Социальная реклама укрепления отношений

Миша родился и вырос в Казахстане, в городе, где степь встречалась с небом на горизонте, а запах свежих лепешек по утрам был важнее любых новостей. Семья его жила в частном доме с большим двором, где за забором паслись овцы, любимицы деда, который так и не смог с ними расстаться. Традиционный уклад здесь был не просто данью прошлому, а сегодняшней реальностью. Миша узнал, как замесить тесто для бешбармака, раньше, чем выучил таблицу умножения, и хвалили его за удачно приготовленный обед чаще, чем за пятерки в школе. Отец был строг, но справедлив, высокий, молчаливый мужчина с сединой на висках, который умел говорить глазами. Мать терпеливая и мудрая, с руками, которые никогда не знали покоя. Они любили сына и желали ему лучшего будущего. В Казахстане парни-омеги ценились особенно сильно. Было поверье, что от них рождаются самые крепкие и здоровые дети. Поэтому к пятнадцати годам Миша уже знал, что такое калым, потому что к отцу начали приходить альфы. Они сидели на почетных местах, пили чай, называли суммы, и Миша, спрятавшись за дверью гостиной, слушал, как его оценивают в миллионах тенге. Голоса у них были разные: одни уверенные, другие заискивающие. Один, самый щедрый, предложил калым в десять верблюдов и пятьдесят баранов, и Миша с ужасом представил, как его уводят в степь на веревке, как одного из этих самых баранов, и засмеялся так, что чуть не выдал себя. Отец, при всем уважении к традициям, сына ценил больше. Он отказывал сватать, ссылался на молодость Миши, на учебу, на то, что рано еще. Хотя, по мнению омеги, было достаточно хотя бы того, что он этих альф в глаза ни разу не видел и имен не знал, какая уж тут может быть свадьба? Но и гулять Мише не разрешали, с альфами знакомиться — тем более. Получался замкнутый круг: за него сватались, а он никого не видел, ни с кем не говорил, никого не выбирал. Его жизнь была домом, школой, катком и редкими разрешенными прогулками с друзьями-омегами, которые по обсуждениям были настроены вот так вслепую доверить свою жизнь незнакомому человеку. Миша лишь закатывал глаза. Ему хотелось другого. Он не знал, чего именно, но точно не того, чтобы в пятнадцать лет стать чьей-то собственностью за десяток верблюдов. В восемнадцать он уехал. Родители поддержали, потому что учеба в России была хорошим поводом, чтобы не отдавать сына замуж как минимум до двадцати двух. Но с условием: первое время он поживет у родственников, чтобы те присматривали. Отец долго собирал его в дорогу, сам укладывал чемодан, проверял документы, а мать плакала на кухне, заворачивая в полотенце домашние лепешки. Миша обнял их на прощание, чувствуя, как внутри все сжимается, и пообещал звонить каждый день. Тетя Света оказалась той еще родственницей. Миша приехал к ней в Санкт-Петербург в конце августа, когда город встретил его прохладой и мелким дождем. Тетя жила в панельной девятиэтажке на окраине города, в квартире, где пахло старыми книгами и домашней едой. Она встретила его на пороге — невысокая, крепкая женщина с короткой стрижкой, в джинсах и футболке, что само по себе было для Миши непривычным. Его мать никогда не так не одевалась. — Ну, здравствуй, племянничек, — сказала тетя Света, оглядывая его с ног до головы, — худой какой, кормить буду. Света работала главным инженером по охране труда на крупном химическом предприятии, и под ее началом были альфы, которые, как выяснилось, боялись ее больше, чем начальства. Уже потом Миша узнает, что работа у тети серьезная и очень ответственная, да и на должность, будучи омегой, было попасть совсем непросто. Дома она тоже командовала, очевидная профдеформация. Ее муж, дядя Коля, не просто подчинялся, а делал это с улыбкой. Он сам часто готовил ужины, мыл посуду, и никто не считал это чем-то неправильным. Наоборот, когда к ним приходили гости, дядя Коля хвастался новым удачным рецептом, а тетя Света смотрела на него с такой нежностью, что у Миши внутри все переворачивалось. — Хочешь так? — спросила тетя Света однажды, заметив его взгляд. — Хочу, — честно сказал Миша. — Тогда забудь все, чему тебя учили дома, — сказала она. — Не про рецепты, приготовишь нам что-нибудь обязательно, а про то, что омега должен сидеть дома и ждать у моря погоды. Тетя Света снесла большую часть рамок за полгода. Она не читала лекций, не наставляла, просто жила своей жизнью, и Мише было только в радость наблюдать. Он видел, как она спорит с дядей Колей и как они мирятся, как она устает после работы, а он массирует ей плечи, как они смеются над чем-то своим, непонятным ему. К концу первого курса Миша уже не мог представить себя в той старой жизни. Он стал громче говорить, увереннее держаться, перестал бояться спорить – это положительно отразилось и на учебе. И запах его изменился — корица стала глубже, насыщеннее, с