«Woodland Inn»

***

Ветер дул со всех сторон, уши немели от холода и хорошо, что волосы Джорджа были достаточно короткими, чтобы беспечные прядки не лезли ему в лицо. Вместе с тем, ноги едва ли волокли парня вперед, казалось, только благодаря ужасному ветру, поднявшемуся еще со вчерашнего дня. Рокового дня. Еще с пятнадцати лет, когда глаза Джорджа наконец открылись на происходящее в общине, где ему приходилось находится, парень понял, что не должен там быть. То, что делает секта с людьми, было настолько противно молодому сердцу, что он не мог поверить, что где-то люди могут жить своей спокойной жизнью, ходить в школу и на работу, а ночью засыпать в обнимку со своими любимыми. Мир за стенами общины пылал перед Джорджем яркими красками, был идеальным местом, где обитает только счастье и «здоровая» жизнь. Та, жизнь, которой его лишили его родители. Но он устал винить во всем их, поэтому со временем просто охладел к матери и отцу в той же степени, что и они. Поэтому уйти в свободное плаванье, бросив их, для Джорджа не было предательством, будто так должно было случиться в любом случае, рано или поздно. Дальнобойщик, охрипший мужик с густой бородой и кучей фотографий большого семейства в бардачке, оказал Джорджу неоценимую поддержку. Парень впервые за столько лет почувствовал, что может спокойно сидеть в чужой машине и есть еду, не переживая за то, что любое его действие может рассчитываться, как грех. И хоть Джордж тихо помалкивал или дремал большую часть дороги, мужичок не стал прикапываться и просто кидал на парня сочувственные взгляды. А когда его фургон свернул на дорогу вдоль городка под названием Лимбертон, высадил Джорджа, настоятельно советуя отдохнуть в местной гостинице. Наконец, пройдя стройные ряды невзрачных домов и несколько небольших магазинчиков с неоновыми вывесками, Джордж набрел на здание отеля «Woodland Inn» и, нащупав во внутреннем кармане ветровки пачку денег, вошел внутрь. Его заселили быстро и без слов в один из дешевых номеров. Джордж решил не разбрасываться деньгами, сохранив их для других нужд, ведь в самостоятельной жизни они ему точно пригодятся. Зайдя в номер, парень сразу уловил затхлый запах, который очень выбивался из общей «престижности» отеля. Видимо у Джорджа настолько замылился глаз от всей этой показной роскоши, что он не замечал недочетов отеля, пока ему не ткнули носом в один из них. Однако Джордж не сильно разочаровался, потому что все еще теплил надежду на то, что в «свободном» мире его ждет только хорошее. Проспав полтора часа Джордж проснулся с неприятным железным привкусом во рту. Все тело ныло то ли от длинного пути, то ли от непривычной для него мягкости матраса. Одежда прилипала к потному телу, и парень слышал от самого себя неприятные запахи. На ватных ногах он дошел до душевой, где скинул всю одежду на пол и подставил тело горячей струе воды.

***

Оливия заканчивала убирать свой последний номер и уже думала о том, как скоро увидит свою мать, лежащую в больничной палате, как кто-то уверенно постучал по дверному косяку. Оливия оторвалась от мытья и без того уже чистого зеркала, и обернулась. Это была Аманда, не самая приятная персона. Женщина 35-ти лет поправила зализанную "гульку" у себя на голове и высокомерно подняла голову. — Приберись еще напоследок в номере нашего нового постояльца, в 318. Миссис Грейс сказала, что это обязательно нужно сделать перед концом смены, а все остальные горничные заняты.— усмехнувшись, Аманда удалилась прочь. Оливию раздосадовали слова Аманды, и она, обозленно, кинула влажную тряпку в тележку. Не теряя времени, она сразу же направилась к номеру 318. Постучав несколько раз, она сказала: — Уборка номеров! — голосом, который только пытался быть дружелюбным. Когда ей никто не ответил, девушка с раздражением постучала еще дважды, и после отворила дверь, не дожидаясь ответа. Она услышала, как в душе льется вода и сразу поняла, в чем дело. Но у нее не было сил и времени на то, чтобы дождаться, пока гость выйдет, поэтому она решила по-быстрому убраться в номере и уйти. Она прикрыла дверь, тихо принялась за "легкую" уборку: протерла пыль с открытых поверхностей, отполировала зеркало, висящее в прихожей. А после принялась перестилать постель. Она поменяла пододеяльник, наволочки подушек, а когда стянула с матраса простынь, заметила, как что-то упало на пол. Она быстро скомкала грязное постельное бельё, закинув его в тележку, и обошла кровать, чтобы найти упавший предмет. Под пологом кровати она нащупала целлофановый пакет, а в нем — пачку денег. Сумма на вид была такой большой, что девушка сначала опешила. Она не видела постояльца этого номера, но судя по единственному рюкзаку, лежавшему на полу, она предположила вначале, что это какой-нибудь автостопщик. И наличие пачки долларов в его номере, которые, очевидно, были спрятаны под простыней, нарушили стройно выстроенную картинку у нее в голове. Почему он выбрал такой дешевый номер? Может деньги не его? Но зачем тогда? В голову прокрались мысли о том, что это какой-нибудь наркоман, приехавший за дозой. От этой мысли она вздрогнула, и с отвращением отложила пакет с деньгами на тумбочку. Застелив кровать новым постельным бельём, Оливия положила деньги под простыню там, где были подушки. В последний момент перед уходом, горничная заметила, что забыла протереть от пыли маленький телевизор. Она взяла тряпку из тележки, стоящей у входной двери, и подошла к телевизору, когда дверь душевой открылась, выпуская в помещение облако горячего пара. Оливия обернулась и замерла на мгновение, испугавшись резкого появления постояльца. Это был молодой на вид парень, как Оливии показалось, ее возраста. Но выглядел он болезненно — его кожа была бледной, тело худощавым по-нездоровому. Капельки воды стекали по его груди и волосам, взъерошенным после душа. Смолянистые прядки смешно торчали в разные стороны. На торсе парень повязал белое банное полотенце. Его глаза уперлись в девушку в изумлении и... скорее всего Оливии показалось... страхе. Взяв себя в руки, девушка выдохнула, натянула приветливую улыбку и с уважением обратилась к гостю: — Прошу прощения, я горничная, пришла для уборки номера. Я уже закончила, так что не буду Вас беспокоить. — она последний раз провела по верхней крышке телевизора и прошла мимо парня ко входной двери, вытолкнув из номера тележку впереди себя. Проходя в тесном коридоре к двери, она уловила запах шампуня и цитрусового геля для душа. А на предплечьях парня она заметила свежие шрамы от порезов, которые слишком отчетливо выделялись на фоне белизны его кожи. В голове сразу всплыл неуместный вопрос: «Он что, приехал сюда, чтобы покончить с собой?». Оливия не была спецом в области психологии, но порезы и тот испуганный взгляд... будто он уже ждал, что его в чем-то обвинят. Но, во всяком случае, это было неё дело. Ей нужно было идти к матери.

***

Вода текла по телу, смывая дорожную пыль и липкий холод, который въелся в кожу за эти сутки. Джордж стоял под напором дольше, чем нужно, пока пальцы не начали покалывать от жара, а пар не заполнил собой всю душевую. Он тер предплечья жесткой мочалкой, остервенело, будто старался стереть с себя не грязь, а что-то глубже — память о прикосновениях чужих рук, запах ладана и крови, тот давящий груз, который он носил в груди столько лет, что перестал замечать его вес. Звук из номера пробился сквозь шум воды не сразу. Сначала Джорджу показалось, что это продолжение кошмара — какой-то далекий голос, а потом щелчок двери. Он замер, перекрыл воду, прислушиваясь. Тишина. И чужие шаги. Сердце заколотилось где-то в горле, отдаваясь глухой болью в висках. Он схватил полотенце, намотал на бедра, прижался спиной к холодной плитке. Они нашли. Уже. Как? Пальцы впились в край раковины. Он смотрел на дверную ручку, ожидая, что сейчас она дернется, и войдут они — отец Майкл со своим тяжелым взглядом, или, может быть, те двое, что всегда молча выполняли Его волю. Но ручка не двигалась, а шаги затихли. Он выждал еще минуту, другую, приходя в себя, считая удары пульса, чтобы замедлить их. Потом осторожно приоткрыл дверь, выпуская облако пара в номер. — ...закончила, так что не буду вас беспокоить. Голос — чужой, женский, молодой. Джордж моргнул, пытаясь сфокусироваться на силуэте, который мелькнул мимо него, выталкивая перед собой тележку. Девушка. Темные волосы, бледное лицо, легкая, быстрая. Она улыбнулась — вежливо, дежурно — и закрыла за собой дверь, прежде чем он успел выдавить из себя хоть слово. Джордж остался стоять посреди номера, мокрый, с бешено стучащим сердцем, которое отказывалось успокаиваться. В висках гудело. Он перевел взгляд на кровать — та была перестелена, свежее белье, подушки взбиты. Взгляд скользнул ниже, на выпуклость под одной из подушек. Он сунул руку под простыню, нашаривая край пакета. Там. Все там. Опустился на край кровати, сжимая в пальцах холодный целлофан. Девушка видела. Должна была видеть, если перестилала постель. Его губы сжались в тонкую линию. Он провел ладонью по лицу, чувствуя, как влажные волосы прилипают ко лбу. Нужно было уходить. Нужно было не останавливаться. Но мужичок на фургоне сказал — отдыхай, и ноги сами принесли его сюда, в этот тихий город, где все казалось таким спокойным. Джордж подошел к окну, выглянул в щель между шторами. Улица пустая, только ветер гоняет пыль по асфальту. Никаких знакомых лиц. Но это ничего не значило. Он задернул штору плотнее, проверил замок на двери, потом еще раз. Стянул с кровати покрывало, укрылся им, не раздеваясь, привалился спиной к стене. Сон не шел — перед глазами стояло лицо девушки, ее улыбка, быстрый взгляд, который она бросила на его руки, когда проходила мимо. Она видела шрамы.

