Четверть мили

***

      6:00       Стакан воды. Подавители. Блокаторы.       Зубная паста с мятным вкусом. Щётка снова дерёт десну, до официального начала сезона надо было сгонять к стоматологу. Хёнджин сплёвывает в раковину разводы розового и единственную здравую мысль за всё утро.       Тренировка — разминка и упражнения с собственным весом, душ, завтрак. Авокадо послано в пешее эротическое, баланс жиров в организме героически восстанавливает кусок сливочного масла поверх тоста.       Крем от синяков под глазами как хуёвая альтернатива таблеткам от бессонницы — не работают. Ни то, ни другое. Парфюм — кожа и табак, нотки бергамота. Всё, что угодно, лишь бы не вишня. Он ненавидит вишню, как и всё фруктовое-цветочное-сладкое. Сладкое — это омеги. А Хёнджин…       Хёнджину не нравятся омеги. Не нравится трахать омег. Не нравится быть омегой.       Ему нравится скорость. Ровно шесть целых две десятых секунды — личный рекорд прошлого сезона, который обеспечил ему кубок чемпионата Азии и продление контракта. Ребята из Кавасаки хорошо платят и закрывают глаза на то, что Хёнджин не бета, как бы сильно он ни старался им казаться. Хёнджину нравятся деньги, чувствовать себя собой от старта до финиша и всё остальное время делать вид, что никакой он не омега.       Встречи со спонсорами вот не очень нравятся. Особенно, когда их назначают на девять утра в первый день тестовых заездов. Час в духоте кабинета с дядьками в тройках — из-под пиджаков гармошка жилета на пузе и три подбородка над узлом галстука. Потом ещё больше часа пилить до трека. Вроде как и не обязательно, но…       — Чемпион должен показать себя!       Это его менеджер сказал. А ему так сказали япошки из Кавасаки. У них всё общение на ломанном английском и с гугл-транслейтером, но для мотоспорта непринципиально. Что принципиальнее — Хёнджину нельзя сегодня проебаться. Ни на встрече со спонсорами, ни на «неофициальном» открытии сезона. На тестовые заезды приезжают представители всех команд, которые заявлены на участие в мотосезоне. Это не полноценные соревнования, а что-то типа смотрин, но под жопой около тысячи кобыл, а наблюдателей полные трибуны вдоль прямой линии трека.       Правила двухколёсного дрэг-рейсинга довольно простые — шестнадцать команд, восемь месяцев, восемь этапов в разных точках мира. После каждого этапа, выиграл ты его или провалил, — обнуляешься и стартуешь как лузер с общей квалификации. Из безусловных плюсов — не обязательно одерживать победу в каждой гонке, чтобы стать чемпионом сезона. Достаточно набрать больше всех очков, и чтобы проебались остальные.       Достаточно остальным. Хёнджину — нет.       В прошлом сезоне из тридцати двух гонок он не проиграл ни одной. В этом — планирует повторить.       Как жаль, что судьба имела во все щели его грандиозные планы.

***

      — Ямаха купили австралийца. Контракт на два года.       Хёнджин затягивает перчатку на левой, поднимает глаза. В бокс с трибун доносится привычный гул толпы и рёв двигателей с притрековой зоны. В матюкальник кто-то громко лает на японском и полностью проваливается в жалких попытках в английский. Им простительно. Его механику — нет.       — И?       Суета в боксе напрягает. Старт через полчаса, первый заезд с новичком из команды Судзуки. Фамилию Хёнджин не запомнил. Запомнит, если пацан финиширует раньше него хоть на сотую секунды. В их категории шанс на успех вполне неплохой. Для Судзуки, но не для Ямахи с каким угодно пилотом. Хоть австралийским, хоть…       — Вообще он, вроде, из ваших, кореец. — Кейджу зачем-то продолжает тратить попусту свой словарный запас. — На квалификации выдал шесть и двадцать одну сотую.       Шесть и двадцать одна сотая. Лучшее время Хёнджина — шесть и две десятых. И было оно четыре месяца назад. Хм…       Межсезонье отстой. Дрэг-рейсинг в этом плане от того же мотокросса далёк — никаких тебе тренировок на треках, никаких дружественных заездов. Сиди, кури бамбук, да таскайся на мероприятия со спонсорами и редкие вылазки погонять с пацанами на эндуро у подножья Фудзи. С тем же успехом можно на велике по району покататься. Бабке той с первого продуктов купить. Толку и то больше.       Чтобы показать свой прошлый результат, к байку нужно, как бы это сказать помягче, придрочиться. А это каждый раз после долгого перерыва как… Как секс с бывшим — помнишь, что было классно, но о некоторых кинках успел напрочь забыть. И вот ты лежишь со связанными руками мордой в подушку и понимаешь, что где-то тебя наебали.       Не хотелось бы оказаться на финише вторым — в любой из сегодняшних гонок — и ещё меньше хотелось бы наёбывать самого себя. Своего мутанта (от Кавасаки Ниндзя после всех доработок и модификаций осталось одно название) он знает вплоть до последнего болта в двигателе и градуса открытия дросселя, но так ли он хорошо помнит все его слабости.       — Кейджу, проверь лучше байк ещё раз. И… — Хёнджин застёгивает фиксатор перчатки на запястье и окликает уже выскальзывающего из бокса механика. — Как, говоришь, зовут того австралийца?

***

      — Ли Феликс.       Белоснежная улыбка от уха до уха, на носу солнцезащитные очки, под оправой щедрая россыпь веснушек. Шлем зажат подмышкой. Пепел волос собран в расхлябанный пучок, из-под полосы выбритого короткого ёжика за ушами катятся капли пота. Он сглатывает — острый кадык едва ли не рвёт бледную кожу шеи, прокатываясь вверх-вниз — и тянет руку.       Хёнджин неконтролируемо напрягается. Что-то новенькое.       Подавители работают лучше всех из того медикаментозного коктейля, которым он регулярно завтракает. Работали. Лучи весеннего солнца путаются в пушистых ресницах, когда австралиец снимает очки и щурит орнамент веснушек на носу. Тёплый ветер треплет серебро тонких прядей у лица — собственные ноздри слегка щекочет флёр горького шоколада и чего-то, отдалённо напоминающего то ли коньяк, то ли виски. Дубовые бочки, многолетняя выдержка.       Какое же блядство…       Выдержка Хёнджина спасена лишь горстью пилюль, выпитых утром, но так и грозится пойти по пизде впервые за последние лет пять или семь. Запах альфы, приятный до одури, будоражит инстинкты. Внутренняя шавка метёт хвостом и, если бы не таблетки, уже б вывалила наружу язык и неметафорически тёрлась носом о протянутую ладонь.       — Хван Хёнджин.       Рукопожатие крепкое, но не долгое — Хёнджин одёргивает руку.       У австралийца тёплые пальцы и такая же тёплая улыбка. И бездна взгляда, из которой не выбраться — но здесь Хёнджин всё списывает на эффект от солнца: гладь зрачка в оплёте ресниц озорно взблёскивает. Он только что на две десятых обошёл того америкоса из Ванса, показав лучший на сегодня результат, и вместо того, чтобы принимать поздравления от своих или готовиться к следующей гонке, устраивает рейд по паддоку и условный поклон вежливости конкурентам. Всем или только Хёнджину?       Неформальное знакомство перед состязанием заснято десятками фотокамер. На свою бестолковую бритоголовую рожу Хёнджин полюбуется позже в сети. Сейчас же он собирается вернуться обратно в бокс. Подвеску лучше проверить лично, в пизду этого Кейджу с его корявыми пояснениями на смеси из трёх языков, где каждый невнятный, будто он рис или хер из-за щеки никак не вытащит. В спину прилетает задорное, на почти идеальном корейском:       — Расслабься ты. Я не кусаюсь.       Ну да. Такие не кусаются. Такие схавают вместе с гавном и потрохами, утрут рот рукавом и нацепят на хлебало всё ту же непревзойденную улыбку. Хёнджин оборачивается, фыркает. А Феликс…       Он смеётся.       Не насмехается, не высмеивает — просто смеётся. Как наверняка смеётся над шутками школьного друга где-то в баре за кружкой пива. Как смеётся на заднем дворе родительского дома в этой своей солнечной Австралии, пока отец жарит барбекю, а он треплет собаку за ухом. Та виляет хвостом-пропеллером, а он просто смеётся.       Хёнджин не собака. Но как же хочется вилять пропеллером иллюзорного хвоста. Когда этот Феликс… просто смеётся и похлопывает его по плечу. Так, словно они давние приятели.       Солнце высвечивает блики на треке и жжёт сетчатку, в воздухе всё отчётливее пахнет шоколадом. Не сладким, молочным с какой-нибудь незамысловатой начинкой, а таким… терпким, густым и немного горчащим на корне языка. Аромат чужих феромонов закупоривает носоглотку, а Ли Феликс тянет левый уголок пухлых губ куда-то к уху:       — Надеюсь, ты сделаешь Нишимуру. Хочу погоняться с чемпионом в следующем заезде.

***

      Да кто такой этот Ли Феликс? Откуда он вообще взялся?       Хёнджин не видел его раньше ни на одном из международных соревнований. Ни прошлого сезона, ни позапрошлого, ни любого из тех четырёх, в которых Хёнджин рвал задницу и байк под ней, чтобы добиваться лучших результатов в своей категории.       Он давно не новичок — пятый год в составе заводской команды мирового уровня, до этого годы любительских и внеклассовых заездов. Хёнджин пересобирал свой байк по ночам и катал в уличных гонках на бабки по чужому для него Токио, а днём обивал пороги японских и корейских компаний в поисках спонсоров. Да он на своём первом Кавасаки Ниндзя обошёл непобедимого Судзуки Хаябуса на семь сотых секунды. Ладно, ночью и от светофора до светофора, но это тоже считается.       И всё это для того, чтобы появился какой-то ноунейм-выскочка, а его треклятая омежья сущность впервые за годы их сосуществования решила взбрыкнуть и показать клычки? И на кого хоть, на самого Хёнджина? Запах ей понравился, видите ли. Хёнджину вот нравится быть лучшим дрэг-рейсером в про-категории. Хотелось бы им и оставаться.       Солнце припекает бритый затылок. Хёнджин надевает шлем, фиксирует, захлопывает визор. Вокруг возня механиков, настройщик — прожжённый опытом мужик, наверное, самый лояльный к Хвану несмотря на то, что японец и альфа — гаркает на суетящихся сокомандников. Парни толкают байк к треку, а в конце паддока у серых боксов Ямахи на полном расслабоне поправляет экипировку его противник. И машет Хёнджину рукой.       Где-то за стенками брюшины нарастает тянущее неприятное чувство — необъяснимая тревога.       С чего бы? Какого чёрта ему волноваться перед заездом с Ямахой, которая в агрессивном дрэг-рейсинге как Золушка на техно-рейве, а их пилот больше диснеевская принцесса, чем спортсмен? Полчаса назад Хван размазал остатки гордости Судзуки Хаябусы по асфальту трека, вновь уделав их гонщика и выдав близкие к собственному рекорду шесть и двадцать две сотых.       Банальная арифметика и результат вычитания в одну сотую. Он на одну сотую медленнее новичка Ямахи. Это меньше чем моргание, чем вспышка — в визоре его шлема отражаются десятки вспышек фотоаппаратов. Хёнджин следует за командой и байком к треку под восторженные крики поклонников. Они скандируют его имя, а до заложенных гулом собственного сердцебиения ушей долетает лишь гомон и белый шум.       Фон.       Короткий сигнал. Его Франкенштейн под боком как верная псина. Хёнджин укладывает левую руку на руль, правой проверяет крепления перчаток. По спине ползёт солёная липкость пота, а ноги будто свинцом налиты, но левая уже на подножке. Правую — на педаль тормоза. Механика действий успокаивает, Хёнджин одним плавным движением запрыгивает в седло. Ради этих моментов он и живёт — чтобы слиться со своим монстром полностью, стать его частью. Бракованной, но подходящей идеально — неотъемлемой.       Руки уверенно лежат на руле: правая привычно проверяет отклик газа, левая выжимает сцепление — обороты замирают на агрессивных шести тысячах, байк рычит низко и злобно, готовый вот-вот взорваться. Хёнджин не смотрит на соседнюю полосу, но знает, что там точно также готовится его соперник. Это не танец мотокросса и не фристайл уличных гонок — четверть мили до пика и либо взлёт, либо падение в пропасть с обрыва.       Сегодня Хёнджин настроен взлететь.       Он медленно докатывает байк до сигнальной ёлочки: переднее колесо пересекает первый луч — мягкий отсвет предстартовых огней. Ещё пара сантиметров для точности — вспышка стартовых как взрыв сверхновой. Сердце поёбывает пульсом глотку, в ушах — вакуум и долгожданное ничего.       Три жёлтых лампы взрываются светом одновременно. Хёнджин не ждёт зелёного. Сброс сцепления. Правая — выдавливает газ до упора. Байк приседает на заднюю подвеску, как хищник на лапы перед прыжком, переднее колесо едва ли не взлетает над асфальтом гоночной полосы.       Хёнджин срывается с места. Турбина ревёт диким зверем и переходит в протяжный вой. Антилаг жжёт непрогоревшее топливо — плюётся языками пламени из-под задницы этого монстра с громкими хлопками взрывов. Байк вибрирует. По телу прокатывается приятная дрожь. Как перед лучшим в твоей жизни оргазмом.       Ещё быстрее!       Он переключает вторую, гасит шифтер. Передача втыкается жёстко, без малейшего сброса газа. Третья. Четвёртая. Пятая. Скорость нарастает бешено. Каждый щелчок — как удар током по яйцам. Как толчок к краю…       Всё вокруг сливается в яркое полотно реки. Фон. Цветное ничто и между ним — его противник. Его партнёр. Хёнджин больше чувствует Феликса, нежели видит. Это заводит!       Давай же, детка, быстрее. Ты можешь!       Азарт плавит вены. Переднее колесо едва касается земли, Хёнджин прикладывается грудью, давит весом и ладонями в руль — держит баланс. Тело напряжено и жаждет разрядки. Впереди чернь асфальта и финиш. Черта, а за ней только взлёт!       Ещё!       Хёнджин финиширует первым.       Двигатель сбрасывает обороты. Хёнджин переключается на нейтралку, медленно отпускает газ и начинает тормозить. Байк дрожит от пережитого «оргазма», но послушно замедляется. Реальность пробивается сквозь окутывающий его вакуум моргающим табло над финишем:       Хван Хёнджин — 6.19       Ли Феликс — 6.21       Кажется, Хёнджин только что чуть не кончил. На периферии зрения его сегодняшний партнёр уводит свою красную Ямаху к паддоку.       Прости, детка, Хван привык кончать первым.