нотами теплого дерева, которые появлялись, когда он был спокоен. С Ильей они познакомились на потоковой лекции по истории на первом курсе. Аудитория была большая, на триста мест, и Миша пришел пораньше, чтобы занять место поближе к выходу — так было спокойнее. Илья сидел рядом, заскучал через десять минут, начал рисовать в конспекте чертиков, а потом показал Мише и прошептал: «смотри, этот особенно на препода похож». На рисунке был толстый черт с усами и завитушками вместо волос. Миша засмеялся, и они заговорили. Плавно, как будто знали друг друга всегда. Илья оказался тем еще характерным омегой с острым языком и привычкой все комментировать. Он рассказывал о своей компании, о том, как они собираются после пар, о своем альфе Петре, с которым они тогда только начинали отношения и еще не успели притереться друг к другу. Миша слушал, смеялся и чувствовал, как в нем прорастает что-то новое — легкость, которой не было раньше. Илья втянул его в свою компанию быстро, без лишних церемоний. Алиса с ее вечными любовными драмами, Петр, который казался вечно сонным, и другие ребята. А еще Влад. Миша увидел его впервые в гостях в чьей-то квартире, куда они завалились после пар. Влад сидел рядом с Петром и складывался пополам от смеха, брызгая слюной. Он ржал над чем-то, что сказал его друг, и выглядел при этом совершенно нелепо: рот открыт, глаза зажмурены, плечи трясутся, волосы падают на лицо. Миша хотел отвернуться, но глаз зацепился за блеск: пирсинг в брови, два маленьких серебряных шарика, которые дергались вместе со смехом. И Миша понял, что попал, когда в его голову пришла совершенно несвойственная ему мысль. Почему-то хотелось провести языком по этой сережке, почувствовать, как ощущается металл. Он сидел напротив, пил чай и смотрел, как Влад утирает слезы, как его пальцы, унизанные кольцами, сжимают стакан, как он запрокидывает голову, и на шее выступает кадык. К концу другой такой же совместной посиделки Влад изрядно перебрал, снял футболку (ему было жарко, как он объяснил) и залез на стол, чтобы спародировать что-то из рэпа, который никто из них не слушал. Миша смотрел на его живот: мышцы перекатывались под кожей, и провести взглядом по ним было невозможно, хотя очень хотелось. Он понял, что попал второй раз, и намного сильнее первого. Но с Владом было сложно. Не как с другом, а как с кем-то больше. Влад, как и многие альфы его возраста, не был заинтересован в построении чего-то серьезного. Он ходил на пары, тренировался, тусовался с друзьями, и Миша в его жизни был просто «другом омеги его лучшего друга». Очень красивым другом, как позже выяснилось, но омега этого не знал. Мише нужно было всерьез. Он не хотел на один раз. Даже несмотря на то, что под “на один раз” подразумевал совершенно другое в отличие от большинства людей. Он вообще не думал о сексе, в его устройстве мира секс был чем-то далеким, тем, что случается после свадьбы. Но повстречаться, подержаться за руки, узнать человека — да, этого хотелось. Влад, со своей стороны, запал на Мишу сразу. Тот пах корицей — запахом, который хотелось вдыхать снова и снова, который застревал в ноздрях и не выветривался. Про себя Влад окрестил Мишу булочкой с корицей, такое тайное прозвище, чтобы можно было спокойно обсудить с Петром и не попасть в неловкую ситуацию. Но Влад все равно был не из тех, кто умеет объяснять чувства. Он смотрел на Мишу как на картину: любовался, но трогать боялся. Так прошло несколько месяцев. Они виделись в компании, перекидывались парой фраз, и Миша уже начал думать, что ничего не будет, потому что альфе он просто не интересен. Но потом случился разговор — честный, неловкий, сбивчивый, после которого они наконец оказались на свидании, гуляли и держались за руки. Теперь они часто ходили куда-то вдвоем. В парки, в кино, в торговые центры и даже по музеям, Влад стремился показать город, в котором вырос, с самых лучших сторон и очень гордился, когда Мише нравилось. Они целовались в темноте кинозала, много обнимались на лавочках, пока не начинало холодать. Миша же по-другому знакомил альфу со своей культурой, он приходил к нему домой и хозяйничал на кухне, повторяя рецепты, которые знал с детства, и Влад ел с удовольствием и восхищением, обязательно целуя костяшки на руках в знак благодарности. Он даже научился говорить «рахмет» с сносным казахским акцентом, и Миша каждый раз смеялся, потому что выходило уж слишком мило и забавно. К концу четвертого месяца их отношений у Влада, как у альфы с регулярной половой жизнью до этого, начали плавиться мозги. Он думал об этом, думал много, но не знал, как сказать. В одну из ночей, лежа рядом с Мишей в обнимку на диване, он выдавил: — Думаю, нам надо переходить к следующему этапу отношений. Миша, к удивлению альфы, ничуть не смутившись и не задав лишних вопросов, кивнул. — Давай, на