***

Выйдя из душного отеля, Оливия направилась в место, от которого её воротит. Больница была маленькой, с несуразными дверями и ковриком у входа, где стопталась надпись «Welcome». Сэм, её отец, всегда возмущался, как в их городе мог совершенствоваться и развиваться какой-то там отель, а больница оставалась в прежнем состоянии. «Ебанные капиталисты» – говорил он, делая шумный глоток из жестяной банки с пивом. Пухленькая мисс Трэвис за стойкой регистрации громко поприветствовала уставшую девушку, как только та перешагнула порог поликлиники. Бело-фиолетовый свет, который отбрасывали люминесцентные лампы, выделял черты лиц людей в невыгодном свете. Поэтому каждый человек здесь казался старше своих лет, а болезнь, с которой он пришел (даже если это простой грипп) сразу отражалась на его морщинах и складочках между бровями. Мисс Трэвис любила всех жалеть, поэтому считала своим долгом сказать каждому пришедшему, что у него большие круги под глазами, или что лицо совсем помятое. И в этот раз она одарила Оливию многозначительным взглядом, глубоко вздыхая. Молодая девушка сразу поняла, что ее ждет, поэтому, не задерживаясь у стойки регистрации, направилась к палате своей матери. В нос ударил запах лекарств и грязной обуви. Именно в палате, по какой-то причине, будто бы собирались все неприятные запахи, летающие по коридорам больницы. Она словно была квинтэссенцией всего гадкого и ненужного, старой засохшей грязью на подошве Martins. Оливия аккуратно присела на край больничной койки матери, будто боясь разрушить невидимый купол, который охраняет её от внешнего вмешательства. Она дотронулась пальцами до посохшей кожи руки Риты, в которой торчал катетер, и взглянула на недвижимую линию губ на её лице. При виде больной матери, у Оливии часто замирало сердце и она с беспокойством смотрела на монитор с жизненными показателями пациента, чтобы удостовериться, что ее мама всего лишь спит. Оливия никогда не говорила с матерью, когда та находилась в больном забытьи, но в мыслях непрестанно проговаривала: «Все будет хорошо, все будет хорошо, ты поправишься». И откидывала в сторону мысли о том, что сама не до конца верит, что «все будет хорошо». Девушка прикрыла глаза и задумалась, когда до неё донеслось странное шептание. Она открыла глаза и увидела, как губы ее матери шевелятся, а глаза все так же прикрыты. Сначала её слова звучали неразборчиво, будто Рита пытается произнести слово, состоящее только из шипящих звуков, но спотыкается на середине. Прислушавшись, Оливия смогла разобрать только одно слово, которое преследует ее в кошмарах с того самого времени, как Риту перевели в местную больницу «доживать свои дни», — и слово это «скоро». — Скоро... ффсс..сско..ро, – без конца повторяла Рита. А после последовали нечренораздельные звуки, которые вместе и имели бы какое-то значение для Оливии, если бы она могла их понять. Они звучали, словно конструкции из выдуманного или неизведанного людьми языка. Оливия вся сжалась и убрала ладонь с руки матери. Обеспокоившись и одновременно испугавшись, девушка вышла из палаты и обратилась к знакомой медсестре, которая как раз выходила от другого пациента поблизости. — Трейси, – хрипло сказала она и кашлянула, чтобы прочистить горло. Та подняла голову и, не подходя ближе, ответила с плохо скрываемым раздражением: — Снова бормочет? Оливия кивнула. — Это нормально для паци.., – она осеклась и поменяла формулировку, чтобы она звучала менее отстраненно, –... для больных в таком тяжелом состоянии. Мы бы отнеслись к этому с.. большим вниманием, если бы она так делала постоянно. Но мы ни разу не слышали этого от нее, только ты об этом говоришь. И снова скепсис в тоне равнодушной медсестры ударил Оливию прямо по лицу. Глаза загорели от приближающихся слез, и она часто заморгала, чтобы прогнать их хотя бы на время. — Ладно. Но если вы услышите это днём, то обязательно скажите мне, хорошо? – Оливия не сказала вслух, но почему-то это бормотание вызывало у нее волну беспокойства. Плохое предчувствие сидело у неё комом в горле. Оливия вернулась в палату и села на стуле рядом с кроватью. Слезы сами поделись с её глаз, уже не сдерживаемые. Горячими полосами они царапали шершавую кожу её щёк, оставляя красноватый след в её глазницах. Спустя время девушку уснула. Врач, проходивший мимо палаты, заглянул в окно и не удивился привычной картине. Он не успел сказать Оливии, что её мать с дня на день может уйти из жизни. Возможно, он надеялся, что все в этой больнице ошибаются насчет десятка больных, лежащий тут с такой же непонятной болезнью. Неужели и остальные скоро умрут? Никому не хотелось в это верить, поэтому люди выбирали молчать. Впрочем, как обычно.

