Mon amour

Арсений принялся страдать ерундой примерно через две недели после того, как они с Антоном начали встречаться официально. Ну как официально, писем с объявлениями о создании новой ячейки общества друзьям не рассылали, конечно же. И даже в прайм-тайм радостной новостью с фанатами не делились. Но как-то вдруг тихо и незаметно квартира Антона наполнилась постепенно не его вещами. В шкафу разместились разномастные свитера и строгие рубашки Попова. На кухне прибавилось чашек, а в ванной появилась ещё одна зубная щетка в стаканчике. Арсений оставался ночевать по будням и зависал у него на выходные, Шастун был рад и доволен, но душа требовала определённости. И как-то, жаря на завтрак четыре яйца вместо привычных двух, и добавляя сверху ещё и сыр в добавок к бекону, потому что так любил Арсений, он спросил небрежно, пытаясь скрыть волнение за маской спокойствия: — Слушай, Арс... Мы теперь живём вместе или что? — Да, — просто ответил Попов, подошёл к Антону со спины и легонько чмокнул в шею. — Если ты, конечно, не хочешь прогнать меня обратно в мою съёмную двушку. Шастун словил мурашки от поцелуя, просиял улыбкой и засуетился возле стола, перекладывая аккуратно лопаткой яичницу из сковороды в тарелки. И целых две недели в их, теперь уже общей квартире царила идиллия. А потом Попов стал вести себя странно. Потому что невзначай сказанные не к месту фразочки на иностранном языке, предположительно французском, как идентифицировал его Шастун по особому картавому «р» и слегка гнусавым согласным, нельзя было назвать совсем уж нормальным поведением. Сначала Антон думал, что ему просто это показалось. Ну мало ли, Арсений иногда что-то бормочет себе под нос, когда варит кофе по утрам или читает новости, сидя на диване. У него вообще было обыкновение разговаривать самому с собой, и Шастун к этому давно привык, ещё когда они только начинали работать вместе. Но теперь это стало происходить с завидной регулярностью, вошло в привычку, выстроилось в систему, и Антон забеспокоился. Что-то явно было не так, и он твёрдо вознамерился выяснить, что именно. Они как раз находились в павильоне на съёмках «Импровизации», ждали своей очереди в гримёрке. Антон качался в кресле и листал ленту Инстаграм, бездумно скролля мемы и хихикая над особо забавными, а Арсений расположился напротив него на диване с распечатанным сценарием эпизода в руках. Читал себе молча, освежал в памяти основные реплики, и вдруг, даже не поднимая головы от листов бумаги, совершенно спокойно произнёс: — Tes yeux sont comme le ciel d’été. Антон дёрнулся от неожиданности, чуть не выронил телефон на пол, тот подлетел вверх, выскочив из его дрогнувших пальцев. Шастун поймал его в полёте и вылупился на Попова. — Чего? Арсений поднял на него невинный взгляд. Чуть подрагивающие ресницы и смешинки-морщинки в уголках глаз выдавали тщательно скрываемое веселье. — Я ничего не говорил. — Ты сказал что-то на французском, — уличил его Антон, прищурившись. — Тебе, наверное, просто послышалось, — улыбнулся Попов и снова уткнулся носом в свои бумажки. Антон нахмурился, но спорить в этот раз не стал. Решил, поразмыслив, что и правда скорее всего показалось, будто Арс обращался лично к нему. Может, у него такой метод погружения странный, может он просто вслух думает, таким способом готовясь к роли, или вообще университетский курс иностранного вспоминает. У него, кстати, именно французский когда-то был в программе обучения в университете, Шастун точно помнил, как он в машине однажды начал напевать какую-то старую песню, подпевая треку на радио, и это звучало так волшебно, что хотелось слушать бесконечно. Он спросил тогда, откуда Арсений слова знает, а тот сказал, что для рефератов и курсовых практиковался именно на шансоне Эдит Пиаф, Шарля Азнавура, Джо Дассена и Мирей Матье. Поэтому Шастун сложил два плюс два и благополучно спустил дело на тормозах, решив не заострять на этом внимание. А на следующий день история повторилась. Они уже ехали домой после работы, на город опустился поздний вечер, за окнами автомобиля мелькали огни фонарей, многоэтажек и витрин. Антон устало откинулся на сиденье, день был выматывающим и тяжёлым, он прикрыл глаза, отдыхая в уютной атмосфере молчания. В салоне играл негромко джаз, заполняя тишину плавными переливами саксофона. И вдруг сквозь эту мелодию, едва слышно, почти шёпотом, послышался голос Арсения: — Tu es la plus belle chose qui me soit arrivée. Антон резко открыл глаза, вскинулся и повернулся к нему всем корпусом. Тот с невозмутимым видом крутил руль, сжимая плетёную кожу длинными тонкими пальцами. — Арс... — протянул Шастун подозрительно. — Ась? — отозвался тот наивным тоном. — Что ты сейчас сказал? — Антон буравил его настороженным взглядом. — Я ничего не говорил, — снова на губах Попова засияла та же ангельская улыбка. — Ты говорил! Я слышал! И опять на французском! — Шастун ткнул в него пальцем обличающе. Арсений на это только пожал плечами небрежно и сосредоточенно уставился на дорогу, делая вид, что перестроение в другой ряд — это дело