выходных как раз время будет. Влад сначала удивился, вот так он секс еще не планировал, но может для омеги это важный момент и прямо сейчас не вариант. Ладно, он еще подождет. Договорились на выходных, думая, что они говорят об одном и том же. В субботу в девять утра он открыл дверь и увидел Мишу. С чемоданом и дорожной сумкой в руках. Улыбающегося и сияющего. — Я собрал самое необходимое, остальное перевезу потом, — сказал Миша и сделал шаг внутрь. Влад так и застыл с открытым ртом, потом до него дошло. И он засмеялся. Смеялся долго, до слез, прислонившись к косяку, пока Миша смотрел на него, как на умалишенного, размышляя, не поторопился ли он с переездом. — Что случилось? — спросил Миша, нахмурившись. — Я другое имел в виду, — объяснял Влад, вытирая глаза от выступивших слез. — Когда я говорил о следующем этапе, то имел ввиду, что хочу заняться с тобой сексом. Миша покраснел пропорционально осознанию всей ситуации: cначала щеки, потом уши, потом шея. В самом конце побледнел. — Прости, — омега совсем поник, смотрел в пол и неловко топтался на пороге, — я тогда пойду. — Стой, — альфа приобнял его за плечи и поднял за подбородок голову, чтобы взглянуть в глаза, — оставайся, давай попробуем. Совместная жизнь оказалась отличным решением. Миша привнес в его жизнь нечто большее, чем просто любовь: он создал место, куда хотелось возвращаться. Альфа научился готовить (не очень, но старался), Миша научился не мыть посуду сразу после ужина, если Влад просил посидеть рядом. Они спорили о том, чья очередь выносить мусор. Омега ворчал, когда Влад разбрасывал носки. Первый секс случился только на год их отношений. И то с пинка Ильи. После их сумбурного начала совместной жизни, как неловко было поднимать тему, да и как будто все не выдавалось нужного момента. То они учились быту, то поглощала учеба и наступающая на пятки сессия. На время своей течки Миша съехал к Илье, ему даже подумать о том, чтобы провести ее с альфой, было страшно. Влад понимал и ни на чем настаивать не собирался. А тут Илья рассказывал им с Алисой, как провел течку с Петром, и как же это хорошо — не мучиться на таблетках и подавителях. Обрисовал все настолько красочно, с подробностями, от которых Миша моментами алел, что Алиса закатила глаза, а Илья только ухмыльнулся. Но из этого длинного диалога Миша нашел над чем задуматься. А что с Владом? Почему он ни разу не намекнул? Неужели не хочет? Неужели омега его не привлекает? Мише говорили, что альфы должно быть инициаторами, а его желания вторичны. Дома была громкая разборка. Миша метался по кухне, размахивая половником, и кричал, что Влад, наверное, нашел кого получше и поразговорчивее, раз ему своей омеги не нужно. В кухне пахло гневом, корица стала горькой и терпкой, если вдыхать, то начинает чесаться нос, как при аллергии. Альфа слушал, не перебивая. Сидел на стуле, сложив руки на груди, и смотрел, как Миша носится. Потом встал, взял омегу за плечи, прижал к себе и сказал тихо: — Я первый раз в жизни так полюбил, что боюсь все испортить. Думал, если буду настойчивее, ты испугаешься и сбежишь, а я без тебя не хочу. Миша замолчал. Корица перестала горчить. В тот же день Миша был разложен на столе на кухне и посвящен в тему, которая так долго оставалась для него закрытой. Потом они перебрались в спальню, потом в душ, потом снова в кровать. Влад говорил ему на ухо слова, от которых Миша краснел, и делал с ним вещи, от которых краснеть становилось некогда. Переезд от тети Светы не остался без внимания. Мать звонила каждый день, сыпала наставлениями и упреками, даже плакала, что плохо воспитала сына, раз он без одобрения родителей к альфе переехал, да еще и до свадьбы. Отец молчал в трубку, а потом начались угрозы с новой силой: приедем, заберем, не позволим жить с кем попало. Миша слушал, сжимая телефон, и смотрел на Влада, который мыл посуду на кухне, насвистывая что-то под нос. Он не боялся. Он знал, что останется. Видеозвонок для знакомства с Владом Миша готовил неделю. Влад выучил «Сәлеметсіз бе» с таким акцентом, что омега чуть не умер от смеха, но решил, что это мило. Он надел чистую футболку, убрал волосы, спрятал пирсинг за прядкой. На звонке он сидел ровно, улыбался и старался говорить тихо, что было для него неестественно. Мать смотрела на него сквозь экран. Отец — мимо. — Бір пүлішке жарамсыз күйеу, — сказал отец в конце разговора, когда Влад уже вышел из комнаты. Но Мише было плевать, для него Влад был самым лучшим. И со временем пыл родителей утих, остались только тяжелые вздохи и эта фраза, которую мать повторяла из раза в раз уже без злости, скорее просто причитая. Иногда Миша ловил себя на том, что скучает по дому, по запаху свежих лепешек. Но каждый раз, когда Влад обнимал его со спины и утыкался носом в шею, он понимал, что его дом теперь здесь.

***

Илья, несмотря на угрозы, которые он бросил в тот вечер, не собирался передавать Мише слова Влада. Он понимал, что для Влада это была шутка, дружеская, без подтекста. Илья сам выложил фото и сам хотел привлечь внимание. Все остальное было следствием. И зачем создавать конфликт на пустом месте, особенно зная, каким Миша может быть в гневе? Илья решил промолчать. Пусть все идет, как идет. Но Миша видел фото. Он листал инстаграм вечером, после пар. Сидел на кухне, пил кофе, ждал, пока Влад наиграется, и они смогут пойти понежиться. На столе стояла тарелка с баурсаками, которые он испек утром. Посмотрел историю Ильи, усмехнулся, поставил огонек, написал: «Петя проебывает такую красоту». Шутка, ничего больше. Илья ответил смайликом, и Миша убрал телефон. А на следующий день его осенило. Он сидел на том же месте и вдруг понял. Влад тоже в близких друзьях у Ильи. Влад тоже видел это фото. Интересно, что он написал? Вопрос был странным, омега попытался от него отмахнуться, но ничего не вышло, он открыл чат с Ильей, долго смотрел на экран, потом решился зайти издалека:

mikhail_shaidorov

Влад ведь тоже у тебя в близких друзьях?

Илья сразу понял к чему вопрос, поэтому ответ пришел не сразу. Омега тянул время, перебирал варианты, и Миша чувствовал это по паузам. Он смотрел на экран, на серые галочки, которые загорались и гасли, и внутри у него нарастало что-то тяжелое. ilia_quadg0d_malinin Да Он тоже видел Они в это время в дискорде сидели

mikhail_shaidorov

Что-то сказал?

Снова пауза. Миша сжал кружку с кофе так, что пальцы побелели. ilia_quadg0d_malinin Прости Он сказал, что ты ему такого не устраиваешь И что я хорошо выгляжу Миша смотрел на экран. В груди разливалось что-то горячее, незнакомое. Он не ревновал никогда так, чтобы внутри переворачивалось, чтобы пальцы сжимались в кулак, чтобы хотелось кричать. Сейчас хотелось.

mikhail_shaidorov

Понял. Спасибо.