***

Ночь не принесла покоя. Джордж лежал на кровати, уставившись в потолок, пока длинные тени от уличных фонарей ползли по стенам, меняя очертания. Каждый шорох в коридоре заставлял его замирать, прислушиваться, сжимать в пальцах край покрывала. В какой-то момент ему почудились шаги — тяжелые, размеренные, совсем как у отца Майкла, когда тот обходил комнаты перед утренней молитвой. Он встал, подошел к двери, прижался ухом к холодной поверхности. Тишина. Вернулся к кровати, вытащил из-под простыни деньги, пересчитал. Хватит на какое-то время, если быть осторожным. Если не тратить лишнего. Джордж издал что-то на подобие смешка, в очередной раз утверждаясь в том, что его догадки насчёт отца Майкла оправдались. Тот даже не стеснялся хранить нажитые на фанатиках деньги в ящике своего стола. По истине безрассудно с его стороны. Мысли возвращались к девушке из номера. Ее взгляд, когда она проходила мимо, — быстрый, цепкий. Она точно заметила. И то, как она отступила на шаг, закрываясь улыбкой, как побыстрее выкатила тележку за дверь — все это сложилось в одну ясную картину. Она испугалась. Или, может быть, ей стало противно. В секте к этому привыкаешь — к чужим взглядам, к тому, как люди отводят глаза, когда видят твои руки. Но там это было нормой. А здесь... здесь он даже не знал, что сказать в свое оправдание. И был ли в этом смысл? Он не мог себе представить, что именно она могла о нем подумать. Джордж все время метался от одного суждения к другому, от одной тревожной мысли к другой. Но все время чувствовалась узость его взгляда. Что он знал о жизни нормальных людей? Ему все время не хватало самых важных фрагментов пазла, чтобы получить целостную картину. Ему все время чего-то не хватало. И снова горничная. «Это не то, что ты думаешь,» — мысленно повторил он несколько раз, подбирая слова. Но голос в голове насмешливо возражал: «А что это? Расскажешь ей про «священные чаепития», где вместо чая была непонятная бурда? Про то, как ты каждую неделю вскрывал себе вены на виду у кучи людей, чтобы искупить грех своего рождения?». Джордж сжал зубы, почувствовав знакомую тошноту. Он не хотел об этом думать, особенно сейчас. Стоит отпустить и забыть, как в том мультике. Странно, он помнил только одну строчку из песни, не в силах восстановить в памяти даже то, как выглядели персонажи. Когда он в последний раз видел этот мультик? Очевидно, лет восемь назад. Ужасное число. Утро следующего дня он проспал. Или не проспал — провалился в какую-то тяжелую черноту без снов, а когда очнулся, в номере было серо и тихо. Тело ломило, во рту пересохло, и несколько секунд он не мог понять, где находится. В комнате все плыло — не от болезни, а от того, что сон вцепился в него мертвой хваткой и не отпускал. Он видел лицо отца Майкла, склонившегося над чьим-то телом. Слышал этот голос — спокойный, размеренный, с той мягкой интонацией, которая всегда предвещала самое страшное. «Грех требует очищения, дитя мое. Не бойся. Боль очищает.» Джордж сидел на полу, привалившись спиной к кровати, и не помнил, как спустился туда. Руки тряслись. Он обхватил себя за плечи, вжимаясь ногтями в кожу через ткань рубашки, и заставил себя дышать. Медленно. Глубоко. Так, как учил себя в те ночи, когда хотелось кричать, но нельзя было издать ни звука. В коридоре послышались голоса. Сначала он не разбирал слов, только интонации — взволнованные, громкие, не такие, как вчера. Потом, когда пульс немного успокоился, он смог разобрать отдельные фразы сквозь тонкую дверь. «...пропали...» «...в больнице...» «...никто не знает, куда...» Джордж замер. Поднялся, подошел к двери, прижался ухом к щели. — Говорят, несколько человек исчезли за ночь, — голос принадлежал женщине, судя по тембру — немолодой. — Моя соседка работает в той больнице, она сама не своя. Пациенты — все, кто лежал в тяжелом состоянии — просто... нет их. Кровати пустые. — Это розыгрыш? — отозвался мужской голос, хриплый, сонный. — Какие шутки! Уже полиция там. Шериф с утра там. Джордж отступил от двери. Пальцы сами нащупали в кармане пачку денег — он переложил их из-под простыни, когда не мог заснуть, и теперь носил с собой, как единственную опору. Голоса за дверью стихли, но он продолжал стоять, переваривая услышанное. Люди пропадают из больницы. В ту же ночь, когда он приехал в этот город. Рациональная часть сознания понимала, что это бред. Но другая — та, что годами жила в страхе перед наказанием, та, что привыкла видеть в любом случайном совпадении знак свыше — эта часть шептала: «Это не случайно. Ты не должен был сюда приезжать. Он знает. Он уже здесь.»