Nothingman

Мир — это все же в определенной степени порядок, пускай не образцово-показательный: звезды загораются ночью, солнце встает по утрам, люди по возможности платят налоги, а Джонни Джостар каждую субботу наспех чистит зубы, застегивает куртку и мчит на ипподром.  Он почти не отвлекается на то, как натягивает джинсы там, где ничего не чувствует, — это просто быт, ритуал, не стоящий лишней секунды размышлений; ноги как ноги, две штуки, разве что только без обратной связи. С ними вышла небольшая техническая накладка. В остальном — все так же, как и у всех. Первым делом, пока ждет лифт, он проверяет коэффициенты в приложении. Разумеется, просто так, для того чтобы было чем занять голову. Потому что настоящий смысл вся эта возня с цифрами обретает только в двух случаях:  если ты сорокалетний мужик с пивным животом и бесполезным дипломом или безработный парень, возомнивший себя карточным королем, которому надо сводить свою благоверную в ресторан, иначе до конца месяца не перепадет. Джонни не подогнать ни под первое и ни под второе. Он вообще ни под что не подходит уже второй год, если не считать коляску. Он просто человек, потерявший достаточно много, чтобы считать ставки единственным полем, где у него еще есть преимущество перед теми, кто ходит своими ногами.  Но на коэффициенты все же поглядывает. На всякий случай. Чтобы голова не закисла. Лифт спускает его на первый этаж с привычным скрежетом, который управляющая компания обещала починить еще с три месяца назад. Джонни выкатывается в утренний холод, застегивая вторую пуговицу куртки — первую он застегнул еще в квартире, потому что научился делать это одной рукой, пока вторая держит дверь.  Пандус во дворе положили тоже с года так два назад, после третьей жалобы в управляющую компанию. Джонни не жаловался. Жаловалась соседка с третьего этажа, у которой мать передвигалась на ходунках. Он иногда думает, что если бы не чужая мать, он бы до сих пор прыгал с крыльца на коляске, как в первые месяцы после выписки.  Но теперь, с пандусом, можно брать курс на восток.  До ипподрома двадцать минут езды, если не напороться на бордюр, который городская администрация считает достаточным препятствием для всех, кому не по судьбе передвигаться на своих двух. На общественном транспорте он с большей вероятностью соберет все пробки мира, поэтому, временно закрыв вкладку с приложением букмекера, открывает приложение с такси и делает то, что люди называют жизнью на широкую ногу: заказывает машину бизнес-класса.  Водители бизнес-класса, во-первых, не смотрят на коляску с выражением «я на это не подписывался», а во-вторых, у них багажник достаточного объема, чтобы туда влезла не только коляска, но и, при желании, пара запасных колес и труп недоброжелателя. Джонни пока что никого не убивал, но приятно знать, что техническая возможность имеется. Когда машина подъезжает спустя четыре минуты, водитель сначала смотрит на адрес, потом на коляску, потом снова на адрес — и Джонни видит, как в его голове происходит короткое замыкание между желанием помочь и страхом навредить. Джонни же не дожидается, пока этот внутренний конфликт разрешится.  Действует оперативно: дверь открывает сам, блокирует колеса, перехватывается за поручень и одним движением пересаживается на заднее сиденье. Коляску закидывает в багажник тоже сам, потому что ждать, пока водитель сообразит, как складываются колеса, можно точно так же до следующей субботы. Предварительно разбив палатку на обочине и обзаведясь туристической визой. У Джонни на это времени нет. Время — это всегда деньги. Которые он сегодня сделает. Хотя кайф сам далеко не в этом. Кайф — наблюдать, как меняются в рожах фавориты, когда проигрывают. Те самые жокеи, на которых ставят нешуточные суммы, ради которых спонсоры-дядьки в дорогих костюмах мониторят, как прыгают цифры, до посинения. За ними тоже весело наблюдать. За тем, как рушится их вера в незыблемость фаворита, в то, что деньги решают все, в то, что они контролируют ситуацию. Джонни знает эту веру. Сам в нее верил.  Пока однажды не понял, что контролировать можно только то, что внутри твоей головы, не выходя за пределы. А все остальное — это лошади, глина, чужой локоть на повороте и просто невезение, которое никто не застрахует. Примерно как когда-то не нашлось страховки и для самого себя, встретившегося лицом с землей на шестидесяти километрах в час.  Кто-то стрелял — он даже не слышал, когда пуля вошла. Даже не понял. Просто в какой-то момент перестал быть наездником и стал телом, которое падает, а потом — телом, которое не встает. С тех пор Джонни больше не верит в контроль. Он верит в расчет. И в то, что некоторые люди заслуживают того, чтобы проигрывать. Водитель молчал, тронулся не сразу, но когда дорога начала сменяться, когда они вырулили на проспект, все-таки подал признаки жизни.  Джонни держал телефон перед глазами сзади, и в зеркале заднего вида было видно, как водитель косится на экран, пытаясь разглядеть, что там такое важное, ради чего пассажир забыл про человеческое общение. — Вот если бы я маялся такой дурью, как ставки, — говорит тот, — я бы поставил на Тима. Прямо ковбой. Только вот не видать его совсем. Никто из этих мальчуганов ему и в подметки не годится. Таких, как Тим, больше не делают. Джонни, не отрывая взгляда от экрана, ответил: — И слава богу, что не маетесь. Потому что если бы поставили — ушли бы в минус. Деньги на ветер. Только и всего. — Да что ты понимаешь? Тим — гений. — Я? — Джонни на секунду поднял глаза на зеркало заднего вида. — Да ничего. Просто факты говорят сами за себя. Тим послал всех и уехал на север. А после того, как уехал, вы хоть что-то о нем слышали? Вот и я — нет. Водитель обиженно замолчал. Джонни снова уставился в телефон.  Тим. Он знал Тима. Тот действительно был хорош.  Не гений, нет, — гениев в этом спорте вообще единицы, и Тим в их число не входил. А такие звания кому-то вот так раздавать — это слишком много чести для тех, кто просто вовремя подсуетился. Но при всем при этом Тим был хорош. Как минимум, лошадь свою понимал и чувствовал. В седле сидел так, будто прирос, и никогда не дергал поводья без причины. Было у него такое шестое чувство, которое не купить и не натренировать. Оно либо есть, либо его нет. У Тима было. Джонни пересекался с ним пару раз — тот улыбался, поправлял шляпу и смотрел на Джонни с таким выражением, с каким на соперников обычно не смотрят. Джонни тогда подумал: странный тип, но безобидный. Но на деле проще, ничего странного — парень был из тех, кто лезет в душу не со зла, а потому что привык так жить. Однажды звезды на небе сошлись так, что им перепало покурить вместе. Джонни курил уже тогда — вредная привычка, которую он подцепил еще в юниорах, подражая старшим. Тим любезно предоставил Джонни свою зажигалку, потому что свою тот не смог нашарить ни с первой, ни со сто первой попытки, матерясь сквозь зубы. И Тим даже не спросил, почему шкет вроде Джонни уже такими штуками балуется. Просто щелкнул колесиком, поднес огонь и не отдернул руку, пока Джонни не прикурил. Без лишних слов. Вместо того чтобы читать нотации или делать вид, что не замечает, Тим рассказал, что закончил полицейскую академию. Отпахал копом два года, видел всякое, понял, что закон — это ни разу не про справедливость, а просто закон. И писан он разве что для тех, у кого адвокаты подороже — в общем, для определенной категории населения. Смириться не получилось — и он уволился. Не выдержал, когда пришлось закрывать глаза на то, на что нельзя было закрывать. После того долго мыкался, пока не нашел себя там, где закон оказался един для всех — дистанция, ветер и лошадь, которая заржет, но не соврет. Джонни тогда слушал и думал, что Тим, наверное, хороший коп. Или мог бы быть. Если бы мир был устроен чуть иначе.  А потом Тим спросил тогда: «Ты откуда такой взялся?», и Джонни просто пожал плечами. Не хотелось рассказывать про отца, про брата, про то, что он вообще-то из тех Джостаров, которые в таблоидах мелькают. Сказал просто: «Люблю скорость». Теперь Тим уехал, и от него ни слуху ни духу. Джонни не знал подробностей, да и не хотел знать. Просто думал иногда: где бы ни находился он сейчас, может, у Тима все сложилось. Может, нашел свою тихую гавань. Место, где не надо никому ничего доказывать, где можно просто делать свое дело и не оглядываться. А может, просто сбежал. Как и все они в итоге. — Если ты такой знаток, — водитель не выдержал тишины, — ты, наверное, бабки хорошие со ставок имеешь. Иначе бы не ездил на тачках бизнес-класса. Джонни поднял глаза на зеркало заднего вида. Водитель смотрел прямо, так, как будто Джонни был обязан ему ответом. Как будто обида за Тима требовала сатисфакции. — Я Вам чаевых приплюсую, — сказал Джонни спокойно, — но только если Вы заткнетесь. Тот хмыкнул. Джонни увидел, как у водителя засияли глаза, а лицо разгладилось — будто он только что выиграл в лотерею, даже не купив билет. И выиграл, в каком-то смысле. — Умеешь замотивировать, — протянул водитель. — Приятно иметь дело с порядочными людьми. — А то, — вздохнул Джонни, откинув голову назад и подложив под нее руку. — Всегда рад сотрудничеству. В салоне стало тихо. Джонни то и дело поглядывал за происходящим в окне, но больше не для того, чтобы увидеть что-то новое, — просто чтобы занять голову. За молчание он действительно платил. Всегда платил. И сейчас заплатит — сверху, без всяких приложений, наличкой, чтобы этот тип потом рассказывал коллегам, как возил калеку с характером, который не умеет лебезить, зато деньгами сорит как ненормальный.  Пусть рассказывает — хрен с ним, если по существу. Он и не знает, что для него такая рыбалка — разовая. Вряд ли ему еще попадется такой норовистый пассажир — ни сегодня, ни в ту субботу, когда вселенная снова столкнет их вместе. Если вообще столкнет. А если и столкнет — Джонни снова заплатит за тишину. Это как абонемент в спортзал, только полезнее. Ипподром показался из-за поворота ровно через двадцать минут. Водитель зарулил на парковку, заглушил двигатель и, не оборачиваясь, бросил: — Приехали. Джонни достал кошелек, отсчитал сумму по счетчику и добавил сверху столько, чтобы у водителя отвисла челюсть. Протянул деньги через спинку переднего сиденья. — Сдачи не надо. Водитель взял купюры, повертел их в руках, сделал умный вид, проверял, не фальшивые ли, и вдруг заулыбался во все тридцать два. Видимо, сумма оказалась даже выше его самых смелых ожиданий. Он быстро спрятал деньги во внутренний карман куртки и, не выходя из машины, повернулся к Джонни с видом человека, который только что нашел золотую жилу. — Может, еще куда свозить? Тебе личные водители не требуются? Или, может, матушке