первостепенной важности, гораздо важнее глупых разговоров об иностранных языках. Шастун закусил губу и сузил глаза решительно. Ну всё, теперь это было делом чести и просто так он оставлять это не собирался. Поэтому незаметно полез в карман, стараясь не привлекать своими копошениями лишнего внимания, нашарил телефон и попытался включить диктофон наощупь. Вроде получилось, Антон затаил дыхание в предвкушении, но Арсений, чуя неладное, как на зло молчал как рыба. Ехал, крутил руль, улыбался своим мыслям и молчал. А Антон психовал и кипел раздражением всю дорогу до дома. В квартире, когда они переоделись и Попов ушёл на кухню нарезать салат к ужину, Шастун быстро заскочил в ванную, защелкнул задвижку, включил воду, как заправский шпион, заглушая шумом капель все посторонние звуки, открыл приложение-переводчик на телефоне и принялся бубнить в микрофон, пытаясь воспроизвести услышанные в машине слова. Получалось что-то вроде «тю э ля плю…», и глупое приложение, не умевшее почему-то распознавать корявый акцент, выдавало «tue la pluie», что в переводе означало «убей дождь». — Убей дождь... — прошептал Антон озадаченно, сидя на бортике ванной и глядя на своё отражение в зеркале. — И что за бред он там говорил? Что это должно значить вообще? Он попробовал произнести фразу ещё раза три, меняя интонацию на более тягучую, растягивая гласные, в итоге сбился, запутался окончательно, выматерился на исконно русском на сей раз, а не на бесстыжем французском, почесал затылок и вышел из ванной с видом человека, который только что целиком и полностью проиграл войну с собственной немногоязычностью. — Ты чего такой задумчивый? — спросил у него Арсений, расставляя тарелки. — Просто, — буркнул Антон, плюхаясь за стол. — Голова болит. Арсений тут же отложил нож, которым нарезал хлеб на тонкие ломтики, подошёл к нему, обойдя столешницу по кругу, приложил ладонь ко лбу. Антон чуть не зажмурился от удовольствия и не замурлыкал как котёнок, ладонь была сухая, тёплая, пахла огурцами и помидорами и чем-то таким родным, чем мог пахнуть только Арсений. Приятно в общем пахла. — Так, ну вроде не горячий, — обеспокоенно пробубнил Попов, жуя нижнюю губу сосредоточенно. — Пройдёт, — отмахнулся Шастун, но к ладони прижался покрепче, выпрашивая ласку. — Точно? — Арсений погладил его легонько по виску, по скуле, спустился на щеку. — Может, таблетку дать? От головы. — Арс, я пошутил, — Антон улыбнулся и чмокнул его в ладонь, повернув голову. — Не болит у меня ничего. Всё нормально. Арсений покачал головой, недоверчиво прищурившись, но всё равно заварил ему липовый чай с мёдом. И пока Шастун пил его после ужина, сидя на подоконнике, глядя в окно на проплывающие на проспекте мимо их дома машины и болтая ногами в воздухе, Попов подошёл сзади, чуть сбоку, обнял его за плечи и тихо, едва касаясь губами уха, произнёс: — Je t’aime plus que je ne sais le dire. Антон вздрогнул, забарахтался на подоконнике, поперхнулся, обжёгся чаем и чуть не выронил кружку из пальцев, едва не окатив себя горячей жидкостью. — Арс! — возмутился он, спрыгнув всё-таки на пол и повернувшись лицом к лицу к главному своему нарушителю спокойствия. — Что? — тот захлопал ресницами невинно и аккуратно отобрал у Шастуна чашку от греха подальше. — Ты опять! — Я просто сказал, что погода хорошая на улице, — мягко ответил Попов. — А что тут такого? — А по-русски нельзя сказать? — По-русски я и так разговариваю постоянно каждый день. А на французском произношение теряется. Мне нужна иногда практика, — пояснил Арсений с самым честным видом. А потом чмокнул Антона в макушку и ушёл обратно на кухню мыть посуду. А Шастун так и остался стоять у окна с ошарашенным видом и лихорадочно соображать: если «жётем» и что-то там означало очередное описание погоды, как и то странное про «убийства» и «дождь», то может Попов и правда практиковался? И никакого подтекста в его фразах не было? Прошло ещё несколько дней. Арсений так и продолжал свою игру в полиглота. Он говорил что-то мягкое, немного рычащее, когда подавал завтрак. Pour toi, tout ce que tu veux. Он шептал неразборчиво, когда они обнимались на диване под одеялом за просмотром сериалов. Je me sens chez moi quand je suis avec toi. Он улыбался и произносил ласковые, тягучие слова, когда Антон засыпал у него на плече вечером. Mon cœur bat plus vite quand tu es près. И Антон сходил с ума. Он уже не верил отговоркам про погоду. Потому что какая к черту погода может быть в кровати под одеялом? Это точно было что-то другое. Он по прежнему не понимал ни слова, не знал ничего из французского, ну, кроме «мерси» и «бонжур», но это не считалось, естественно. Пробовал гуглить, ничего не получалось. Пытался уловить знакомые звуки, чтобы забить в переводчик. Но Арсений говорил слишком быстро, слишком тягуче, слишком красиво и слишком неразборчиво. Шастун просто таял от звука его голоса и забывал обо всем на свете, а когда вспоминал, было уже поздно. И Попов продолжал отделываться отговорками, когда Антон пытался его расспрашивать. А значит, это было что-то точно обидное. Да, