всё ещё там. Будто время застыло. Но это не так. Ты здесь. С нами. В этом доме. В этом доме, где пахло имбирём и деревом, а не хлоркой и кровью. Где стены были кремовыми, а не серыми. Где никто не смотрел на него как на вещь, которую можно брать без спроса. — Мне нужно в душ, — сказал Жан, и это прозвучало как мольба. — Я… мне нужно смыть. Он знал, что это не поможет. Он мог стоять под кипятком, пока кожа не станет красной, пока вода не перестанет быть горячей, но тот жирный, липкий след чужих рук никогда не смывался до конца. Иногда Жану казалось, что он носит их на себе, как клеймо. Как тавро. — Хочешь, я посижу у двери? — спросил Джереми. — Как обычно. Не зайду, просто… чтобы ты знал, что я рядом. Жан закрыл глаза. Перед внутренним взором всё ещё мелькали обрывки — руки на его шее, голос Рико, шепчущий «Ты ничтожество, без меня ты никто», смех Грейсона, тяжёлый, как удар бейсбольной битой по рёбрам, и ощущение, что он тонет, проваливается, исчезает в них, становится частью стены, пола, воздуха, всего, что можно топтать и использовать. Но рядом с этими образами, как тонкая нить, пробивался другой голос. Джереми, который говорил «ты в безопасности» и верил в это так сильно, что иногда Жан почти начинал верить тоже. — Да, — сказал Жан, и это слово стоило ему всего. — Посиди. Пожалуйста. Пожалуйста. Этому слову его тоже не учили в Вороньей Башне. Там были только да, сэр и нет, сэр и спасибо, сэр, позвольте мне попробовать ещё раз, сэр. Кэти уже принесла новую кружку с чаем и поставила её на столик у дивана. Лайла отпустила его руку, но перед этим сжала на секунду сильнее — не больно, просто чтобы он почувствовал. — Иди, — сказала Кэти, и в её голосе не было жалости. Было что-то другое — понимание, упакованное в грубую оболочку, как тот самый чай, который она всегда делала слишком крепким, потому что считала, что «сопли не нужны». — Мы тут приберём. Твоя кружка была старой, я её ненавидела. Жан почти усмехнулся. Почти. Он поднялся на ноги, чувствуя, как дрожат колени, как мир всё ещё плывёт, как запах хлорки постепенно выветривается, уступая место имбирю, дереву и дезодоранту Джереми — цитрусовому, такому непохожему на затхлый запах Вороньей Башни. Джереми шёл за ним на расстоянии. Не прикасался. Не нависал. Просто был рядом, как маяк, к которому можно плыть, если совсем темно. В ванной Жан прислонился лбом к холодной плитке и смотрел, как вода стекает по рукам. Он знал, что через минуту Джереми сядет у двери, прислонившись спиной к косяку, и будет сидеть там столько, сколько понадобится. Он знал, что в гостиной Лайла и Кэти будут мыть пол, ругаться из-за того, кто разбил кружку, и специально делать это громко, чтобы заглушить звуки воды. Он знал, что они останутся. Что бы ни случилось, они останутся. Вода была горячей. Жан смотрел, как она смывает с его рук что-то невидимое, и думал о том, что Рико мёртв, а он — жив. Что Грейсон в тюрьме, а он — здесь. Что те, кто пустил его по кругу, продолжают существовать где-то в мире, но Жан больше не их вещь. Он не знал, кем он был. Но он знал, чьим он больше не был. За дверью Джереми тихонько запел — что-то бессмысленное, сбивчивое, какой-то поп-трек, который он услышал по радио и не мог выкинуть из головы. Он пел тихо, почти шёпотом, и голос его вибрировал сквозь дверь, как второе сердцебиение. Жан закрыл глаза. Слёзы смешались с водой, и никто этого не увидел. Он не был в порядке. Он не был уверен, что когда-нибудь будет. Но в этот момент, под шум воды и тихое пение Джереми, он чувствовал, как внутри затягивается очередная рана. Не заживает — просто перестаёт кровоточить. На время.