твоей? Или батюшке? Джонни смотрел на него с каменным выражением лица. — Еще сотня, — сказал он, — если поможешь мне сесть на трон. Практика без перебоев в системе показывает, как легко деньги превращают человека из раздраженного хама в услужливого собеседника. Никаких нейронных связей, никакого стыда за предыдущие пять минут. Просто эйфория от легкой наживы. Водитель похлопал глазами, пытаясь сообразить, о каком троне идет речь и не едет ли с ним перевозбужденный монархист. — Коляску, уважаемый, — вздохнул Джонни так тяжело. — Мне нужна моя коляска. Достаньте ее из багажника. — А-а-а, — протянул водитель, до которого наконец дошло. — Точно. Сейчас, сейчас. Жди, парень, я пулей. — Никуда не денусь, — ответил Джонни, похлопав себя по коленям; но водитель в этот момент уже был обращен к нему задом, и жест потерял процентов восемьдесят от своего красноречия. Мужчина выскочил из машины, открыл багажник и замер. Джонни видел в зеркало, как тот уставился на сложенную коляску, будто перед ним был не предмет с понятным механизмом, а головоломка от создателей саркофага. Или агрегат по добыче урана. Суть одна: руки тянулись к одному, глаза бегали по другому, но все зависало в полуметре от цели. Классическая  картина полной профессиональной беспомощности. Джонни — садист в редких случаях. Может, будь у него чуть больше времени в запасе, он бы этому мужику устроил техническую ловушку: пусть бы покрутился, почесал затылок, может, даже позвонил бы кому-нибудь на помощь, объясняя, что «тут эта, коляска, а я не догоняю, как ее». Джонни бы сидел в машине, сложив руки, и наблюдал за этим спектаклем с легким чувством удовлетворения — за все те разы, когда люди смотрели на него как на мебель, за все те «ой, простите, я нечаянно», за все те взгляды, которые он научился игнорировать, но которые никогда не переставал замечать. Зрелище, надо сказать, вышло бы занимательное. Но сегодня он добрый. И то только потому, что времени в обрез, а ему надо уже колесить к кассам, пока коэффициенты не поплыли. — Сначала разблокировать колеса, — подсказал Джонни, открывая дверь и начиная процесс пересадки. — Рычаг сбоку. Да, этот. Теперь потяните на себя. Водитель справился с третьей попытки, установил коляску у открытой двери и отошел в сторону, наблюдая, как Джонни перехватывается за поручень, блокирует колеса перед пересадкой, одним движением перемещается с сиденья в коляску. Профессионально. Отработанно до автоматизма. — Сам дальше? — спросил водитель, когда процесс уже почти завершился. — Сам, — ответил Джонни, защелкивая фиксаторы. — Спасибо за поездку. — Да это тебе спасибо, — водитель все еще держал купюры в руке, будто личный талисман. — Удачных ставок тебе. — Удача ни при чем, — бросил Джонни и покатил к кассам. Кассир сегодня был тот же, что и всегда: круглолицый мужик лет сорока, который работал здесь с тех пор, как Джонни еще бегал на своих двоих. Сейчас он полулежал-полусидел на стуле, листая какой-то глянцевый журнал с девицами на развороте, и, судя по выражению лица, глубоко погрузился в процесс изучения. — Вот это сиськи, — протянул Джонни, подкатившись к окошку. — Точняк, — точно так же протянул загипнотизированный мужчина, не отрывая взгляда от разворота. Джонни выдержал паузу. Кассир медленно, очень медленно, осознал, что голос прозвучал не у него в голове, а снаружи, и что обращаются непосредственно к нему. Поднял глаза. Увидел, кто перед ним. Поморщился — так, будто съел что-то несвежее. Но журнал все-таки отложил. — Работаем? — спросил Джонни, кивнув на терминал. — Или в носу ковыряемся? — Опять ты, — буркнул кассир, пальцы которого уже по наитию тянулись к клавиатуре. — Мелкий засранец. Раньше на дорожках всем нервы мотал, теперь здесь достаешь. И главное — уважаемым людям настроение портишь. Приезжают, знаешь ли, отдыхать, на лошадок посмотреть, а ты им все ставки ломаешь. — Уважаемым, — повторил Джонни без выражения. — Так работаем или нет? — Работаем, куда ж мы денемся, — тот покачал головой. — Хотя, с такими клиентами, как ты, скоро начну в носу ковыряться от безысходности. И коллег научу. — Мечтать не вредно, — Джонни достал карту. — В смысле, мечтать о том, чтобы клиентов было поменьше. Потому что я такой один. И второго такого вы не дождетесь. — В том и дело, что тебя одного по горло, — кассир принял карту, но с оплатой не спешил. — Живучий и назойливый, как таракан. Подстрелили — хоть бы хны. Уже не знаем, что с тобой делать.  — Травить, — посоветовал Джонни. — Тараканов ведь травят. — Да живи пока, — кассир сунул карту в терминал. — На что ставишь? — На то, что Брандо возьмет в рот. — Мог и не спрашивать, — кассир пожал плечами, выводя оплату. — Пока деньги не спустил, ты хоть в курсе, что он на другой лошади сегодня? Не Сильвер Буллет. Какая-то другая. На твою аппалузу чем-то смахивает. Джонни стиснул кулаки под курткой, чтобы кассир не заметил. «Твоя аппалуза». Слоу Дэнсер. Лошадь, с которой он выиграл свою последнюю гонку. У которой было имя, характер, привычка фыркать перед стартом и бить копытом, когда нервничала. У которой был наездник. И вместе они составляли нерушимое, блядь, целое, пока кто-то не решил, что Джонни слишком много побеждает.  