***

      Ребята в боксе тискают его в своих объятиях — после гонки привычно взбудораженные и не такие дёрганные. Настройщик уже суетится над байком и перечисляет, что придётся заменить перед первым этапом сезона. Кейджу кивает болванчиком, а у самого лыба от уха до уха и жажда отметить новый рекорд кружкой светлого нефильтрованного вечером.       Хёнджин наконец-то выдыхает. Побить прошлогодний минимум сразу после межсезонья — амбициозно и… немного опрометчиво. Планку придётся удерживать до конца года. Внутри отчего-то становится тревожнее. Хотя, возможно, он излишне загоняется и это отголоски гудящей в башке турбины. А, возможно…       — Поздравляю! Это было невероятно!       В боксе становится тихо как в склепе. Посреди груды запчастей, инструментов, шмоток и чьего-то остывшего и разбухшего рамёна стоит пилот Ямахи и как ни в чём ни бывало улыбается. Хёнджин пытается переварить, пока вся команда под шумок — Кейджу для убедительности прихватывает с собой гаечный ключ, мол дела, срочный ремонт и всё такое — линяет наружу, оставляя их вдвоём.       Ли Феликс снова тянет ему свою руку — мелкая ладошка, шершавые подушечки и заусенцы вокруг ногтей. Зачем Хёнджин это замечает? Но как будто не может не. Желания смотреть на раздражающе спокойного и даже весёлого (он вообще в курсе, как должны вести себя проигравшие альфы?) австралийца — примерно ноль целых нихуя десятых.       От длительности рукопожатия ладонь сыреет, Хёнджин поднимает взгляд — у Феликса в глазах полыхают костры и сношаются черти. Он чуть придвигается и сытой довольной кошкой мурчит прямо в ухо:       — В следующий раз я бы хотел чувствовать твой запах, когда буду обгонять тебя. Что-то ягодное, я прав?       Хёнджин хочет сломать ему руку в трёх местах, но Феликс уже разворачивается и направляется к выходу, у порога бросает игривое:       — И, кстати, тебе бы подошёл яркий цвет — розовый или, скажем, зелёный.       Тычет пальцем на собственную голову и снова просто смеётся.       Это будет действительно самый тяжёлый сезон.

***

      Золушка Ямахи врывается на бал.       Хёнджин кривит лицо от одного только новостного заголовка и прокручивает на экране смартфона хвалебную оду новому пилоту конкурента. Ровно до прикреплённого к статье видео. Срать ему на то, какого золотого мальчика урвали «представители классической школы гонок». И Ямаха, и их хвалёный Феликс Ли могут поцеловать Хёнджина в задницу: единственная школа гонок, которая хоть чему-то учит — улица.       Первый заезд Феликса в квалификации снят издалека, видно примерно нихера. Хёнджину нужны детали! Всё, начиная от выката байка к старту и посадки, заканчивая тем, притормаживает ли он сразу после финишной черты, или не боится разъебаться об ограждения и тормозит уже под цифровым табло с результатами. Хван переходит на ютуб, просматривает каждое видео, даже ролики с фанатских мыльниц. Он убивает зрение, вглядываясь в дисплей, и по крупицам собирает пазл.       У Феликса интересная техника, не агрессивная. Он довольно мелкий — это плюс; в заездах на скорость каждый килограмм лишняя нагрузка на байк. Он кажется расслабленным, но движения отточенные до миллиметра — уверенная посадка в седло и то, как он держит мотоцикл до стартовой ёлочки. Феликс не срывается на последнем сигнале «светофора» — быстрый и плавный набор скорости и одинаковый итог во всех трёх заездах тестового дня.       Шесть целых двадцать одна сотая секунды.       Ли Феликс действительно отличный гонщик, если способен выдавать стабильный результат. Хёнджину нужно просто ехать быстрее. И, возможно, отложить телефон на тумбочку и хотя бы попытаться уснуть.       Потому что ютуб давно закрыт, а на экране его мобилы развёрнуто фото — искрящийся хитрецой взгляд, лучики морщинок во внешних уголках глаз, созвездия веснушек на носу и щеках, улыбка… Открытая, яркая и такая заразительная, что собственные скулы начинает понемногу сводить. Хёнджин пялится на фото и лыбится как последний идиот. На Феликсе форма с логотипом, а геолокация закрывает все имеющиеся у Хвана вопросы, кроме одного…       Австралийская школа дрэг-рейсинга Ямахи.       В такие обычно богатые родители отдают своих сыночек-корзиночек, чтоб они не гоняли со всяким сбродом по ночным улицам (кому охота вытаскивать своё чадо из полицейского участка), а могли тренироваться в безопасных условиях. Что-то типа продлёнки для будущих чемпионов — прогнозируемый план развития, теоретические занятия наравне с практикой на лучшем автодроме. Оттуда заводские команды берут готового пацана, сажают на свой лучший байк и выпускают на соревнования в соответствующей категории. И этот пацан выдаёт стабильный результат. Шесть целых двадцать одну сотую, например.       Хван не бесится. Если только совсем немного и больше на себя — чёрт его дёрнул полезть в этот интернет. Теперь хер уснёт. Но, давайте-ка на чистоту.       Таким «тепличным» гонщикам не нужно искать себе спонсоров, максимум — посветить своей широченной винировой улыбкой на встрече с директором какого-нибудь Самсунга. Им не нужно, как ему в своё время, бегать по авторынкам или искать нелегалов, у которых можно прикупить детали для своего «коня», собранного из говна и палок. Школа даст им всё: лучшего механика, запчасти от мирового лидера автоиндустрии, полезные контакты, типа личного номера ведущего менеджера того же Самсунга.       У Хёнджина остаётся только один вопрос — какого хера этот позолоченный Феликс Ли из своей Австралии припёрся в Японию, а не в Штаты, например? Дался ему этот турнир Азии, пацан мог податься сразу на мировой. Но то ли у него проёб по части планирования (что маловероятно), то ли какие-то личные мотивы. Ямаха растила пилота «под себя» и годами вбивала в эту светлую головку любовь к культуре японского мотопрома? Взыграли корейские корни? Сомнительно.       Честно, Хёнджин не хочет париться. Он хочет нормально выспаться и выжать из себя и своего монстра по максимуму на первом — почти домашнем — токийском этапе сезона. Поэтому телефон (с незакрытой фотографией Феликса Ли и его дурацкой улыбкой) отправляется под подушку, а Хёнджин вырубает ночник на тумбочке и в сотый раз прокручивает в своей бритой башке единственную мысль.       Ему нельзя проиграть.

***

      Хёнджин проигрывает.       Одну сотую.       Феликсу…

***

      Напряжение в боксе можно потрогать руками. Второй день первого этапа сезона подходит к концу. Хёнджин возвращается с трека под оглушительные вопли толпы, которые впервые за последний год адресованы не ему. Так чествуют нового победителя. За пределами их металлической коробки люди сходят с ума, а спортивные обозреватели уже несутся с камерами наперевес — Ямаха впервые за несколько лет затишья выставилась на чемпионате с ноунейм-пилотом, новичком профессионального мотоспорта, и тут же одержала победу в токийском этапе.       Ли Феликс показал стабильные шесть целых двадцать одну сотую, Хёнджин — на одну сотую больше.       Кейджу недовольно поджимает губы и осматривает байк, двое механиков — его помощники, пацаны лет по двадцать — молчат рядом. Стараются не отсвечивать, пакуя инвентарь по тихой грусти. Настройщик что-то вкрадчиво надиктовывает и поглядывает искоса на Хвана. Не надо быть дохуя догадливым — даже механиком быть не обязательно — чтобы понять причину проигрыша. Она буквально плавает в воздухе, растекается насыщенным густым ароматом забродившей вишни. Как скисшее домашнее повидло.       Ни блокаторы, ни подавители не помогут, когда доведённый адреналиновыми качелями омега в предтечке сталкивается нос к носу с альфой, чей запах с какого-то хера пробивает многослойную броню медикаментов и выстраиваемых годами личных границ. Хёнджин повторил свой прошлый результат на квалификации, выиграл три из четырёх заездов на вылет просто потому, что ни один из его противников по турнирной сетке не пах ёбаным шоколадом и бренди. И не улыбался так… так… в общем, не улыбался ему, захлопывая визор шлема.       — Я подготовлю байк к погрузке в трак.       Кейджу не смотрит на него, отворачивается и старается даже не дышать. Хван в ответ только кивает. Накатывающие с самого утра волны прилива омывают жаром брюшину. Течка вот-вот начнётся в полную силу и надо бы успеть добраться до дома.       Хёнджина едва ли не пополам складывает от боли, а в башке лютует буря из мыслей и обрывков — вспышки как затворы фотоаппаратов. Вчерашняя квалификация и сегодняшние промежуточные заезды моргают стартовыми огнями в воспалённом мозгу. Он снова обошёл Нишимуру на Судзуки Хаябуса. Он обогнал даже того зарвавшегося америкоса — чё тот забыл на чемпионате Азии, хуй разберёшь. Он был быстрее стилёвого выпендрёжника из мото-ателье Ёшимура.       И налажал на самом старте против новичка Ямахи…       Из слов настройщика понятно только, что колёса под замену, а подвеску на полный перебор. Хёнджин морщится — наверное, в его случае проигрыш это лучшее, что могло случиться. Он чуть не разъебал байк на последнем стартовом светофоре, когда от резкой боли внизу живота дёрнулся так, что мотоцикл едва не сделал обратный кувырок вместе с гонщиком.       Лучше бы он шею себе сломал. Потому что это спокойное японское принятие во вкрадчивых словах Кейджу — бесит. У него даже редкая бородёнка с усами подрагивают, а он тут в утешения пытается. Плеча касается тяжёлая рука, а Кейджу выдаёт самое логичное:       — Впереди семь этапов. Ты…       Металлические ставни бокса поскрипывают несмазанными подшипниками направляющих. Догадаться, кто заявился — не трудно. Кажется, пора прикупить те разрекламированные фильтры-заглушки в нос, потому что от запаха шоколада его скоро начнёт тошнить. Кейджу командует пацанам выкатывать байк на погрузку и роняет по пути переносной домкрат. Жаль, что не на ногу их гостя.       За спиной суета, а Хёнджин продолжает втыкать в собственный шмот, сваленный грудой на пластиковом стуле. Он хочет переодеться и убраться отсюда поскорее вместе с командой. А оставаться в консервной банке один на один со своим персональным феромоновым кошмаром — не хочет.       Хёнджин слышит, как дребезжит раздроченная подвеска, когда Кейджу с парнями выкатывают байк. Слышит, как с лязгом грохочут ставни бокса: кто-то не слишком церемонится, закрывая за собой дверь. И шаги — шаги он скорее чувствует, чем слышит. Феликс подходит слишком близко. Настолько, что его запах обволакивает и въедается по ощущениям во всё тело даже через гоночную экипу из дубовой кожи с внутренним защитным слоем. Он останавливается в считанных сантиметрах за спиной.       Фантомные касания словами, интонации — тихая гладь воды, что скрывает притаившееся на дне чудовище:       — Ты дрожишь…       Низкие частоты чужого голоса отдаются вибрацией между рёбер. Пожар расползается по телу. Ещё немного и Хёнджин сварится заживо внутри своей снаряги. Пальцы цепляют жёсткий хлястик под подбородком, а собственный голос больше напоминает предупредительный рык.       — Пришёл позлорадствовать? Поздравляю с победой, но отъебись!       Руки не слушаются, как и застёжка комбинезона — не поддаётся пробираемым тремором пальцам. Феликс, вполне ожидаемо, не слушается тоже.       Ещё один короткий шаг. Он не прижимается, но Хёнджин чувствует его тепло и отчётливо различает, как ходит ходуном чужая грудная клетка. Между ними слои одежды, защиты и социального неравенства. Феликс шумно тянет воздух у мокрого загривка. А Хван боится дышать. Боится, что вот-вот захлебнётся этим горько-сладким запахом шоколада. Боится, что если сделает вздох, то уже не сможет остановиться. Как же хочется повернуться.       Внутренняя псина раздувает ноздри и подвывает — подначивает: обернись, ткнись носом в брачную железу, затянись поглубже. Нам это нужно.       Кончик чужого носа почти касается тонкой полоски между бритым ёжиком и воротом комбинезона. Дыхание жжёт кожу, верхний слой эпидермиса вот-вот стечёт плавленным полиэтиленом по хребту.       — Спасибо. Мне понравилось гнаться за твоим запахом. Он привёл меня к победе.       Хёнджин резко поворачивается, встречаемый бездной чужих зрачков, и пялится на него не моргая. Язвительность выражений никак не бьётся с той теплотой во взгляде — чего он так вылупился? В глотке застревает комом возмущение. Слова перекатываются во рту титановыми шариками, а руки… вот сейчас они действительно дрожат и инстинктивно сжимаются в кулаки. Так сильно хочется въебать по этой лыбящейся веснушчатой морде.       — Ты… это ты! Ты… всё это подстроил!       — Я лишь сказал, что хочу чувствовать твой запах. Остальное… — беззлобный смешок срывается крошечной пташкой с потрескавшихся губ. Хван пытается не залипать на этот рот, но следующие слова он больше считывает, чем слушает. — Давай будем честны друг с другом. Спрятанной внутри тебя зверюге понравилось тоже. Иначе как объяснить, что под этим костюмом ты уже течёшь?       Феликс почти выдыхает это в его раскрытый от немого негодования рот. Хёнджин сужает глаза и впивается пятернёй в грубую кожу чужой экипировки. Заломы под пальцами, а собственное сердце так и норовит выпрыгнуть через глотку вместе с проклятиями, которыми Хван готов плеваться в это непревзойдённо довольное лицо.       Касание прожигает тыльную сторону ладони едва ли не до костей — Феликс укладывает свою руку поверх его, но не делает ничего. Просто держит. Крепко и вместе с тем слишком мягко для того, кто хотел бы дать отпор. Он поглаживает подушечкой большого пальца запястье и почти мурлычет, окутывая волной успокаивающего феромона:       — Расслабься ты. Говорю же, я не кусаюсь. Просто хотел узнать… как ты.       В уголках губ намёк на улыбку — слишком добрую и слегка заискивающую. Так не насмехаются и не злорадствуют. Феликс глядит на него со смесью щемящей нежности и сожаления, и Хёнджин не понимает, что из составляющих этого убийственного коктейля удивляет его больше. Но он ослабляет хватку на молнии феликсового комбинезона и позволяет ему перехватить свою руку. Задеть подушечками пальцев ладонь, пока Хван пытается вернуть себе контроль над телом и прекратить эту неуместную игру в касания.       Неуместную потому, что Феликс прав в одном — он течёт. Прямо посреди гаража. Как беспородная сука перед лучшим выставочным кобелём.       Феликс отпускает его кисть, делает пару шагов назад и предупредительно вскидывает руки вверх — открытый жест, демонстрация благих намерений. Тихие слова едва различимы в звуках моторов за стенами бокса — гонка официально закончена и зрители покидают автодром. Кто на машинах, кто на байках, пока Феликс глядит на Хёнджина, но обращается будто бы не к нему:       — Не бойся. Я не трону тебя, пока меня не захотят вот здесь.       Полуулыбка с налётом грусти, указательный тычет в выбритый пепельно-белый висок. Феликс разворачивается и быстро выходит, оставляя после себя запах горького шоколада и полнейшую неразбериху в башке. И пропитанный смазкой гоночный комбинезон Хвана.       Заебись! Приплыли…       У Хёнджина есть месяц, чтобы почистить экипу и голову. И, пожалуй, сменить подавители.

***

      У Хёнджина нет близких друзей, нет возлюбленного или просто постоянного партнёра, нет семьи (предки пишут ему дважды в год — на день рождения и в Соллаль, им хватает). Вся его жизнь бьётся отрезками — от сезона до сезона, от этапа до этапа, от старта до финиша. Между ними — работа со спонсорами, работа над техникой и шесть секунд, чтобы почувствовать себя живым. Идеальный цикл!       Был…       Хван никогда не водил дружбы ни с кем из своих противников. Не планировал он дружить и с Феликсом. Но его планы ёбаны и в рот, и в жопу не только судьбой, но и бестактностью Золушки Ямахи.       Они встречаются в Бангкоке в апреле. Три дня на трассе «Золотой круг», палящее солнце, под снарягой градины пота, обгоревшее лицо — Хёнджин побеждает в четырёх заездах из четырёх. Феликс забирает второе место и шестнадцать очков в общий зачёт.       Они встречаются в Куала-Лумпуре в мае. Солнце здесь мягче, а веснушки Феликса ярче. На трассе «Сепанг» Хёнджин оставляет стёртые в ноль покрышки, последние нервные клетки и шанс на победу. Феликс получает первое место, двадцать очков в копилку и, судя по его лыбе, колоссальное удовольствие от вида полуголого Хвана. Жарко…       Они встречаются на Филиппинах в июне и в Джакарте в июле.       Трасса Манилы дарит Хёнджину вторую победу в сезоне, Феликс — следующую за этой победой внеплановую течку, затянувшуюся почти на неделю. Кто, блять, занимался бронью отеля? Он что, всего один на всём острове? Почему вся команда Ямахи этажом ниже, а запах горького шоколада за два дня успел впитаться даже в полотенца его номера? Хёнджин думает, что после почти коматозной недельной течки до Джакарты он и вовсе не доползёт. Ожидаемо, на пятом, индонезийском, этапе победа снова уходит Феликсу.       Их противостояние становится фанатской байкой. Менеджер Хвана разводит руками и предлагает играть на тотализаторе, Кейджу предлагает раздать пизды всем ямаховским, а Феликс… Феликс предлагает поужинать в знак моральной компенсации за его последний выигрыш. Хёнджин в ответ предлагает сходить ему нахуй и втайне подумывает сменить проф-ориентацию на мотокросс. Лучше гонять по болотам в лесах на манёвренном Дукатти, чем наблюдать эту рожу в каждом городе. О том, что «эту рожу» Хван наблюдает ещё и во сне каждую ночь, он предпочитает вообще не думать.       Всё меняется в сентябре, в родном Сеуле. Хёнджин выравнивает количество побед (три к трём) и очков в турнирной таблице, а Феликс…       — Как будешь отмечать победу?       Кажется, никто из команды уже не удивляется, завидев в дверном проёме бокса белобрысый пучок. Кейджу бубнит что-то на смеси японского и очень сильно неприличного японского, с кансайским диалектом и большим количеством мата. Обзаведшиеся новым рефлексом механики линяют наружу быстрее, чем Хван переключает передачи скорости после старта. Вжух, и нету!       Только Кейджу шутливо поигрывает ключом на семнадцать в правой и кивает Хёнджину из-за спины Феликса, мол пора, отличный шанс. Хван усмехается довольно и качает головой — гонщику Ямахи отдельный респект за то, что помог ему сдружиться с командой. Япошка картинно пожимает плечам и отшвыривает ключ — как знаешь, бро, как знаешь.       Франкенштейн Кавасаки Ниндзя выкатывается за пределы бокса, а Хёнджин игнорирует суть вопроса и пытается придать голосу максимально незаинтересованную интонацию:       — Почему ты, блять, снова здесь? Мёдом тебе тут помазано что ли?       Проваливается. Потому что Феликс тянет губы в лукавстве улыбки и подходит так близко, что в его запах можно завернуться как в одеяло. Снова эти искры хитрости во взгляде и опасно низкие полутона — то ли глотку сейчас вспорет, то ли выебет без подготовки:       — Лучше. Ягодным джемом.       По собственным ощущениям, Хёнджин уже готов. От голоса Феликса, от его аромата и неприкрытой похоти, с которой он рассматривает полураздетого Хвана (комбез болтается на бедренных костях, а мокрая от пота майка липнет к грудине) — хочется… хочется! Мысли петляют куда-то в плоскость горизонтали — кровать или бетонный пол бокса, вообще не принципиально. Хёнджин пытается вернуть расползающиеся ошмётки мозга в одну коробочку. Черепную.       — Почему ты всегда так лыбишься, когда проигрываешь?       — Потому что проигрываю тебе. Если бы я проиграл Нишимуре, я бы уже закапывал его на том поле за треком.       «То поле за треком» — взлётная полоса аэропорта Инчхон. Но Хёнджину почему-то становится смешно от его слов. Он закусывает губы, не давая палевной лыбе растянуться между ушами. Вид наверняка максимально глупый, но Феликс улыбается. Он теребит пальцами язычок молнии хванового комбеза — чуть выше лобка и… блять, кажется, у Хёнджина встаёт.       Хван несильно шлёпает по ладошке и всё-таки даёт себе слабину. Улыбка получается такой идиотской и сопровождается чем-то отдалённо похожим на стон, когда Феликс убирает руку, чтобы провести кончиками пальцев по гармошке складок. Отсыревшая майка комкается в районе живота, а пресс подрагивает от напряжения. Феликс делает вид, что не замечает, но продолжает пересекать все мыслимые и немыслимые границы:       — Прокатимся? Ты, я, ночной Сеул. Заезд от светофора до светофора.       Два предложения разблокируют гигабайты личных воспоминаний. Беззаботная юность, гонки не за бабки, а за идею, летний ветер в ушах и ощущение полёта. Хёнджин позволяет себе прикрыть глаза лишь на мгновение, чтобы под веками пронёсся пестрящий огнями город и годы, что ушли на то, чтобы его забыть.       Феликс не торопит, ждёт ответа и заглядывает в лицо из-под веера ресниц. Хван привычно прячется за броню из логики, кивает в сторону — показывает на отсутствующий байк. Хотя будь он даже на месте, оба понимают: такие махины не для городских улиц. Феликс ловко жонглирует словами и достаёт припрятанный в рукаве экипы контраргумент:       — Возьмём в прокат, я знаю хороших ребят в центре.       Джокер. Крыть решительно нечем. Остаётся согласно кивнуть и выторговать себе время на душ и новую порцию подавителей. Иначе с таким феромоновым бэкграундом они рискуют доехать максимум до ближайшего лав-отеля.

***

      Да он, блять, издевается!       Это даже не мотоциклы. На такой херне курьеры пиццу развозят, а этот придурок стоит и ржёт, протягивая Хёнджину пластиковый шлем с тонюсеньким тканевым ремешком. Почему тут не нарисована Хэллоу Китти в розовых оборочках — вопрос на миллиард.       — Я на это не сяду!       Пацан из точки проката гасится за стойкой кассы. Вокруг велики, мопеды, в углу несколько настолько старых моделей Хонды, что выводить их за пределы этого гаража просто опасно — сыплющимися во все стороны деталями может и прибить кого ненароком. Феликс тычет локтем в бок и пакостно хихикает:       — Ну хоть шлем примерь. Тебе пойдёт!       Форменный идиот!       Хёнджин хочет зарычать, но боится, что вывалятся фильтры из носа. Да, он максимально подготовился к этой встрече — проведённые в отеле полчаса были использованы с каким-то запредельным КПД. А Феликс выглядит так, будто только брызнул в лицо холодной водой и натянул олимпийку поверх свежей футболки. Но ему идёт такая расхлябанность.       Владелец точки выкатывает откуда-то из подсобки нечто, отдалённо напоминающее ту рухлядь, на которой Хёнджин рассекал в лихие пятнадцать. Старая Хонда озорно бренчит цепями и разболтанной подвеской, а дядька добродушно лыбится и обещает дать второй такой же на всю ночь без надбавки к цене. И даже за полчаса подшаманит и заправит оба, если подождут.       Феликс стреляет глазами от затёртого пластика шлема в руке к допотопному байку, что дожидается вердикта. Ладно, не гоночный Файрблейд, конечно, но тоже сгодится. Хёнджин уже лезет за портмоне в нагрудный карман лёгкой кожаной куртки, но Феликс успевает шлёпнуть его по пальцам и оттеснить, пробивая себе дорогу к кассе.       Тоже мне, джентльмен нашёлся.