И убрал телефон. В кухне было тихо. Миша стоял у раковины, намывал сковородку. Он намывал ее уже пятнадцать минут, хотя она была чистая еще до того, как он взял ее в руки. Губка скользила по черному чугуну, вода стекала в раковину, а в голове крутилось одно и то же: Влад смотрит на другого омегу. Для него это шутка, а для Миши — нет. Он вспомнил, как Влад смотрел на него в первый раз, как боялся тронуть, как учил казахские слова, как просидел с ним час в обнимку, когда Миша плакал после разговора с матерью. Вспомнил, как тот говорит «я тебя люблю» — всегда серьезно, без улыбки, глядя в глаза. И теперь эта шутка. Эта дурацкая, нелепая шутка, которая почему-то перечеркнула все. Запах у Миши был густым, горьковатым, с нотками пережженной корицы, которые перебивали привычную сладость. Он сам не замечал, как пахнет в такие моменты, но Влад, который пришел с тренировки, почувствовал сразу. Ключ повернулся в замке, хлопнула дверь, в коридоре звякнула сумка с одеждой. Влад прошел на кухню, и Миша услышал его шаги, тяжелые, уставшие, но привычно быстрые. Альфа подошел сзади, обнял, прижался всем телом, поцеловал в висок, как делал всегда, когда возвращался домой. — Ты в порядке? — спросил он, уткнувшись носом в волосы Миши. — Пахнешь так, будто мир сейчас взорвется. Миша выключил воду. Развернулся. В руках у него все еще была сковородка, с которой капала вода на пол. — Я думаю, — сказал он спокойно, но в голос уже начинал выдавать, — как хорошо смотрелась бы эта сковородка на твоей голове. Влад отшатнулся. — Что? — Что слышал, — Миша шагнул к нему, и Влад попятился, упираясь спиной в стену. — Когда на других омег смотришь, проблем со слухом нет? Илья хорошо выглядит? А я тогда что? — Миш, подожди… — Не перебивай! — голос сорвался, и Миша заговорил быстрее, громче, сбиваясь на казахский, когда слов на русском не хватало. — Сен не қорқасың ба? Ты вообще себе что позволяешь? Я тебе язык отрежу! Есен! Сковородка в его руке описала дугу, и Влад, уворачиваясь, сделал шаг в сторону. — Миша, это была шутка! — А мне не смешно! Он замахнулся снова, но Влад уже не пятился. Он шагнул вперед, перехватил руку Миши, сковородка с грохотом упала на пол, и в следующую секунду омега оказался прижат к столу. Лицом вниз, руки Влад держал за спиной, всем телом прижимая его к столешнице. Не больно, аккуратно, но так, что дернуться было невозможно. — Пусти, — прошипел Миша, дергаясь. — Не пущу, пока не успокоишься, — Влад наклонился к его уху, голос был низким, ровным. — Я тебя люблю, только тебя. Илья мне никто. Это была дурацкая шутка. Я не подумал. Прости. Миша замер, но не потому, что слова подействовали. А потому, что он чувствовал, как Влад прижат к нему сзади, как его пах вжимается в ягодицы, как дыхание альфы становится тяжелее. И его собственный запах, который только что был горьким и злым, вдруг начал меняться. Влад почувствовал это. Пальцы, сжимавшие запястья Миши, чуть ослабли. — Миш, — начал он тихо, сказать лишнего сейчас может быть смертельно опасно, — ты это… ты сейчас… — Молчи, — выдохнул Миша, но голос уже не был злым. Он никогда не признается себе в этом, но все тело будоражило от силы его альфы, которой он не пользовался зря, от того каждый момент подавления ощущался особенным. Влад продолжал говорить, низко, на ухо, объясняя по кругу одни и те же идеи, что Илья ему никто, что он дурак, что Миша самый красивый, самый любимый, самый желанный. А одной рукой он все еще держал запястья Миши, а второй потянул вниз его спортивные штаны, стягивая вместе с бельем до колен. Ткань скользнула по коже, и Миша вздрогнул от холодного воздуха. В кухне было тепло, но там, где только что была ткань, стало зябко, а потом жарко, потому что Влад прижался к нему сзади, и его тело было горячим. — Ты пользуешься моментом… — Да, потому что я тебя люблю, — повторил Влад, прижимаясь к нему сзади, и Миша чувствовал, как тот уже твердый, как давит в ягодицы, как дыхание сбивается, — и хочу прямо сейчас. Миша не ответил. Он прикусил губу, чувствуя, как внутри разливается жар, как тело расслабляется, поддается. Влад наконец отпустил его руки, и Миша мог бы встать, развернуться, продолжить скандал, но