Он не видел Слоу Дэнсер с того дня. Не знал, где она, с кем, как к ней относятся. А теперь какой-то кассир в очках называет ее «аппалузой», будто это просто масть, будто она просто пятнистая лошадь, которую можно перепутать с любой другой пятнистой лошадью. Джонни промолчал. Что толку объяснять человеку, который всю жизнь просидел в будке с терминалом и журналом, что такое настоящая связь между наездником и лошадью? Он не поймет. Никто не поймет. А то, что Брандо привел другую лошадь, Джонни, в общем-то, не знал. И спрашивать у кассира смысла не было — тот и сам узнал случайно, в перерывах между разглядыванием развратных девок на глянцевых страницах. Информация из такого источника стоила примерно столько же, сколько совет от того водителя такси, который хотел ставить на Тима. — Какая разница? — сказал Джонни, прикладывая карту, и терминал пикнул, подтверждая успешную оплату. — У меня, вообще-то, с ногами напутано, а не со зрением. Посмотрю на месте, прикину. Все равно за мной последнее слово. Брандо все равно напихают за щеку. Кассир хмыкнул, распечатал чек, протянул через окошко. — Как говорится, твои деньги — твой риск. Только смотри, лишь бы тебе не пришлось взять у кого-то в рот. С ногами беда, так хотя бы симпатичное лицо пока никуда не делось. Пользуйся, пока им не воспользовался кто-то другой. Джонни промолчал. Сжал чек в пальцах, сунул во внутренний карман и уже собрался развернуть коляску, чтобы занять место у мониторов и перепроверить список участников, как вдруг сзади нарастающим грохотом ударил стук копыт — тяжелый, дробный, вперемешку с лязгом металлических платформ о землю. Он замер. Звук накатывал волной, приближаясь, и Джонни уже мысленно рисовал себе картину: выводка лошадей на предзаездную разминку, жокеи в цветастых формах, тренеры с планшетами в руках. Но когда он все-таки обернулся, картинка оказалась немного не той. Кто-то вел лошадь прямо через парковочную зону, где обычно толпились зрители с программками и стаканчиками кофе. Неслыханная наглость. Или полное незнание местных порядков. Джонни развернул коляску. Мимо касс, громыхая платформами по асфальту, шел высокий парень в широкополой шляпе. В такой большой, что она отбрасывала тень на половину его лица. Из-под нее выбивались длинные пшеничные волосы — на солнце чуть ли не золотые, струящиеся по плечам. Эффектно, конечно. Но так никто не делает. На арене за такие распущенные космы дисквалифицируют, не глядя. Либо этот тип понятия не имеет, куда приперся, либо ему настолько плевать. Но не это было важно. Важно то, что Джонни в душе не чает, что это за парень и что это за лошадь. Лица он не помнил ни со времен, когда сам сидел в седле, ни сейчас, когда держал в голове действующий список участников, за столько-то суббот изученный им вдоль и поперек. Люди в нем менялись, люди еще поменяются, но вот этого типа Джонни в упор не признавал. Посмотришь со стороны — может, и вовсе какой-то городской сумасшедший. Лошадь угнал, теперь прячется. А ипподром, где организуют скачки, — самое оно для такого дела. Место шумное, люди глазеют по сторонам, лошадей много — авось и не заметят лишнюю. Одной больше, одной меньше — все прозевают. Как вот этот, в будке. Который наконец высунул из окошка голову, чтобы обозначить важность своей персоны в этой сцене: — Вы, простите, по какому вопросу? Обращение было именно к парню. Не к Джонни, которого знал как облупленного, и не к лошади, которая жевала чью-то забытую программку. К высокому типу в шляпе, потому что такие типы в таких шляпах просто обязаны объяснять, что они тут забыли. — Я на гонку, — просто ответил тот, подойдя ближе. Он улыбнулся, и солнечный блик ударил по зубам так, что Джонни на секунду ослеп. Золото. Гриллзы. У парня были золотые накладки на зубах — вызывающие, от которых за версту разило либо большими деньгами, либо полным отсутствием вкуса. А может, и тем и другим одновременно. — А вот этот, — парень кивнул в сторону Джонни, — навряд ли. Джонни почувствовал, как желваки на скулах заходили ходуном. — Это еще почему? — спросил он, опасно низко для самого себя, уже готовый к бою. — Все просто, — ответил тот ровно, пожав плечами; гриллзы больше не отсвечивали — парень снова стал просто парнем в шляпе, и эмоция на его лице сменилась так быстро, что Джонни почти убедился: этот тип точно сбежал из палаты с особенными пациентами. — Ты смотришь на мою неотразимую Валькирию и глаз отвести не можешь. А она, — он чуть натянул повод, и кобыла послушно сделала шаг назад, — не твоя. Джонни фыркнул. — Это обычная рабочая лошадь, — сказал он, бросив быстрый взгляд на кобылу. — Австралийка. Выносливая. Хорошо себя чувствует даже в самые жаркие дни.  Теперь он не злился — он анализировал. Круп правильный, ноги крепкие, грудина широкая — такие лошади берут не скоростью, а выносливостью. На коротких дистанциях им нечего ловить, но если бы этот заезд был длиннее... Впрочем, не его это дело. Он здесь не за этим. Парень потер подбородок, уже собирался что-то сказать, но кассир, которому окончательно надоело быть статистом в этой сцене, рявкнул из окошка: — Джостар, кати отсюда, ради всего святого, не еби мужику мозг! Джонни даже бровью не повел. Кассир перевел взгляд на парня, и голос его стал чуть более официальным, хотя раздражение никуда не делось. — А ты? Как тебя зовут? Когда ты подавал заявку? У тебя есть разрешение на ввод лошади? Документы? — Джайро Цеппели, — парень поправил шляпу и выдал это так, будто представлялся на приеме у королевы. — Никогда. Нет. Тоже нет. Оформимся? И он издал смешок. Но это был не привычный человечеству «ха-ха» и даже не ехидное «хе-хе». Это было что-то среднее между выдохом, горловым вибрато и детским ликованием — какое-то иноверное «ньо-хо», от чего Джонни на секунду завис, пытаясь понять, издевается этот тип или реально так смеется. А потом снова сверкнули гриллзы. С претензией на то, чтобы запомниться раз и навсегда.  