***

      Район Хондэ — короткие узкие улицы, огни витрин и неон вывесок, музыка из-за каждого угла и толпы зевак, что снуют вдоль проезжей части. Когда-то Хёнджин гонял здесь на своём первом байке, он отжал его у соседа, выиграл в споре и истратил на его корявую доработку все карманные деньги. Отец грозился убить или сдать в детдом, но Хван ссал с высокой колокольни на все запреты и по ночам вышмыгивал из дома. Отгонял мотоцикл на безопасное расстояние и только там, вдали от дома, заводил мотор. Тарахтела эта вязанка запчастей как смертельно раненная зверюга, а ездила… ну, ехала и на том спасибо.       Вот примерно как и сейчас. Хёнджину кажется чудом, что они вообще доезжают до нужного места. Феликс почему-то бестолково радуется и лыбится в распахнутый шлем на каждом светофоре. Нахера им вообще шлемы, совершенно не ясно. Больше сотки разогнаться ещё не удалось ни на одном участке пути. Но выходец элитной мотошколы помешан на безопасности и в первую очередь хвановой: проверка фиксации шлема сопровождалась сбивчивым Я не смогу победить действующего чемпиона, если ты свернёшь себе шею и лёгким рдеющим румянцем на щеках.       Они съезжают с центральной магистрали во дворы, Феликс притормаживает у какой-то закусочной — оттуда доносится запах жареного риса и гомон голосов. Двухполосная улица совершенно пуста, вокруг задники домов, что выходят фасадом на главную улицу, мусорные баки у чёрных входов магазинов и кабаков, велопарковка. И ни одной живой души в обозримых четырёхстах метрах.       Феликс поднимает стекло и подмигивает, вскидывает вверх руку — показывает пальцами букву V. Два перекрёстка, почти гоночная четверть мили. Хёнджин согласно кивает и начинает отсчёт. Левая на сцеплении, правая вверх — большой, указательный и средний как три сигнала светофора.       Три… Сердце привычно учащает свой ход под рёбрами. Хёнджин выжимает сцепление.       Два… Кровь стучит в висках, а мотор тарахтит барахтающимся на привязи животным.       Один… Правая выкручивает газ. И…       И они почти ползут, по ощущениям. Разгон до сотки занимает половину квартала. Хёнджин пытается что-то выжать из арендованной железки, та сопротивляется и надсадно визжит. Из окна двухэтажного домишки слева успевает вылезти бабка и облаять их матом. Хёнджину кажется, что он разбирает что-то вроде Уёбки и ржач Феликса. Но второе — скорее фантомное и исключительно в его ушах.       К назначенному финишу они подъезжают одновременно и оттормаживаются в попытках не вгрохать своих красно-белых со следами ржавчины монстров в забор парковой зоны. Внутри вместо азарта и экстаза какое-то притуплённое разочарование. Хёнджин выравнивает байк у обочины и глушит мотор. Могло бы стать тихо, но…       Феликс со своего коня едва ли не сваливается, усаживается на брусчатку пешеходной дорожки и скидывает шлем. Его заливистый смех разносится по всему тёмному проулку и пугает белок в парке. Глаза сощурены до тонких щёлок, а в уголках поблёскивают капли слёз. И Хёнджин не понимает чужого веселья, пока Феликс не выравнивает наконец сбившееся от смеха дыхание и не задаёт риторический вопрос, глядя куда-то в беззвёздное небо над ними двумя:       — Почему в юности это казалось таким крутым? А сейчас…       — Потому что сейчас у нас банки из-под пепси под задницей, а не мотоциклы.       Хван садится рядом на бордюр. Тишина ночи не давит — давят собственные мысли, что вьются клубком в голове. Вопросы, которые он хочет задать, чешут горло и оседают налётом на дёснах. Хёнджин молчит. Феликс — молчит тоже, но думает слишком громко. Под крашенным хвостиком шуршат измышления, о чём-то личном или?       Он не успевает додумать. Ответ — капель слов по весне.       — Я помню, как приезжал сюда к дедушке. Мне было пятнадцать, и я впервые был где-то без предков. Они тогда разводились и просто слили меня на полгода к родне в Сеул.       Хёнджин всё так же молчит. Небо над головой слишком тёмное, прохлада ночи пробирается под одежду лёгким ознобом. Но почему-то ему думается, что для Феликса сейчас происходит что-то важное. И Хван не против побыть невольным свидетелем излияния чужой души.       — Мой дед ничего мне не запрещал. Мы вместе купили и пересобрали мой первый мотоцикл. Мне так нравилось гонять по району, а деду… Короче, ему не очень нравилось слушать жалобы соседей. Тогда я стал приезжать сюда. Я впервые участвовал в уличных гонках и ни разу не выиграл.       Он так мило щурит глаза, когда смеётся воспоминаниям собственных неудач. Хёнджин тоже смеётся, но больше с тоской. Они с Феликсом примерно ровесники, только Хван любил побеждать уже тогда. И в этом вся странность, потому что из них двоих он даже не альфа. Откуда столько честолюбия?       — В свою последнюю гонку здесь, в Сеуле, я был в парном заезде с каким-то выскочкой. Про него говорили, что он нелюдимый и вообще с приветом, мне стало просто любопытно. Я не видел его лица, но всю дорогу от светофора до светофора я гнался за его запахом. Я бы ехал и дальше, если бы не облава за тем перекрёстком…       — …у института Хонгик.       Хёнджин тогда вильнул и скрылся в проулках за парком. Прятал байк между великов на той парковке и только к утру вернулся домой. А на следующий день узнал от пацанов, что полиция задержала какого-то мальчишку, вроде, иностранца.       В ладони впивается мелкий сор, уши закладывает от тишины и затянувшегося молчания. Хочется что-то сказать, только есть ли смысл? Между кусочков воспоминаний всплывают незаданные вопросы, находя ответы один за другим. Хёнджину не нравится выстраиваемая логическая цепочка и ещё меньше нравится, как просачивается тонкий шлейф горького шоколада, что разносит вокруг прохладой осеннего ветра.       Феликс грустно улыбается краешком рта и даже не смотрит в его сторону:       — Дед тогда таких пиздюлей мне выдал, а потом родители забрали меня обратно и запретили даже заикаться про байки. Я с трудом убедил отца отдать меня в мотошколу. И подрабатывал после уроков в кафе, чтобы оплачивать хотя бы часть их вложений. Я люблю скорость и адреналин, люблю гонять. Но, знаешь, мне иногда кажется, что всё это такая херня. Я просто всю жизнь гонюсь за запахом своего омеги.       В носу немного пощипывает. Наверное, пора сменить фильтры. Хёнджин поджимает губы и пытается разглядеть хоть намёк на звёзды, скрытые серой дымкой. Ничего.       Так и в голове. Совсем пусто-пусто. Будто рухнул выстроенный карточный домик, где каждое почему получило своё объяснение, а Хёнджин дурак и вполне себе такой упоротый. Он не хочет видеть очевидного и вместо этого хочет просто сбежать. Сесть на мотоцикл и дать по съёбам. Он так долго от себя бегал, что это уже вошло в привычку. Её не изменить одним вот таким монологом. А Феликс слишком близко и пахнет от него слишком приятно. Настолько, что вместе с карточным домиком грозится рухнуть броня Хвана.       Нельзя говорить кому-то подобное, а потом смотреть своими огромными честными глазами и будто бы невзначай обнимать бархатом феромона за дрожащие плечи.       — Хёнджин, ты же тоже это чувствуешь? Ты чувствуешь мой запах даже через всю химозную завесу, ведь так?       — Я чувствую, что устал и мне пора в отель. Завтра ранний вылет.       Ночь вязкая и густая, как топлёный шоколад. Тело в нём будто промариновано полностью. Ноги не слушаются, еле разгибаются. Суставы скрипят несмазанными проржавевшими механизмами. Хёнджин поднимается и подходит к заваленному на бочину мотоциклу. Он снова бежит и снова от себя.       — Как скажешь.       И Феликс первый альфа, который не пытается его удержать. Он поднимается следом, надевает шлем и больше не улыбается ему в распахнутый визор. Хёнджин видит в отражении стекла небесную чернь и свою глупую-преглупую физиономию. Потому что надо быть последним идиотом, чтобы бежать от судьбы.

***

      Они вдвоём — не более, чем несмешная шутка, местечковый анекдот, мем. Байка о байкерах и другие каламбуры чемпионата Азии по мотодрэгрейсингу. В октябре на сингапурских заездах Феликс приносит Ямахе первое место и двадцать очков. Хёнджин — приносит Феликсу запоздалые извинения за тот случай в Сеуле и поздравления с победой. Побеждают его, кстати говоря, по всем фронтам: он действительно последний идиот, раз заявляется в чужой бокс после поражения в гонке. Но почему-то это кажется важным. После той ночи всё кажется важным.       Хёнджин продолжает врать себе, что это лишь «ответная вежливость». На его ложь не покупается даже редкая бородёнка на щеках Кейджу — возмущённо подрагивает колючей щетиной на пухлых щеках. Сам механик вполне ожидаемо не покупается тоже, выпаливает набор из непереводимой матерщины и финалит всё почти смиренным Сколько не бегай, природа возьмёт своё. Как глубокомысленно, но не пойти ли ему…       Своё берёт Хёнджин — восьмой этап сезона в Дубае завершается его на текущий момент рекордными шесть целых девятнадцать сотых и рекордным для них обоих абсолютнейшим игнором. Феликс не приходит его поздравлять, а Хван… почему-то ждёт. Уезжает с автодрома последним, когда уже даже стафф спортивного центра почти полностью расходится.       Он жалок.       Он настолько жалок, что к финалу, гран-при в шанхайском центре дрэг-рейсинга Чжуаджи, считанные миллиметры его волос выкрашены в цвет байка — зелёный, а Феликс… вообще никак не реагирует. Он даёт интервью какому-то спортивному обозревателю и поздравляет с наступающим Рождеством всех поклонников мотогонок, излишне широко лыбясь на камеру, когда Хёнджин проходит мимо. Шлем в руках, яркий вырвиглазно-зелёный ёжик и тупое ноющее под рёбрами Да посмотри ты уже на меня.       Феликс не смотрит. Феликс смотрит всё также в объектив фотокамеры и изредка бросает колючие взгляды в пространство трибун, а от разливающегося в воздухе запаха горького шоколада можно поправиться килограмм на пять, если вздохнуть поглубже. Изнывающей от тоски омеге хватает и этого.       Природная сущность сходит с ума — омега посылает сигналы тревоги повышением температуры как перед течкой, бесконтрольными феромоновыми выбросами и всплесками непонятной хандры. Вокруг толпы поклонников, репортёры, механики всех команд, даже массовики-затейники мотокроссеры подтянулись, чтобы развлекать народ своими выкрутасами в перерывах между дружественными заездами, а Хёнджин… господи, как же хочется спрятаться, забиться под лавку и заскулить, свернувшись в калачик и обвивая себя иллюзорным хвостом.       Весь день пилоты других команд гоняют чисто по фану. Сегодняшнее мероприятие — праздник для фанатов и спортсменов, но не для них двоих. У Кавасаки и Ямахи по четыре победы и равное количество очков в общем зачёте по итогу восьми сезонов, последний заезд — решающий. Кому уйдёт титул чемпиона и причитающиеся лавры, а кто поедет домой с утешительным призом и «большим спасибо» от спонсоров.       В боксе Кавасаки нечем дышать. Плотный воздух пропитан как бисквит сиропом — вишнёвым, а у Хёнджина закладывает пазухи от фантомной горечи шоколада. Кейджу пожёвывает усы и выплёвывает межпространственное, усталое:       — Не мастерская, блять, а кондитерская.       Настройщик поправляет пластиковые фильтры в носу и даёт отмашку о полной готовности байка. Молодые пацаны-механики натягивают почти до бровей защитные маски и под раскатистое объявление о следующем, финальном, заезде выкатывают монстра в свет прожекторов.       Вот и надо было всех мариновать до позднего вечера? Можно было помериться письками с самого утра и потом уже спокойно праздновать окончание сезона.       В предстартовой зоне жарко, как в филиале преисподней. Не смотря на начало зимы и лёгкую прохладу ночного ветра Хёнджин чувствует, как запекается под слоем защиты. На соседней полосе готовится команда Ямахи, Феликс фиксирует крепления шлема и бычится на Хвана диким, почти звериным, взглядом. В зазор визора видны налившиеся алым склеры и сведённые к переносице дуги бровей. Волной феромона могло бы припечатать к асфальту. Нутро обдаёт жаром, а шавка дёргается на коротком поводке и скалит пасть.       Его альфе плохо.       Когда там появилось неучтёночка в виде «его», додумать не успевается. Кейджу передаёт в руки Хёнджина руль и нашёптывает последние напутствия. Скорее мотоциклу, чем ему:       — Будь осторожнее.       Предстартовые огни в ночи настолько яркие, что режут сетчатку. Концентрация запаха — чужого феромона и плотной клубящейся в воздухе ярости — перебивает даже выхлопы от байков. Хван докатывает мотоцикл до нужной отметки. Ждёт. Считывает напряжение соперника и сам ответно закипает. Тройной взрыв сигнальных огней — старт, и махина под ним, утробно взрыкивая, встаёт на дыбы. Кавасаки Ниндзя срывается с места.       Сколько длятся шесть секунд?       По ощущениям Хёнджина мучительно долго. Примерно половину от жизни.       Не смотреть в зеркала! Не смотреть. Не… блять!       Феликс пробуксовывает на старте, но стремительно нагоняет. Антилаг прожигает топливо и харкается огнём на манер дракона. От рёва турбин закладывает уши. Запах жжёной резины миксуется вишней и шоколадом. Бьёт молотом по голове. Сердце — бурлящий котёл, кровь — чистая лава. Смесь адреналина и феромонов пьянит.       Тело сводит судорогами. Под ним мощь тысячи кобыл, а в башке — третья мировая и вспышки снарядов. Картинки сменяются одна за другой щелчком переключения передач.       Сеул. Ночь. Ветер в лицо. Победа и вой полицейских сирен.       Следы шин на асфальте. Аромат свободы с нотками горького шоколада и бренди. Так пахла мечта.       Так пахнет тот, кто тенью несётся рядом.       Хёнджин наваливается грудаком: укрощает брыкующегося под собой монстра — с монстром внутри он договорится позже — и выжимает из него всё до последнего. Двигатель хуярит максимальные шесть тысяч оборотов. Впереди финишная черта и табло. Впереди — заветная победа и титул.       Мечта?..       Мечта отстаёт на две сотых секунды.       Резкий сброс скоростей, табло моргает победными… да ну, бля-я-ять…       Хван Хёнджин — 6.21       Ли Феликс — 6.23       Затворы фотоаппаратов пулемётной очередью рвут ночь, от стекла визора отражаются сотни вспышек, а Феликс съезжает с трека, оставляя Хвана один на один со своей долгожданной победой.