он не стал. Остался стоять, прижатый к столу, с задранной футболкой и спущенными штанами. Влад опустился на колени. Развел его ноги шире, провел ладонями по ягодицам, по бедрам, по внутренней стороне, где кожа была особенно нежной. Миша вздрогнул, когда пальцы скользнули туда, где уже было влажно. — Мой единственный, — сказал Влад, — и самый красивый. Он наклонился, руки огладили поясницу, задержались на ямочках на спине и наконец развели ягодицы в стороны, обеспечивая лучший доступ. Язык скользнул по влажной коже, заставил Мишу выдохнуть, вцепиться пальцами в край стола. Влад работал языком медленно, не торопясь, обводя каждый сантиметр, проникая совсем кончиком и дразня. Он знал, как омега любит, когда сначала медленно, когда язык только касается, почти невесомо, когда движения становятся шире, а потом уже добавляется нажим, проникновение становится глубже, а ощущается так, что Миша начинает стонать, не сдерживаясь. Омега приподнимал голову, с трудом отрывая ее от деревяной поверхности, смотрел в окно, на серое петербургское небо, на провода, на которых сидели вороны, и чувствовал, как мир сужается до точки — до языка Влада, до его рук на бедрах, до его дыхания. Альфа целовал его там, где он был самым чувствительным, и Миша слышал, как тот довольно мычит, и от этого звука сознание начинало плыть. — Влад, — голос его дрожал. — Что, любимый? — Не останавливайся. Влад усмехнулся, прижался губами плотнее, и омега вновь застонал, чувствуя, как внутри все сжимается, пульсирует. Язык Влада двигался в ритме, который Миша знал наизусть, но каждый раз это было как в первый раз. Миша чувствовал, как нарастает напряжение, как все тело становится одним оголенным нервом. Он пытался сдержаться, хотел, чтобы это длилось дольше, но Влад, как всегда, чувствовал его пределы. Он ускорился, двигая языком быстрее, настойчивее. — Я сейчас, — прошептал он, и Влад не остановился. Миша кончил с высокой нотой, которую сам от себя не ожидал, содрогаясь, упираясь лбом в столешницу, чувствуя, как ноги подкашиваются. Альфа придерживал за бедра, не давая упасть. Влад поднялся, вытер рот тыльной стороной ладони, подхватил Мишу под руки, развернул и усадил на стол. Тот сидел, растрепанный, раскрасневшийся, со спущенными штанами, которые так и болтались на одной ноге. Влад встал между его разведенных ног, придвинулся ближе. Пальцы его скользнули по голым бедрам Миши, по влажной коже. — Ну что, — сказал Влад, улыбаясь, — я прощен? Миша посмотрел на него. В глазах уже не было злости, только усталость и что-то очень теплое. — Еще нет, — противореча смыслу, в словах слышалась улыбка. Влад наклонился, и Миша смог обхватить его ногами за талию, притянул ближе, и они целовались, пока дыхание не выровнялось, пока тела не перестали дрожать. Потом Влад отстранился, уперся лбом в его лоб. На полу валялась сковородка, из крана капала вода, за окном темнело. — Если еще раз такое повторится, — сказал Миша серьезно, пригрозив пальцем, — я тебя на колбасы пущу и скормлю Илье. Влад засмеялся, прижимая его к себе. — Договорились.

***

Утром Влад проснулся от того, что Миша водит пальцем по его животу. Глаза у омеги были сонные, но в них уже не было вчерашней бури. Солнце пробивалось сквозь шторы, оставляя на простыне полосы света. В квартире было тихо, только холодильник гудел где-то на кухне. — Жаным, я вчера наговорил лишнего. — Нет, — Влад перехватил его руку, поцеловал пальцы, — ты был прав. — Я был ревнивым идиотом. — А я был просто идиотом. Мы квиты. Миша улыбнулся, придвинулся ближе. — Илья, наверное, переживает, надо ему сказать, что мы не убили друг друга. — Напишешь, потом. Влад поцеловал его в макушку, и они пролежали так еще час, не двигаясь, не говоря ни слова. Только запах — теплый и мягкий, как пуховое одеяло, с нотками корицы — заполнял комнату, и это было сейчас самым главным. Миша думал о том, как все изменилось. О том, как он приехал сюда и встретил этого человека, который смотрел на него так, будто он был самым ценным, что у него есть. Альфа засмеялся, притягивая его к себе, и Миша подумал, что это самое правильное утро в его жизни. Потому что все это было их жизнью, и другой им не нужно.