Джонни прикрыл глаза, мысленно выругался. — Паспорт, — со вздохом попросил кассир, протягивая руку через окошко. — А что, моська не работает? — Джайро наклонился к самому стеклу, в полную мощь ослепляя кассира гриллзами во второй раз за минуту. Тот прокашлялся, но руку не убрал. — Не работает, — голос кассира стал железным. — Паспорт. — Мудак пучеглазый, — протянул Джайро беззлобно, но в карман не полез, и вместо этого он развернулся, указывая на кобылу, которая тем временем успела притереться к ограждению и теперь стояла с видом памятника самой себе. — Ты видишь у меня хоть что-то, кроме моей красавицы за спиной? Ты посмотри на нее — она уже вся в предвкушении. Если моей моськой не околдован, так на нее посмотри. Разве можно такой моське отказать? Кассир посмотрел на лошадь. Лошадь посмотрела на кассира. Кассир, судя по выражению лица, не проникся. — Нелегалам одна дорога, — кассир нажал кнопку вызова на своем пульте.  Где-то в глубине ипподрома пискнула рация. Скоро подойдет бригада, которая сгребет ненормального вместе с его лошадью, и город снова сможет дышать спокойно. — Да попридержите коней, — Джайро перевел взгляд на Джонни. — Ты, — палец уперся в него, — скажи этому, — палец метнулся в сторону кассира, — чтобы оформил меня. Я тебе, — он снова посмотрел на кассира, — заплачу. А когда выиграю, вдвойне заплачу за сотрудничество. Джонни прищурился. Выиграю. Джонни услышал это слово и внутренне напрягся. С чего этот тип взял, что он окажется на арене и при этом выиграет? Валькирия, или как там ее, — Джонни не знал, что она из себя представляет в действии. Она может быть хоть сколько угодно энергичной, молодой, а этот может хоть сколько угодно чесать языком — про победу говорить рано. И если даже и говорить, то не ему. А Джонни. И, может, еще немного тем, которые последуют примеру Джонни и будут говорить примерно то же самое, но с разной формулировкой. Потому что у Джонни за плечами — год наблюдений, сотни проанализированных заездов, десятки выигранных ставок и одна потерянная карьера, которую никто не вернет. У этого типа из послужного списка разве что шляпа, гриллзы и лошадь, которую он привел на ипподром, как собаку на прогулку. — Джостар, чего затух там? — окликнул его кассир. — Я собрался укатывать отсюда, — пожал плечами Джонни. Но пока эта история не придет к финалу, никуда он отсюда не укатит. В запасе еще есть пятнадцать минут до старта заезда, с учетом вступительных речей организаторов и спонсоров. Эти речи он мог бы прочитать наизусть — из года в год одно и то же: про традиции, про дух соперничества, про то, что победит сильнейший. Сильнейший. Как будто они вообще понимают, что это слово значит. — Раз ты все еще тут, — кассир понизил голос до конспиративного полушепота, хотя вокруг никого не было, — попробуй втолковать этому идиоту, что шансов у него ноль. Так и скажи, что она для спринта не готова. Или какую обычно пургу несут, когда надо отвадить ненужных жокеев. Ты же любишь всем подгадить. Пора начать гадить нужным людям. Джонни посмотрел на него. На круглое лицо, на масляные глаза, на пальцы, которыми он только что пересчитывал чужие деньги. — Не буду я этого говорить, — сказал Джонни. Джайро, который уже взял кобылу под уздцы и собирался двигаться в сторону конюшен, обернулся на полшага. Посмотрел на Джонни — внимательно, с интересом. Джонни даже кивать не стал. — Чего? — кассир уставился на Джонни. — То рот у тебя не затыкается, то тут решил пай-мальчиком сделаться? Ты вообще на чьей стороне?  — Я же уже поставил, — Джонни упрямо мотнул головой. — На то, что в сегодняшнем заезде продует Брандо. Хватит и одного безоблачного прогноза на сегодня. — А этого козла упекут, понимаешь ты или нет? — глаза кассира то и дело бегали то к телефону, готовому ко входящему звонку, то к Джайро, который застыл на месте, наблюдая за перепалкой с явным удовольствием. — У него с собой никакой бумажки, которая сколько-нибудь подтвердила бы в нем именно Джайро Цеппели, а не... — кассир замялся, подбирая слова. — Не непонятного хера с горы. — Он даже не жокей, — добавил Джонни внезапно, больше себе, чем кому-то еще. — Серьезно? — кассир похлопал глазами. — А ты как это понял? — Голову не забивай, — Джонни махнул рукой. — А, точно, — протянул кассир. — Ты же у нас Джонни Джостар, великий и ужасный. Пророк и вечный мученик.  