***

      — Какого хера только что было?       Рольставни ямаховского бокса прокатываются с металлическим грохотом. Феликс — тяжёлый свод плеч и прерывистое дыхание — даже не оборачивается на его голос. Механики Ямахи, два коренастых дубины, предупредительно обступают с обеих сторон, корпусом преграждая путь к своему пилоту.       Хёнджин пыхает носом — упарывается вязким запахом — и ответно пытается в обход завесы блокаторов выпустить свой.       Я здесь, и я злюсь! Мне нужны объяснения. Посмотри на меня!       Феликс не смотрит. Голос — не смазанные подшипники направляющих, скрежещет по барабанным перепонкам злобой. На кого он так агрится? На Хвана или…       — Поздравляю, ты заслуженно выиграл!       Ложь!       Хёнджин не победил его — Феликс проиграл себе. А Хёнджин всего лишь пришёл первым, показав чужой результат. Время, которое Золушка Ямахи стабильно демонстрировал весь сезон, все ёбанных восемь месяцев! И именно сегодня он лажанул. Будто специально, швырнул победу как кость дворняге. Только он забыл, с кем гоняет — Хван не дворовая псина.       Резкий шаг вперёд, короткий рык дерёт горло. В предплечья впиваются крепкие мозолистые ладони — его удерживают лишь на долю секунды. Феликс оборачивается молниеносно. Семафорит багровыми склерами глаз. Налитый кровью взгляд и оскал хищника, заострившиеся резцы впиваются в нижнюю. По бетонному полу бокса стелется вкрадчивое низкое рычание:       — Не трогать!       Команда Ямахи ретируется быстрее, чем Хёнджин пробирался сюда через толпу репортёров и других участников с их распростёртыми поздравительными объятиями. Ему нужны объяснения! А Феликс раздувает крылья носа и прожигает огнеупорную защиту экипировки прицелом огромных зрачков. Но продолжает молчать. Только смотрит.       Смотрит-смотрит-смотрит…       Хёнджин под его взглядом плавится. Внутренняя омега хочет осесть в ногах и послушно мести пол хвостом, готовая выполнить любую команду. Хван открывает рот быстрее, чем услышит «на место»:       — Ты специально поддался?       — Нет. Я не справился… на старте…       Слова — шорох асфальта под протектором шин. Устало. На выдохе. Феликс сжимает руки в кулаки, лицо вот-вот трещинами пойдёт. Тихие объяснения, как и весь самоконтроль, стоят ему титанических усилий. Хёнджин не смертник, но делает ещё пару шагов вперёд. Зачем? Он и сам себе ответить не может. Просто надо!       Физически надо быть ближе, чувствовать как парит от разгорячённого тела — комбинезон болтается расстёгнутым на поясе, серый хлопок футболки отсырел и второй кожей обтягивает грудные и плечи. Хочется коснуться руками. Ткнуться кончиком носа под плотно стиснутую челюсть.       Хёнджин завороженно наблюдает за тем, как под блестящей от испарины кожей бьётся вена. Как подскакивает острый кадык, когда Феликс смачивает рот слюной и сглатывает. Он старается не дышать носом, но это не помогает. Этим запахом пропитано здесь всё до последнего винта, на который посажены тормозные диски.       Феликс разминает шею и хрустит костяшками кистей, они режут натянутую пергаментом белёсую кожу. Вряд ли Хёнджина собираются бить, но собственные руки замирают в сантиметрах от чужих плеч. Слова Феликса в противовес жестам звучат отстранённо и даже мягко. Завёрнутые в полотенце булыжники:       — Не надо. Прекрати, если не хочешь пожалеть позже. От тебя так пахнет, что я… — ему больно физически и Хван не хочет, но он это чувствует всем собой. — Пожалуйста, Хёнджин. Выйди, иначе я… не смогу остановиться.       Жадное оголодавшее клацанье зубов у самого уха. Хёнджин откликается сорвавшимся с губ стоном и сам же себя пугается, отшатывается от испуга и жмурит глаза.       Феликс близко. Слишком близко…       От него фонит — вязкий концентрированный запах и жар, будто кто-то решил устроить фондю из какао-бобов чистяком, пробивают блокаду подавителей. А Хван тупеет настолько, что единственное желание — расправить лёгкие, напитать их этим густым ароматом, позволить своему феромону раскрыться и расцвести, сливаясь с запахом… альфы на грани гона.       — Прости, я…       Хёнджин запоздало догоняет размякшим мозгом и пятится спиной к выходу из бокса. Внутри всё буквально орёт — останься, помоги. Ты можешь.       Он правда может. Более того — он хочет, но лопатки упираются в металл рольставень. А Феликс удерживает себя на месте какой-то нереальной силой воли.       — Когда подружишься со своим зверем без пилюль, приходи на трек, погоняем. А пока… иди принимай поздравления. Ты заслужил!       Хван зачем-то кивает и тянется к задвижке двери, Феликса хватает на маленькую улыбку самыми краешками искусанных губ:       — И, кстати, терпеть не могу зелёный.       Хёнджин машинально цокает языком и закатывает глаза почти до Сеула. Скрывается в распахнутых воротах и слышит вслед за спиной хриплый смех. Как хруст вереска под ногами, но внутри становится отчего-то спокойнее.       Пф! Надо было так и сказать сразу, чтоб красился в розовый. Почему его альфа такой глупый?

***

      Не надо быть дохера умным, чтобы выяснить, где и в какие дни катает — кстати говоря, исключительно ради забавы — основной пилот Ямахи. Домашний трек при заводе больше напоминает футбольное поле и предназначен исключительно для тест-драйвов новых моделей мотоциклов после сборки. Так Хёнджину показали гугл-карты и объяснил какой-то новый дружок Кейджу, который Расслабься, нормальный пацан, он даже тоже кореец.       Что значит это «даже тоже» вкупе с многозначительно приподнятыми густыми бровями, Хван решил не выяснять. В личную жизнь своих коллег он предпочитает не вмешиваться. Тем более, что руководство хочет заявить его на чемпионат мира в следующем году, а значит впереди его ждёт новая дрим-тим мировой сборной Кавасаки и переезд в Испанию на основную гоночную базу.       Азиатский этап его спортивной карьеры можно считать пройденным. И, возможно, это его последний шанс увидеться с Феликсом. Новичков и вторых по Азии не отправляют на кубок мира, а Хёнджин…       Хёнджин зачем-то красит волосы в розовый — тут тоже не надо быть особо одарённым, чтобы пшикать туда-сюда из баллончика — и в свои последние японские каникулы едет в небольшой городок на побережье Тихого океана.       Зимний ветер обжигает солью лицо, гонит с залива свинцовые тучи. На парковке у бывшего стадиона всего одна тачка — спортивный Ниссан низкой посадки с вырвиглазным рисунком по кузову. Кто-то явно фанат аниме, причём не самого приличного содержания. Это что, тентакли на левом крыле?       В будке охранника — божий одуванчик. Облако седых волос, газета колышется от храпа перед сморщенной как изюм физиономией. На столе в потрескавшейся чашке остывает кофе, как лучшая антиреклама рассыпного нескафе. Дедок в подтверждение причмокивает во сне ртом под густыми усами.       Турникеты с ридерами. Пропускная система входа. Но моральная дилемма — разбудить старика и объяснять отсутствие пропуска или испытать длину своих ног — оканчивается в пользу азарта и риска, а металлические плахи едва не прихватывают за задницу. Спасибо, дырок в этих джинсах и без того хватает. И каждая, между прочим, дизайнерская!       Феликса найти не тяжело — по звуку мотора.       Хёнджин пробирается по коридору под трибунами. Вероятнее всего, когда-то здесь проводили футбольные матчи или соревнования по лёгкой атлетике. Теперь же то, что служило беговыми дорожками, залито асфальтом, а вместо поля по центру — хитровыебанные конструкции из глины, песка и прочего шлака. Состояние, конечно, оставляет желать лучшего, но и Ямаха давно уже не лидер в трюках на двух колёсах.       Лёгкий кроссовый байк приятно урчит двигателем, Хёнджин поднимается на пару рядов выше и наблюдает, как Феликс укладывает мотоцикл на левый бок, огибая поле по дуге. Снова выравнивает на небольшом участке прямой с противоположной от Хвана стороны. Набирает скорость перед следующим поворотом — показушник — и тут же сбрасывает, оттормаживаясь за несколько метров до него.       В визоре мелькает без пяти минут удивлённый взгляд. Хёнджин спускается и останавливается у ограждений. На Феликсе простой тренировочный комбинезон с защитой, и мягкая полуулыбка появляется — расцветает — когда он стягивает с себя шлем. Пучок привычно топорщится во все стороны и норовит рассыпаться серебром прядей по плечам.       Феликс очень красивый. Настолько красивый, что становится грустно.       — Я тебя ждал.       Веснушки на щеках смещаются, меняя координаты — Феликс растягивает губы от уха до уха. Будто и правда ждал. От него пахнет шоколадом с тёплой ноткой бренди, протёртой кожей снаряги и потом. Хёнджин не смог бы ответить, какой из этих запахов ему нравится больше: глупая омега ведётся на шоколад, не многим умнее Хван — на соль пота и флёр гари покрышек.       Асфальт расчерчен узором полос — следами торможения, и Хван понимает: возможно, и правда ждал.       — Если бы ты уточнил время, назвал мне адрес и заказал пропуск, получилось бы быстрее.       — А как же дух охоты? — Феликс смеётся и подходит ближе. Заискивающий взгляд из-под растрёпанной чёлки и шёпот, что остаётся тайной у хвановых подошв — К тому же, я послал к твоему механику своего… помощника. И раз ты здесь, значит, со своим поручением он справился.       Хёнджин присаживается на корточки, ухватываясь ладонями за металлические прутья. В кожу врезается острыми краями облупившаяся краска, нос просовывается между третьей и второй рейкой, почти утыкаясь в высветленную макушку:       — Ты должен ему доплатить, парню пришлось охмурять Кейджу, а он невыносим когда голодный или устал. То есть почти всегда.       Феликс приподнимается на носочки и шумно затягивается запахом у ворота куртки. Ещё немного, и Хёнджин мог бы почувствовать тепло чужого носа щекой. Но Феликс также незаметно отстраняется и глядит на него чуть охмелевшим взглядом:       — Всё-таки вишня. И… — большие потрескавшиеся губы замирают чуть приоткрытыми, пока расширенные зрачки пристально изучают лицо, словно запоминая. — Розовый тебе больше идёт.       Вполне вероятно, что от смущения у Хёнджина щёки вот-вот сравняются цветом с бритой башкой. Потому что Феликс разглядывает его, как произведение искусства в какой-нибудь именитой французской галерее. Сердце подскакивает к горлу, а по телу рябью проходит мелкая дрожь. И ладони потеют — соскальзывают с металла перил.       Хван впервые за много лет без блокаторов и подавителей. Собственный организм начинает потихоньку сбоить, выдавая его состояние с потрохами. Предгрозовой ветер разносит над стадионом сочный сладкий аромат. Феликс прикрывает ненадолго веки и бубнит совершенно глупое. Честное:       — До ягод у вишни красивые розовые цветы. — он распахивает глаза, в них отражается пасмурное небо и ярко-розовое пятнышко на чёрной глади зрачка. — Ты красивый, Хёнджин.       Ответить он не успевает, потому что Феликс уже направляется куда-то в сторону того длинного тоннеля-коридора и командует по пути:       — Пошли, подберём тебе экипу и байк!       Меньше всего Хёнджина сейчас волнуют байки. Почему-то страсть как хочется целоваться…       С Феликсом.

***

      Но!       Они действительно говорят о байках.       Они выбирают байки — Хёнджину достаётся старая Ямаха R1 в комплектации для супермото.       Они гоняют на этих чёртовых байках.       И никаких поцелуев, потому что Феликс, оказывается, ещё более упоротый по части гонок, чем Хван. И это заводит и расстраивает одновременно.       У Хёнджина последние дни в Японии, а ему фиксируют застёжки шлема и проверяют посадку комбеза. Если это лишний повод полапать его за талию, то Хван готов и без всей этой снаряги подставить бока под феликсовы ладошки. А когда он так близко и дышит рвано в стык ворота и шлема — как будто уже хочется подставить не только бока…       Но Феликс натягивает собственный шлем, глубоко вздохнув напоследок, довольной кошкой щурит хитрость взгляда и захлопывает визор. Двигатель заводится с полтычка, режет тишину серого дня резким набором оборотов. Феликс вскидывает три пальца вверх — показывает количество кругов и стартует первым, не оставляя Хёнджину выбора.       Езда по кайме стадиона больше напоминает танец. И это правда весело, когда не для соревнований, а так… просто, вдвоём, для души. Хёнджина догоняют, дают возможность уйти вперёд, снова обгоняют и снова ждут, чтобы закончить энный круг вместе. Их давно уже больше чем три, или Хван просто сбился со счёта, но в какой-то момент он ощущает, что ведётся.       Хёнджин вырывается вперёд, легко уводит мотоцикл в вираж, прижимая бочиной в горизонталь асфальта. Подыгрывает — притормаживает после поворота, дожидаясь Феликса. И наблюдает, как горделиво расправляются чужие плечи, когда альфа с двухсекундной форой уделывает Хвана на прямом куске, длиной лишь четверть от четверти мили.       Впервые это не азарт и не гонка. Это как вальсировать, но на легковесном скоростном байке. Вместо паркета несколько асфальтированных полос, танцевальный зал — пустые трибуны стадиона, и низкое хмурое небо над головами. Его партнёр не во фраке, но Хёнджин всё равно не может отвести глаз, когда Феликс проносится мимо, обтянутый чёрной кожей комбинезона — лёгкий, быстрый и грациозный.       За ним остаются росчерки следов шин по асфальту на поворотах и шоколадно-коньячный шлейф. Кажется, Хван уже пьяный. И немного… мокрый.       Возможно, от него слишком сильно фонит, потому что после следующего поворота Феликс сбрасывает скорость почти в ноль и машет рукой парковаться. Хёнджин послушно следует его указаниям, останавливается с тихим скрипом резины и ждёт. Сердце колотится в груди как заведённое, а ведь это даже не гран-при сезона. Просто Феликс снимает шлем — резинка соскальзывает с волос… и в тусклом сером свете это настолько красиво, что Хван давится слюной, когда широкого свода плеч будто пепел касаются кончики прядей.       Вот сейчас он абсолютно точно потёк.       — Предлагаю вернуть мотоциклы на место, переодеться и пообедать. Ты голодный?       — Да.       И это совершенно точно не про еду.       Собственный голос прокатывается низким рычанием по гортани, а Феликс заводится быстрее той Ямахи, сидение которой Хёнджин вот-вот зальёт. Его зрачки моментально вытесняют радужку, лихорадочно взблескивают. Лицо разрезает плотоядный оскал — удлиняющиеся клыки царапают потрескавшуюся нижнюю, уголки губ подрагивают и почти цепляются за уши. В ноздри бьёт концентрат — густой и терпкий. Запах животной жажды.       Омега радостно повизгивает — подначивает соскочить с байка и толкать его в бокс между трибун практически бегом. Хван едва справляется с собой, натягивая метафорический поводок, потому что Феликс за его спиной прячет сбившееся дыхание в хриплых смешках.       Господи, как он вообще уживается со своим зверем без фармацевтической поддержки? Хёнджин второй день без таблеток и уже готов ёбнуться.

***

      Тесная раздевалка — наследие давно забытой футбольной эпохи — полнится запахами феромонов, пота и затхлой отсыревшей пыли. Хван стаскивает с себя комбез по пояс, мешкает — не знает, насколько нормально снять майку, когда Феликс стоит у соседнего шкафчика и преспокойненько раздевается. И делает вид, что вообще ничего не происходит. Спрашивает куда-то в пространство металлической коробки перед своим носом:       — Я так понимаю, полотенце ты не брал с собой?       Хёнджин не взял с собой ни полотенце, ни сменную одежду, ни здравый смысл. Его рассудок там же и лежит, между трусами и носками на полке шкафа, пока он (отчего-то немного озлобленный и — очень много — заведённый) грохочет дверцей ящика и вперивается в Феликса горящим взглядом.       В ответ награждается коротким О! и дыркой от бублика из приоткрытых потрескавшихся губ. Феликс быстро хлопает ресницами и мучительно медленно — он, сука, издевается! — протягивает руку, чтобы коснуться кончиками пальцев прилипшей к грудине майки. Хёнджина будто током прошибает. Он себя вообще не контролирует — напирает, давит феромоном и корпусом, вынуждает Феликса отступить и прижаться лопатками к металлу.       Псина, сидевшая последние семь лет в медикаментозной конуре, грызёт иллюзорную цепь, а Хван… он теряется. На него смотрят с таким нескрываемым желанием, за которым сквозит намёк на растерянность, а поверх всего этого — будто соусом полито — нужда? принятие? любовь?..       Феликс разлепляет пересохшие губы и шелестит вкрадчивое, до чёртиков ласковое:       — Джинни, можно мне тебя поце…       Омега скалит крошечные клыки и демонстративно рычит на своего альфу:       — Где же твоя хвалёная уверенность? «Можно» было в прошлый раз. Сейчас — нужно!       У Феликса в башке будто тумблер переключается. Режим ебливой псины успешно активирован. Хёнджина хватают за грудки, разворачивают на сто восемьдесят и впечатывают спиной в ряд шкафчиков — и это не больно, это ровно так, как и должно быть! Лицо Феликса в миллиметрах, его рваное горячее дыхание оседает влажной плёнкой на щеке. Он низко шепчет, задевая губами ухо, а Хван разваливается на части и как последняя сука течёт:       — Наконец-то. Молодец! Хороший мальчик.       Его целуют — с напором, мокро, жадно и требовательно, но не в полную мощь. Мало. Хёнджин кусает губы Феликса, омега за рёбрами метёт хвостом. Ему нужен весь Феликс! Он заслужил!       И Феликс откликается. Покрывает феромоном, сминает бока до рези и оголодало грызёт его рот. Это должно быть так противно, что дайте-ка ещё! Хёнджин лезет языком между его губ и пальцами в волосы, прижимает к себе, сам льнёт корпусом. Бёдрами. Всем собой. Феликс горячий и рычит как турбина. И так фантастически лапает его за рёбра, вдавливая в себя. Хван стонет, взрыкивает в промежутках и пыхает носом в чужую щёку. Словно все веснушки с кожи снюхать пытается.       Хёнджин не торчок, но с Феликсом ощущает себя под кайфом. Его запах, вкус его губ, горячность крепкого тела, что припечатывает к чёртовым шкафчикам. В задницу упирается ручка нижнего, Хван елозит и закидывает ногу на узкие бёдра. И Феликс подхватывает его, сжимает ладонью под жопой и глухо смеётся в распахнутый рот.       — Как же долго ты сдерживался…       Точно издевается!       Собственные зубы прикусывают чужой язык — Феликс не сопротивляется. Даёт себя кусать, царапать, в ответ вырывает к хуям молнию на экипе. Мокрый комбинезон ползёт по ногам Хёнджина, волоски на бёдрах ерошит теплом дыхания. Феликс, сам едва выпутавшись из многослойной снаряги, стаскивает с него одежду и чертыхается в попытках разуть. Хван только впивается пальцами в напряжение плеч и тихонечко скулит, когда Феликс дышит в сантиметрах от его стояка.       Будто специально возится. Потому что кончик носа дразнит оголённые участки кожи у кромки трусов, поднимаясь выше, а зубы клацают, поддевая резинку. И это только игра — тугой щелчок по животу, Феликс взыркивает снизу вверх и лыбится шало и пьяно. Вытаскивает ноги Хёнджина из ботинок, у самого язык заплетается и пальцы дрожат, но он всё же вываливает очередную правду:       — Хочу тебя вылизать. Десять лет об этом мечтал.       — Как же долго ты сдерживался.       Хван по-сучьи усмехается и уже разводит в стороны ноги, не спутанные больше лишней одеждой. На нём мокрые от смазки хипсы, носки и липнущая к коже сырая майка, а Феликс всё равно смотрит на него как на божество. Сидит в ногах послушной собакой и трётся щекой о бедро. И выглядит при этом самым счастливым существом на планете.       — Не здесь. Здесь холодно.