Джайро стоял, топтал ногой на месте, что-то мычал себе под нос, поглядывая то на конюшни, куда уже увели его Валькирию, то на экран, где выводили составы. Вся его фигура выражала нетерпение. Кассир проследил за взглядом Джонни, хмыкнул и вдруг спросил: — Завидуешь ему? Джонни застыл. Он смотрел на Джайро, на его шляпу, на гриллзы, на руки, которые он засунул в карманы, пока ждал, и не сразу сообразил, что к нему снова обратились. Обернулся. — В каком смысле? — спросил он тихо. — Да в самом прямом смысле, — кассир откинулся в будке на сиденье, засовывая себе в рот изюм, и Джонни поморщился — терпеть не может изюм. — У него хотя бы лошадь есть. Ворованная, скорее всего, но хотя бы такая. И сесть в седло он может, потому что ходит на двух ногах. И потенциально может в гонке побегать. Ты завидуешь ему, а? Что он вот это все может, а ты нет? Это было смешно. Джонни не знал зависти — по крайней мере, в том смысле, в каком ее обычно понимают. Завидуют обычно те, у кого ничего нет, у кого вечный голод, который невозможно утолить. Джонни же в этом отношении был сытым. Полон до краев. Потому зависти в привычном понимании он никогда не испытывал. Потому что завидовали в первую очередь ему. Его таланту, его победам, его лошади, его месту на пьедестале. А теперь — его деньгам, его выигрышам, его чутью и особенно его способности угадывать исход так, как не угадывал никто. — Нет, — сказал он просто. — Тут нечему. — Если ты говоришь правду, а не в уши мне заливаешь, то молодец, — кассир сунул в рот еще одну изюмину. — А по этому упячка плачет. Сейчас придет охрана, оформят протокол, лошадь изымут до выяснения. И будет ему наука — не шастать по ипподромам с непонятными животными. — Что-то она как-то не спешит за ним, — заметил Джонни, кивнув в сторону Джайро, а тот по-прежнему стоял, постукивая ногой по асфальту, и явно не собирался никуда уходить. — Ты тоже не спешишь к трибунам место свое занимать, — кассир высунулся из окошка, поглядел на часы. — Газуй давай отсюда. Заезд скоро. Или я отзову твою ставку и возврат средств не оформлю, все в кассу пойдет. Джонни развернул коляску, но не покатил сразу. Посмотрел на Джайро. Тот поймал его взгляд, улыбнулся и подошел ближе. — Слышал? — спросил Джонни. — Тебя сейчас упекут. Пока с тобой ничего не придумают, будешь куковать за решеткой. — Слышал, — Джайро кивнул. — И пусть скручивают — я не буду сопротивляться, — сказал он. — Пока что. — Пока что? — Джонни приподнял бровь. — Пока что, — повторил Джайро, и в голосе его прозвучало что-то такое, от чего Джонни вдруг понял: этот тип не шутит. — Потому у меня к тебе просьба. Две. Даже три. Джонни глянул на часы на своей руке. Внезапно в куртке стало жарко — он расстегнул горло.  Никаких просьб он выполнять не хотел. Сама по себе одна просьба от чужого — это уже наглость. Но две, а потом три — это уже не наглость, это какая-то новая форма безумия, которой этот тип, судя по всему, болен в терминальной стадии. И Джонни, если у него осталась хоть капля здравого смысла, должен сейчас развернуться и укатить к мониторам, делая вид, что он глух, нем и вообще здесь случайно проезжал.  Но он не развернулся. Не поехал.  — Какие? — спросил он, и голос прозвучал хрипловато. — Ты тут все про всех знаешь, — Джайро подошел ближе, его шляпа отбрасывала тень на лицо, но глаза горели зеленью. — Это во-первых. А я — нет. Поэтому когда меня выпустят, ты мне расскажешь, кто из какого теста слеплен. Чтобы мы с Валькирией, — он кивнул в сторону конюшен, — понимали, с кем вступаем в бой. И чтобы мы победили, конечно. Он улыбнулся, сверкнув гриллзами. Джонни закатил глаза. — У тебя есть реалистичные просьбы или только одни влажные мечты? — Мечта — это тоже цель, — Джайро ничуть не смутился. — А что происходит обычно с целями? Они достигаются. — Не все, — отрезал Джонни. — И не у всех. — У меня — все, — Джайро выпрямился, поправил шляпу. — Ты просто не знаешь меня достаточно хорошо. Пока что. — Я тебя вообще не знаю, — напомнил Джонни. — Тогда узнаешь, — Джайро улыбнулся, и в этой улыбке не было ни наглости, ни вызова; только уверенность, непоколебимая, как у человека, который привык, что мир подстраивается под него, а не наоборот. — Итак, вторая: меня сейчас, скорее всего, уведут. Надолго ли — неизвестно. А Валькирия останется одна. Присматривать за ней будешь ты. Джонни открыл рот, чтобы возразить, но Джайро продолжил, не давая ему вставить ни слова: — Ты же знаешь, как ухаживать за лошадью? Раз уж определил породу с одного взгляда, значит, и с остальным справишься. — Блестящая логика, — Джонни скрестил руки на груди. — Со мной твоя Валькирия почувствует себя королевой, можешь в этом не сомневаться. Джонни сжал руку на подлокотнике коляски, чувствуя, как время утекает сквозь пальцы. Скоро заезд. Нужно быть у мониторов, перехватывать у соседей бинокли, сверять номера, смотреть, кто сегодня не явился, кто вышел в фавориты, кто провалился в разминке. Без него этого никто не сделает, а ставочники-толстосумы только и будут локти кусать, потому что тот, чье слово действительно что-то решит и внесет ясность на день грядущий, сейчас не рядом. Потому что он здесь, с этим самым городским сумасшедшим, который смотрит и разговаривает с Джонни так, будто тот уже дал все возможные согласия — и в устной, и в письменной формах. Но Джонни, тем не менее, не сказал «нет». В некоторых культурах молчание — это уже согласие. По доброй воле. — Ну? — Джонни поторопил, потому что молчание затягивалось. — Третья? Джайро посмотрел на часы у Джонни на  запястье. Потом на экран, где уже выводили составы. Потом снова на Джонни. — Третья, — сказал он, и голос его стал тише, почти серьезным. — Сегодняшнюю гонку ты не увидишь. Вместо этого ты побудешь с Валькирией. Успокоишь ее, если занервничает. Расскажешь ей что-нибудь, пока меня нет. А когда гонка закончится, ты меня отсюда вытащишь. Раз