***

      В душевой не намного теплее.       Вода еле капает с древней лейки, мочит голые плечи и спину. Хёнджин изгибается, подставляет себя под поцелуи. Альфа пахнет как пиздец в шоколадной глазури и ведёт себя соответствующе — дразнится вереницей засосов на шее, распаляет лёгкими укусами по направляющим ключиц, щекочет грудь горячими мокрыми мазками языка.       Внутри затягиваются пружины, сжимаются — напряжение в каждой мышце. Феликс опускается ниже, выцеловывает русла вен вдоль косых и останавливается у родинки слева. Хван готов рухнуть, когда чужие ладони оглаживают низ живота и прихватывают за бедренные косточки. Феликс оставляет жар дыхания и островки мурашек на коже, а после требовательно разворачивает:       — Упрись руками и разведи ноги пошире. Пожалуйста.       Вот же какой джентльмен!       Хёнджин слушается, огрызаться нет никакого желания, потому что Феликс так глупо ахает при виде его задницы и как последняя кобелина сминает руками его булки и утыкается носом между.       Кажется, он что-то бубнит. Кажется, это что-то — прости. Хван уже не слышит. Напор воды вдруг становится сильнее, а скомканный бубнёж Феликса теряется между разводимых в стороны ягодиц.       Он бодается носом под копчик и тянет природный запах — его руки начинают дрожать, пальцы остервенело впиваются в мякоть. Феликс так звучно глотает слюну, что Хёнджина инстинктивно прогибает в пояснице — в башке будто запускается заложенный базовыми настройками алгоритм. Потому что ровно в следующее мгновение горячий язык проходится плашмя по всей промежности.       Непроизвольное сокращение мышц, хруст позвонков — Хвана выгибает ещё сильнее, и он чувствует, как из него выходит смазка. Пружины внутри сжимаются всё туже, а Феликс слизывает каждую каплю своим горячим языком. По ощущениям подпекает даже ступни, настолько становится жарко.       Вода лупцует по сведённым лопаткам, Хёнджин по-блядски отклячивает задницу — напрашивается. Альфа продолжает баюкать его в коконе своего густого вязкого феромона и вылизывать сочащуюся дырку. И… блять, как же это потрясающе.       Ногти скребут стыки кафельных плиток, горло перехватывает спазмом — хочется стонать, кричать и чтобы Феликс никогда не останавливался. Он так сильно сжимает под полушариями, раскрывая Хёнджина полностью, обводит кромку входа языком и толкается внутрь.       И альфа рычит. Рычит при этом как ненасытное животное. Феликс его будто сожрать готовится. Лижется, вбивается языком глубже, растягивает края пальцами. Чмокает губами и хлюпает собственной слюной и хвановой смазкой. Хёнджин дуреет и боится рухнуть на пол; колени дрожат, всё тело мурашит — кожа искрит, зудит и словно вот-вот вспыхнет.       Ему хорошо и так плохо одновременно, что остаётся только хныкать и не своим голосом вымаливать:       — Ещё… глубже… пожалуйста!       Хван всхлипывает, подаётся назад бёдрами — Феликс держит мёртвой хваткой, ввинчивается языком и добавляет пальцы. А Хёнджин уже раскрытый, ему и этого мало. Ему нужно…       — Феликс! Блять!       Он что совсем не понимает? Его омега сейчас завоет, если не будет заполнен под завязку. Короткий спазм, мышцы выталкивают пахучую смазку наружу. Феликс похабно причмокивает и сглатывает. Кобель! И вставляет три пальца разом.       Хёнджин цепляется за тонкую трубу душа и остатки вменяемости. Он сипит что-то и сжимается на коротких пальцах альфы. Эластичные стенки растягиваются, позволяя Феликсу двигаться, пока его рот не занят, а мозг, видимо, ещё окончательно не поплыл, раз способен запустить речевой аппарат и выдать очередную пошлость:       — Какой жадный у меня омега, оказывается.       — Попизди ещё…       Хёнджин толкает задницу назад — ему мало. Ему нужно всё! Его альфа дурак, раз ещё не понял — для Хван Хёнджина не существует полумер.       Феликс оставляет следы зубов на мякоти ягодиц, впивается наверняка до кровоподтёков. Это не больно — это в самый раз. Мог бы и посильнее, если честно. Хван уже балансирует на грани, в нём скользят три пальца, растягивая и едва добивая до нужной точки. По позвоночнику течёт электричество, между лопаток — еле тёплая вода из душевой лейки. Ноги сводит как от долгой езды на байке, а из всех желаний остаётся одно: объезжать своего альфу!       Потребность на уровне дышать, и пальцами Феликс не отделается. Поцелуи-укусы поднимаются выше по спине. Указательный, средний и безымянный легко выскальзывают — Хёнджин в ответ натурально воет. Тоска по ощущению заполненности отражается эхом от обшарпанного кафеля стен. В голове уже коротит, когда Феликс разворачивает его и смотрит прямо, не моргая.       И в его глазах такое мракобесие — там полыхает огонь и извергается лава, поглотившая собой Помпею. Таким взглядом сжигают деревни и сёла, уничтожают земли и оставляют после себя выжженное пепелище. Хван готов гореть дотла. Феликс рычит сквозь стиснутые зубы:       — Останови меня.       Да вот уж хуй!       Хёнджин врезается в его рот поцелуем и это засчитывается за ответ.       Феликс подхватывает под бёдра, вдавливает хребтиной в перегородку между душевых справа и тычется налитым членом в промежность. Хван цепляется крепче за его плечи и чуть оседает в сильных руках, обвивает ногами за талию. Чувствует, как крупная головка толкается в растянутый вход.       Высокий вскрик рикошетит о стены, разбивается вдребезги и осыпается каплями воды к ногам его альфы. Хёнджин принимает его в себя полностью, сходит с ума, притирается к пылающей горячей грудине и протяжно скулит в сгиб шеи. Феликс толкается глубже, рычит в ухо, цепляет зубами мочку, клацает хищно. И снова толкается. И снова… снова…       Тело распадается на части, собирается по новой — слишком правильно. Идеально. Почти…       Глубокие резкие толчки, мокрые шлепки голой кожи — до искр из глаз, до желания сдохнуть. До того, что мозг вырубается. Под пальцами влажный волос — Хван оттягивает, а Феликс слушается. Вдалбливается в него и подставляет шею. От него несёт горечью шоколада, потом, желанием — нуждой — и победой.       Нос выводит прямую ярёмной вены, кончик утыкается в местечко на заднике шеи. Дёсны горят, ноют и чешутся. Ещё один хлёсткий толчок. Чистейший ток коротит меж позвонков. Собственные зубы самовольно смыкаются, пронзая кожу. Привкус железа и топлёного шоколада наполняют носоглотку, а альфа внутри него замирает. Феликса пробивает крупной дрожью, пока омега оставляет на нём своё клеймо.       Мгновение — вечность.       Стоит Хёнджину отстраниться, толчки усиливаются. Темп нарастает, рвётся, сбивается. Его ебут как в последний раз. Жёстко, натягивая на себя, впиваясь ногтями в кожу.       Феликс рычит и трахает его на весу, роет носом у зашейка и, глупый, никак не может решиться. Хёнджин сжимает его член внутри. Ему так хочется, ему нужно… там псина за рёбрами уже вся извелась и скулит, ненормальная. Хёнджин лишь ей вторит:       — Пожалуйста… Феликс… пожалуйста…       Разрядка близка, щекочет тремором кончики пальцев и лижет пламенем нутро. Феликс вбивается короткими поступательными и накрывает губами брачную железу.       Размашистый толчок. Клыки царапают кожу. Ещё один — тело пронзает сладкая боль. Феликс метит его, вгрызаясь в шею, а Хёнджин… рассыпается частицами себя в его руках, кончает и сжимается на нём. И выстанывает имя своего альфы, как мантру.       Феликс!       Феликс.       Феликс…       Внутри становится горячо, во всём теле лёгкость — альфа дрожит и заполняет его своей спермой. Обволакивает феромоном снаружи и оставляет засос поверх свежей метки.       Хёнджин чувствует себя разбитым, живым и счастливым.       И впервые за всю жизнь — целым.

***

      Феликс едва успевает выйти из него и подхватить за талию прежде, чем у Хёнджина отказывают трясущиеся ноги, подгибаясь двумя соломинками под весом собственного тела. Оказывается, напор воды в этом треклятом кране, как и температура, вполне себе даже регулируются. Феликс мылит его своим гелем для душа, обыкновенным — без вкуса и запаха. Смывает разводы розового с волос, нашёптывает при этом какую-то чушь, мол так даже лучше, цвет немного нежнее. Хвану, если честно, всё до звезды!       Он послушно опирается плечом на стенку, пока Феликс вытирает сначала его, потом себя. И кутает Хёнджина в сырое полотенце. На разговоры решительно нет сил, все они уходят на то, чтобы поддерживать вертикальное положение в пространстве. Собственная одежда напяливается на него вкривь и вкось подрагивающими руками Феликса, но зато с заботой. С почти даже не сварливым воркованьем про дырки на штанах и что вообще-то на улице холодно.       То, что на улице действительно холодно, Хван замечает, лишь когда они выходят наружу. Тоннель коридора кажется каким-то бесконечным, но Феликс поддерживает его за талию и ведёт до парковки. Мозг — фруктово-ягодное желе — в упор отказывается воспринимать информацию. Вопросы из разряда что будет дальше? всплывают бликами прожекторов в лужах (когда успел пройти дождь?) и игнорируются с каждым следующим шагом. Хёнджин путается в заплетающихся ногах, а способность соображать возвращается в момент, когда перед ними маячат турникеты.       Старик-охранник хмурит брови и машет перед лицом пластиковой карточкой:       — А чего пропуск-то не взял?       Удивлённый взгляд Феликса, неловкий смех. И до Хвана наконец-то доходит: альфа его действительно ждал, он всё это заранее спланировал! Мысль обрывается противным протяжным писком — дед пиликает магнитной картой, выпуская их обоих (кое-кто на своих двоих пока не ходок) и бросает вдогонку:       — А кто там кричал?       Уши мгновенно вспыхивают олимпийскими факелами. Страх быть пойманным с поличным парализует и без того недееспособные конечности. Но Феликс прижимает его к себе, отмахивается от старика и шепчет в ухо Не парься, он — бета.       Хёнджин и не парится. Он растекается вишнёвой лужей в ковше переднего сидения спорткара, позволяя Феликсу пристегнуть ремнём безопасности его разморённое после оргазма тело и увезти к себе.

***

      В сознание он приходит среди ночи — лопатки припекает горяченная грудь альфы, талию опоясывает его рука, кончик чужого носа тычется в свежую метку и пыхтит как раскочегаренный паровоз. Хёнджин касается шеи пальцами и в голове вспыхивают кадрами воспоминания.       Блять!       Его реально пометили!       Он почти подскакивает и пружинит задницей об упругость матраса. За спиной Феликс перепугано чертыхается, возится под одеялом, шуршит сбитой простынёй. Щёлкает чем-то. Мягкий жёлтый наполняет пространство спальни тёплым светом — Хёнджин промаргивается, пытаясь сообразить, что из всех его «воспоминаний» чисто теоретически может являться сном.       Таким, знаете, как лихорадка при температуре под сорок.       Поясница ноет, между булок саднит, а шею будто калёной кочергой прижгли. Метка пульсирует и чешется. Но напрягает даже не это. Напрягает то, что Феликс глядит на него расфокусировано ото сна и немного встревоженно. Участливо касается пальцами бедра:       — Ты как?       Чёрт! Хван голый, выебанный и помеченный. Как он? Очевидно, не в лучшей своей форме! А у Феликса… у него спросонья такой низкий хриплый голос, что единственное, чем полнится глупая бритая башка Хёнджина — фантазиями о том… о… сука, как же хочется повторить, вот только…       Осознание широкомасштабности собственного проёба обрушивается бетонной плитой на плечи. Внутренняя омега ликует, пока Хван оседает под обломками разбитой личности и неподъёмным бременем маячащего на горизонте выбора. Он весь ссутуливается и хочет спрятаться. Сбежать. От кого хоть? От себя?       Какой же он идиот!       Метка на шее зудит, омега под рёбрами сворачивается клубком и скулит побитой дворнягой (её человек — имбецил, не повезло ей), а Феликс… Феликс выпрямляется, усаживается в постели, и притягивает его к себе. Тепло объятий ласкает плечи, короткие пальцы поглаживают розовые волоски у виска.       Как цветы вишни…       — Джинни, что случилось?       Ласково до рези в межреберье. В носу щекочет, между ресниц мокро и горячо — Хван всхлипывает. Феликс слишком хороший. А Хёнджин… он не умеет выбирать правильно и просто не может взять и разбить ему сердце. Снова. Явно не после всего, что было. Чёртовы таблетки и чёртова омежья сущность!       — Я… прости меня…       — Ты переживаешь, что мы теперь не скоро увидимся?       Мягкость улыбки, во взгляде теплоты столько, что согреться можно и без одеяла. Феликс трётся кончиком носа о короткие волосы на макушке и убаюкивает вкрадчивостью тембра.       — Не волнуйся, я буду приезжать к тебе в Испанию между этапами сезона, а когда стану чемпионом Азии, меня переведут в мировую сборную, на базу в Италии. А там, знаешь, ну… Испания, Италия…       Хёнджин завороженно слушает слова альфы, и пазл, который казался уже готовой собранной картинкой тогда, в Сеуле, обрастает всё новыми и новыми деталями. Из формата А4 это превращается в целое полотнище с запутанной паутиной схем и нитей, что ведут в одну точку. Туда, где его проблема выбора между карьерой и… он пока не придумал, как это вот всё между ними назвать… короче, туда, где это вообще не проблема и даже не его.       — …это же Европа, там всё почти как через дорогу, да?       Слёзы как-то сами собой пересыхают, внутри ширится чувство глобального — просто-таки фундаментального — наебалова. Его обвели вокруг пальца как щенка! Грудину аж распирает, будто кто-то подал топливо, впрыснул закись азота и по приколу чиркнул спичкой. На финальном Да? Хван взрывается.       — Ты!.. — указательный тычет до боли в солнечное сплетение, Феликс примирительно вскидывает вверх раскрытые ладони. — Ты всё это спланировал! За моей спиной!       — Конечно. У меня всегда есть план. — просто, вот так. На, держи! Как ни в чём ни бывало. Только уголки покоцанных губ подрагивают по направлению к ушам. — Ты разве ещё не понял, я за тобой готов отправиться хоть в преисподнюю…       — Там тебе и место! Демон!       Хёнджин отбивается. Правда. Больше похоже на то, что просто постукивает по грудным, когда его прижимают мордой к этой распалённой печке и прикрывают краешком одеяла от въедливого света ночника, но он ещё барахтается. Должен же он отстоять своё право выбора. Или что он там отстаивал? Феликс выпускает тёплые волны убаюкивающего феромона и покачивает его в своих объятиях как дитё. В голове многозначительно пустеет.       — Так вот, возвращаясь к нашему плану! Когда мы оба накатаемся, то можно и осесть где-нибудь в той же Европе. Как тебе Флоренция или Париж? Я смотрел, там вроде не такая дорогая недвижимость.       У Феликса сердце — заведённый мотор, херачит на все шесть тысяч оборотов. Того и гляди взорвётся. У Хёнджина за рёбрами резонирует и откликается гулким эхом своё собственное. Тяжёлое и едва ли управляемое. Как его Кавасаки Ниндзя — неукротимый монстр. Объездить такой под силу только истинному гонщику.       Истинному Хёнджина не повезло — ему достался он.

***

POV Felix

      Феликс считает, что с Хёнджином ему повезло. У Феликса проблемы со счётом, и вообще он гуманитарий — ему можно. Но, правда!       За последний год они больше общались по телефону и виделись от силы раза четыре — два затяжных уикенда, один из них под палящим солнцем Майями. У Джинни смешно обгорел нос, а веснушки Феликса было видно из космоса. Просто кто-то вместо защитного крема взял с собой жиросжигающий массажный гель. Откуда в арсенале его парня такие пузырьки, Феликс предпочёл не спрашивать. На некоторые вопросы лучше не знать ответов.       Например, на вопросы о планах Хёнджина на будущее.       Он всё равно никогда не скажет правду. Даже себе. Хёнджин привык жить от турнира до турнира, от заезда до заезда, от старта до финиша. А Феликс… не то чтобы он против, но любая трасса рано или поздно заканчивается. Людям, склонным всё планировать наперёд и иметь два-три запасных плана, свойственно задаваться вопросами из разряда а что дальше?       — Я приеду после официального окончания сезона, на Рождество в твой этот… как его там?       Мурлычет в трубку Хёнджин. Горизонт планирования один календарный год, а если точнее — восемь-девять месяцев. От сезона до сезона. Ну, вы помните…       Чемпионат Азии заканчивается для Феликса первым в его жизни кубком чемпиона — те, которые в детстве дарил ему дед, в расчёт не берутся — и переводом в состав мировой сборной Ямахи. За неделю до Рождества Феликс в компании навигатора и мобильного переводчика уже изучает окрестности маленького городка Герно-ди-Лесмо где-то в жопе итальянской географии и думает, как бы так по-быстрому распаковать свои чемоданы и украсить гирляндами съёмную квартиру к приезду Хёнджина.       Ещё он планирует испечь свои фирменные шоколадные брауни и в идеале успеть отсидеться несколько дней на подавителях, изолировав общество от себя на время гона, который всё никак не начнётся. Но это совсем идеальный план.       Как и все идеальные планы он, конечно же, идёт по пизде.       Осознаёт это Феликс ровно в тот момент, когда на кассе супермаркета облаивает (на смеси корейского и английского) какого-то итальяшку-усача за упаковку прошутто. Дома у него бедлам, вещи так и не разобраны, из всего списка продуктов в корзине салями, игристое вино и набор сыров. И всё это в преддверии намечающегося гона. В ноздрях аж свербит негодованием — Феликс пыхает носом, суёт перепуганной кассирше свою корзинку (без прошутто, который остаётся у того усатого мудня) и пулей вылетает из магазина, едва заслышав писк кассового аппарата.       Оплата прошла успешно. А вот подготовка к совместным каникулам — нет.       Выделенный компанией Фиат, пузатая бочка с рыбьими глазищами передних фар (он уже скучает по оставленному в Японии Ниссану), заезжает на подъездную дорожку трёхэтажного дома. Тело начинает пробивать мелкой дрожью, от повышающейся температуры вдоль хребта проступает испарина.       Феликс неосмотрительно херачит дверцей, выуживает из багажника свои покупки, прикидывая в уме, где докупить недостающее… примерно всё! Потому что окрестные магазины с завтрашнего дня закроются на праздники, и будут они с Хёнджином перебиваться колбасой и брютом урожая хрен пойми какого года. Феликс в этом вообще не силён, но для своего омеги — между прочим, на минуточку, чемпиона мира по дрэг-рейсингу в категории pro-stock — старается изо всех сил.       Сил, кстати, остаётся всё меньше и меньше.       Ключи валятся из рук, не хотят попадать в замочную скважину. Феликс возится в общем коридоре, а дверь его квартиры открывается одним неловким движением, стоит только накрениться и упереться в неё плечом для баланса. Баланс не соблюдён: Феликс заваливается на коврик прихожей, целлофан пакетов шуршит упаковками сыров, бутылка бренчит о деревяшки паркета — благо, что не разбивается. А по рецепторам с размаху бьёт сочная сладость… вишни.       — Я тебя ждал.       Доносится приглушённо и такое довольное откуда-то из полупустой гостиной. Эхо прокатывается по всей квартире — украшения так и лежат в ящике на полу коридора. С ними соседствуют коробки со шмотьём, две из трёх раскрыты.       Феликс собирает с пола себя, продукты и крупицы выдержки. Альфа внутри подрывается и дёргает натянутым поводком — конечно, почуял запах своего омеги, не сидится ему. Из дверного проёма гостиной сначала выплывает стойкий аромат (блять, Феликса будто в блендер со свежими ягодами опустили и выкрутили максимальную мощность), а потом показывается раскрасневшееся лицо Хёнджина.       Пьяный взгляд, подёрнутые маджентой румянца щёки — как с мороза, испарина на лбу. Трясущиеся пальцы бестолково сминают край феликсовой футболки. Хёнджин лихорадочно перескакивает зрачками с пакетов на коробки, с коробок на застывшего Феликса. Мазут зрачков вылизывает оголённую шею и мажет искоса по поджатым губам. Джинни весь такой домашний и тёплый. И здесь — вот, руку протяни и… Во рту скапливается слюна, а в башке вопросы — когда он вообще успел переодеться? И что важнее…       — Как ты тут оказался?       — Сюрпри-и-из!       Растянутые гласные, шалая улыбка. Хёнджин лижет пересохшие губы и давит плечом в наличник двери. Он дрожит и едва стоит на ногах. Ответ на все вопросы Феликса расползается тёмным пятном по хлопку его спортивок на длинных ногах омеги.       Блять!       У него в квартире его омега в его шмотках. И он течёт.       — Почувствовал первые признаки и решил приехать пораньше. Прости. Это…       Эгоистично? Да, чёрт возьми! Феликс едва удерживает себя на месте, хоть шнурками ботинок к… да, ёб твою, тут даже привязать себя не к чему! Квартира голая и необжитая. Он вообще нихрена не успел! А Хёнджин стоит босиком на холодном дереве паркета, и Феликс буквально слышит, как под широкими штанинами прокатываются капли смазки, путаясь в волосках на бёдрах.       Это пиздец!       Хёнджин делает шаг навстречу, покусывая губу, и глядит на него полным желания осоловевшим взглядом. Феликс успевает только предупредительно выпрямить руки перед собой:       — Стой, где стоишь! Я сгоняю в аптеку за презервативами.       Хочется запечь себя в духовке, порубить на куски и скормить бездомным псам. А выходить за пределы этой квартиры и оставлять своего омегу одного — совсем не хочется. Хёнджин, зараза распоясавшаяся, совершенно не слушается. Подходит ещё ближе. Голову дурманит его густой аромат, мозги слипаются в один плотный комок и норовят закатиться подальше в угол, оставляя Феликса во власть инстинктов.       Инстинкты же буквально вопят! Почему-то снаружи черепушки и томным голосом Хёнджина:       — Почему ты ещё одетый?       Потому что у него гон. Потому что его омега в течке. Потому что у них нет гандонов. Потому что Феликс (да, даже в таком состоянии) — слишком ответственный альфа, а Хёнджин — слишком неопределившийся в своих планах на жизнь и вряд ли обрадуется, обнаружив к началу следующего сезона, что с пузом на байке гонять неудобно. Но это всё лирика, что несётся сплошным потоком по периферии сознания, а на язык ложится самое бестолковое и вообще нечленораздельное даже:       — Нам нельзя.       — Можно!       Уверяет Феликса блядина, спрятанная в теле его парня.       Нужно! — рычит внутренний альфа. Тому вообще никто не давал голоса. Но руки Хёнджина ныряют под пуховик, избавляя Феликса от одежды. От сомнений избавляет вкрадчивость елейного шёпота в ухо:       — Я переподписал контракт. Со следующего года ухожу в резерв. Теперь нам можно вообще всё.       И это «всё» вбивается гвоздём под самую шляпку в крышку маленького деревянного гробика, куда Феликс запихивает остатки своей выдержки. Он впивается в губы Хёнджина и теряет связь с реальностью, мозг стекает куда-то в трусы, руки сжимают покатые бока, нагло лезут под собственную футболку на любимом теле омеги. Дёсны ноют, метка на шее горит — требует обновления. А альфа… блять, эта собака сейчас сожрёт всё нутро на радостях! Так и подмывает разложить своего истинного прямо на паркетном полу коридора. Дорвался-таки…       — Как же сильно я скучал!       Он почти рычит это в раскрытый рот Хёнджина, получает в ответ довольный смешок и лёгкое фырканье пониже скулы — Джинни снова пытается спиздить веснушки с его щёк и так же точно, как и Феликс, лижется голодной псиной. Потому что тоже скучал. Такой жадный, такой горячий и такой… его. Его омега, его чемпион…       Так, блять, стоп!       Феликс отстраняется и подвисает, глядя в упоротые расширенные зрачки Хёнджина.       — Какой ещё резерв? А мировой турнир?       Смех рассыпается перламутром по глянцу паркетных реек. Хёнджин щурит глаза, запрокидывает голову — отросшие пряди волос щекочут шею, он поправляет их пальцами, задевая белёсый рубец метки. Жмётся ближе, отпихивая валяющийся в ногах пуховик. Его воля, он бы и под кожу забрался. Но Джинни лишь скользит ладонями под свитер — раздевает наглец. Прямо посреди прихожей и важного разговора.       Когда кофта вместе с майкой составляют компанию куртке, протирающей собой немытый пол, Хёнджин покрывает поцелуями обнажённую грудь и пускает шёпот признания бродить мурашками по коже:       — Я уже трёхкратный чемпион. Могу я теперь позволить себе стать трёхкратным папой, м?       Другой команды Феликсу и не надо. Он отпускает метафорический поводок — подхватывает на руки своего омегу и уносит в единственную обставленную (торшер и матрас тоже мебель) комнату квартиры, в спальню.       Одежда остаётся сброшенным балластом у изножья холостяцкого подобия кровати. Феликс не ждёт больше ни секунды — целует в губы, в шею, вылизывает топорщащиеся соски, живот… когда-нибудь он будет целовать натянутую до голубоватых зазубрин кожу, зная, что там внутри их малыш.       Хёнджин откликается на каждое касание. Впитывает в себя губкой и просит ещё. Ненасытный. Феликс хочет отдать ему всего себя на блюде, да только боится, что этого будет мало. Чувства переполняют через край, тактильность гасит в пол все рубильники в голове, а Джинни… его ласковый и податливый Джинни так порочно выгибается навстречу и музыкально стонет, что терпеть эту пытку просто невыносимо.       Феликс наваливается, припечатывает к матрасу. Не может сдержать в себе гортанный рык. В собственные бока упираются угловатые коленки — Хёнджин призывно вскидывает бёдра и течёт густой сладкой вишней по одеялу. Ему хочется, ему уже совсем невтерпёж. Феликс стискивает до боли зубы, жмурится и входит в него без подготовки, осторожно, от попыток в сдержанность рычит в свод чужого плеча.       Боже, его омега такой горячий и узкий, и мокрый как пиздец. Хёнджина хочется любить без оглядки, долго, страстно. Так, чтобы он хныкал, кончая на его члене, и принимал в себя узел Феликса.       Зубы смыкаются поверх зарубцевавшейся метки, Феликс толкается вперёд и разбивается вдребезги. Ощущений так много: снаружи, внутри — везде! Запахи мешаются в воздухе — дурман шоколада, сочность спелой вишни и лёгкая нотка бренди. Это лучший рецепт из всех возможных. А под ним — лучший омега. Единственный.       Его истинный.       — Я люблю тебя, Феликс. И я… хочу быть твоим… — излом в спине, рваные стоны, член Феликса вбивается глубоко. Хёнджин замирает, сжимается, продолжает шептать как в бреду. — …твоим мужем. Отцом твоих детей.       Феликс не сдерживается — альфа в груди благодарно урчит, пока Феликс подталкивает их обоих к краю.       Кожа к коже. Объятия, что крепче сплава титана — между ними ни миллиметра, даже пот один на двоих общий. Хёнджин изгибается, принимая в себя всю длину, опоясывает за талию роскошью своих ног. И всхлипывает, высоко и протяжно. Он кончает так громко, так мучительно сладко. А Феликс кончает следом, практически мгновенно — синхронность с разницей в уже привычную сотую секунды. Хёнджин скулит и плачет, целует и не позволяет отстраниться, будто в себя впаять пытается. Давит ладонями в спину, ногтями скребёт лопатки. Стенки пульсируют вокруг члена, пока Феликс изливается в него полностью.       Кажется, оргазм длится вечность. Но Джинни не даёт выйти, держит в себе, растягиваясь на узле Феликса наполняемый его семенем. Хочется сдохнуть от восторга, но перед этим…       — Я люблю тебя, Хёнджин. И я тоже хочу быть твоим мужем и отцом наших детей.       Джинни улыбается в поцелуй и копошится под телом Феликса, укладываясь поудобнее. Да, разлепятся они теперь не скоро. Мурчание сытой кошки ласкает слух, а длинные пальцы теребят сырые пряди у лица, заправляют за уши.       — Я уже и имя придумал. Как тебе Ёну? Или Сухо́?       — Хёнджин, если ты думаешь, что я десять лет таскался за тобой по миру, не решив при этом, как будут звать троих наших детей, то что вообще ты обо мне знаешь?       Феликса снова начинает потряхивать, пальцы на ногах сводит лёгкой судорогой. Новая волна накрывает ощущением тепла во всём теле. Хёнджин отзывается пульсацией растянутого нутра и бархатистым стоном — в такой бы завернуться и прожить в нём всю жизнь — отдышавшись, выдаёт на полном серьёзе:       — Никаких Намджунов, Йеджинов и Мингю в моём доме не будет, понял!       Что ж, список имён придётся подкорректировать. Но ради такого омеги Феликс готов на всё, даже…       — И ещё! — сейчас будет что-то важное или очередной бред, альфа внутри притаился и тоже внимательно слушает. — Готовить в нашей семье будешь ты. И это не обсуждается.       Вот так напугал! Феликс придавливает своего строптивого омегу собственным весом к матрасу, лениво кивает и тычется носом в сбившиеся волосы. Пахнет сбывшимися мечтами и домом, а в груди топит лёгкие нежность. Потому что распластанный под ним, довольно лыбящийся Хёнджин — его любимый Хёнджин!       Кажется, фирменным блюдом в их доме будет шоколадно-вишнёвый брауни.