ты тут всех знаешь, значит, и нужных людей знаешь. Джонни сначала подумал, что ослышался. Потом подумал, что это шутка. Потом посмотрел в глаза Джайро — и понял, что тот не шутит. — Ты в своем уме? — спросил Джонни. — Пропустить заезд? Ради чего? Ради твоей лошади, которую я первый раз в жизни вижу? — Вот тебе и повод подружиться с ней, — ответил Джайро, не растерялся. — Она ласковая. Любит, когда с ней разговаривают. Первое время может покусаться, но каждый адаптируется по-своему. Джонни издал смешок. Короткий, резкий, похожий скорее на кашель, злой. — Нет, ты не понял, — сказал он, подавшись вперед. — Я ставку сделал, понимаешь? Я внес депозит. Я потратил деньги. Они мне ничего не вернут, если я отзову ставку. Это не игрушки, это реальные деньги, которые я заработал, между прочим, не на помойке. — Еще поставишь, значит, — Джайро зевнул, прикрывая рот рукой, и Джонни захотелось его придушить. — Не последняя суббота в твоей жизни. Не прибедняйся только — денег у тебя и так до жопы. — Мой кошелек — не твое дело, — отрезал Джонни. — Я и в рот людям не заглядываю, когда они едят, — Джайро махнул рукой. — Я вот о чем: хуй с твоей ставкой. Меня выпустят, и в следующую субботу ты поставишь на меня. Вот увидишь — я твоя золотая антилопа. Тряхну гривой, и все дела. Будешь стричь бабло, пока я скачу. — Дело не в деньгах, — глухо сказал Джонни, посмотрев себе под ноги. Джайро перестал улыбаться. — Тогда в чем? Джонни молчал.  В том, что есть у других, и чего больше не будет у него. Но и у него тоже есть то, чего нет у других. В том, чем он может распоряжаться и контролировать, пока это есть. В том, что ставки — не просто способ убить время или доказать что-то Диего Брандо или другим выскочкам-фаворитам. Ставки — это его единственная связь с миром, который когда-то был его. Единственная возможность оставаться там, где ему места давно нет. На дорожках. Среди лошадей. Среди тех, кто может сесть в седло и лететь, чувствуя ветер, чувствуя спиной каждое движение, каждую неровность, каждое дыхание. А теперь у него остались только ставки. Только цифры. Только расчет. И если он пропустит этот заезд — что у него останется? Что он сможет контролировать? Что докажет? Кому? Джонни не поднял взгляда. Ни на Джайро, ни на монитор, где уже выводили крупным планом лошадей перед стартом. — Ни в чем, — сказал он. — Просто... не в деньгах. — Понятно, — вряд ли Джайро что-то понял, но, видимо, приличия ради именно это и сказал. Его взгляд скользнул куда-то за спину Джонни, и лицо вдруг разгладилось, приобретя выражение безмятежное и даже какое-то радостное. — О, вот и они, мои долгожданные добры молодцы. Джонни дернул головой, разворачивая коляску. Со стороны парковки, не торопясь, лениво переставляя ноги, шли двое в полицейской форме.  Один, тот что пониже, на ходу доедал пончик, облизывая пальцы с таким видом, будто это была его главная миссия на сегодня. Второй, повыше, с отсутствующим взглядом человека, который уже мысленно в своем отделе, заполняет протокол и мечтает о кружке кофе. Вот тебе и безопасность, которая на словах гарантирует защиту как под ангельским крылом, а на деле — шалаш из хлипких веток. Одна надежда, что в этой парочке проснется хоть капля служебного рвения. — Руки за голову, — сказал тот, что повыше, подойдя на расстояние вытянутой руки. — И оружие, если есть, на землю. — Не смешите, — фыркнул Джайро, причем именно как лошадь — громко, с выдохом, так, что ближайший полицейский даже попятился. — Если только гриллзы. Мне их снимать? Он улыбнулся во весь рот, и золото брызнуло на солнце так, что полицейские зажмурились, скривились и синхронно отвернулись. — Что, не катит? Ну, как знаете. Моя улыбка нынче сражает наповал. Пиф-паф — и ты пропал. — Руки, сказано тебе, — рявкнул второй, прожевав наконец пончик; его попытки Джайро в поэзию нисколько не тронули. Джайро вздохнул, театрально поднял руки и зачем-то подмигнул Джонни. — Не поминай лихом, — сказал он, обращаясь уже к нему одному. — Я еще вернусь, и мы с тобой таких делов натворим. Один из полицейских взял его за локоть, второй подхватил с другой стороны, и они повели его к выходу с парковки. Джайро шел, не сопротивляясь, но на полпути обернулся через плечо и крикнул: — Забыл сказать: Валькирия любит, когда ее чешут за левым ухом! Она почти мурчит, когда... Он не договорил. Второй полицейский — тот, что только что пончик жевал, этими же самыми руками хлопнул Джайро по затылку. Не сильно, скорее символически, но от неожиданности Джайро кашлянул и замолчал, только шляпа съехала на самый нос. — Хватит трепаться, — буркнул полицейский. Джайро поправил шляпу, хотел было что-то сказать, но передумал — видимо, решил не испытывать судьбу. Его подвели к служебному фургону, открыли дверь, и в тот самый момент, когда он уже заносил ногу на подножку, с другой стороны ипподрома раздался звук, от которого Джонни забыл, что такое дыхание и как живые существа этим пользуются. Выстрел. Стартовый пистолет. Гонка началась. Джонни сорвался с места, как ужаленный, — и не туда, к источнику, где отгремел выстрел, а в противоположную сторону. Рванул колеса так, что вместе с внезапным ускорением, казалось, и собственное сердце сейчас выскочит и укатит куда-то вперед, оставив тело позади. Он промелькнул мимо кассира, который высунулся из окошка будки с открытым ртом. Мимо случайного прохожего, который чуть было не обронил стаканчик с кофе — и все равно обронит, потому что Джонни летит так, будто за ним черти гонятся. Или он за ними. Или он сам черт, которого наконец-то выпустили из преисподней, и теперь никто не сможет его остановить. Люди, однако, все одинаковы. Шаблон у Создателя, видимо, был один для всех, чтобы не жаловались. Или жаловались, но как можно меньше.  И сейчас, когда гонка гремела у него за спиной, когда комментатор надрывался в динамиках, а трибуны ревели, Джонни казалось, что все эти люди — просто декорации. Картонные. Ненастоящие. А настоящее — там, впереди.  Там, где его ждет Валькирия. Которую Джонни дал слово не бросать одну. Он не рассчитал поворот. Асфальт кончился, началась гравийная дорожка, ведущая к конюшням, и колеса коляски заскользили по мелким камням. Джонни дернулся, пытаясь выровнять ход, но руки не слушались — слишком резко, слишком быстро, слишком поздно. Коляску занесло. На секунду Джонни увидел землю — близко, совсем близко, летящую навстречу. А потом. А потом он упал лицом в грязь. Боль пришла не сразу. Сначала — тишина. Такая густая, что сквозь нее не пробивался даже гул трибун. Потом — вкус земли во рту, сырой, холодной, пахнущей прошлогодней листвой. Потом — понимание, что он лежит на боку, коляска опрокинута рядом, колесо еще крутится, и он не может встать. Не потому, что больно. А потому, что ноги. Всегда ноги. Снаружи, с ипподрома, доносился приглушенный рев трибун, голос комментатора, который что-то кричал про первый поворот. Гонка шла, она в самом разгаре. А он лежал в грязи, как в тот день. Как тогда. Джонни зажмурился. Ударил кулаком по земле.  Раз.  Второй.  Третий. — Блядь, — шипит он. — Блядь. Рядом кто-то фыркнул. Джонни дернулся, попытался приподняться на руках, но руки скользили по мокрой земле. А потом он почувствовал тепло. Джонни поднял голову. Валькирия стояла рядом — кто-то из конюхов, видимо, выпустил ее из денника, или она сама открыла задвижку, с лошадьми всякое бывает. Она смотрела на него темными спокойными глазами, чуть склонив голову набок. — Иди отсюда, — прохрипел Джонни.  Валькирия не послушалась. Она сделала шаг, другой, осторожно переставляя ноги, чтобы не наступить на него, и остановилась прямо у его головы. А потом опустила морду и ткнулась мокрым носом прямо в затылок. Джонни дернулся. Нос был теплый, влажный, живой. Лошадь фыркнула, и горячий воздух обжег кожу через мокрые волосы. А потом она начала его вылизывать.  Шершавым, теплым языком провела по щеке, счищая грязь, потом по лбу, потом снова по щеке, методично, терпеливо, как когда-то давно, в другой жизни, делала Слоу Дэнсер, когда он приходил к ней в конюшню расстроенный после неудачной тренировки и плакал, пока за ним не было глаз и ушей. Или когда отец говорил, что Джонни мог лучше, если мог вообще. Джонни замер. Глаза защипало, но это была уже не грязь. Слоу Дэнсер. Его аппалуза. Его девочка. Она тоже так делала — тыкалась носом в плечо, вылизывала ладони, фыркала в лицо.  А потом был тот день, та гонка, та пуля, и он больше никогда не видел ее. Не знал, куда ее дели, кому продали, как она сейчас. Только имя осталось. Только воспоминание о том, как пахнет лошадь, и слова отца: «Нечего на нее смотреть, если не сможешь сесть за ее седло». Валькирия лизнула его в висок, и Джонни вдруг почувствовал, что не может больше лежать. Он перевернулся на спину, разбрызгивая грязь, и уставился в небо. Оно было высоким, серым, с редкими просветами, где пробивалось солнце.  Где-то там, за стенами конюшен, гремела гонка. Комментатор что-то выкрикивал, трибуны ревели, люди сходили с ума от азарта, от денег, от надежды. А здесь, в грязи, на задворках ипподрома, лежал парень в коляске, которого сбил с ног собственный идиотизм, и лошадь вылизывала его лицо, будто он был жеребенком, который только учится стоять. Джонни смаргивал слезы, или грязь, или и то и другое вместе, и смотрел в небо. И понимал, что субботы больше никогда не будут прежними.  Что бы ни случилось сегодня с его ставкой, с этим днем — что-то сдвинулось. Сломалось. Перевернулось, как его коляска на повороте. И обратно уже не встанет. — Твой хозяин — псих, — прохрипел он, поднимая влажные глаза на лошадь. Валькирия мотнула головой, и Джонни мог бы поклясться, что в этом жесте было что-то вроде согласия. — Должен будет, — добавил он, уже потянувшись к коляске.  Она лежала на боку в двух метрах, колесо все еще крутилось. Достать не получалось — до боли в плечах тянулся, но край подлокотника ускользал, оставляя пальцы хватать пустоту. Валькирия, будто поняла, ткнулась носом в опрокинутую коляску, подтолкнула ее ближе. Колесо жалобно скрипнуло, и конструкция, описав полукруг, замерла в сантиметре от его ладони. Джонни схватился за подлокотник, подтянулся, перехватился, одним рывком пересел обратно. Грязный, мокрый, с разбитой губой и мокрым лицом, но в седле. В своем седле. Он выдохнул, откинулся на спинку, чувствуя, как колотится сердце где-то в горле. Джонни не сдержал усмешки. Вытер лицо рукавом, отчего грязь размазалась еще сильнее, и провел ладонью по лошадиной морде — медленно, осторожно, как когда-то давно, в другой жизни. — Ну что, — сказал он, — пойдем? Твой психованный хозяин мне пиздец как задолжал с этого момента. Валькирия ему кивнула. Хорошая девочка.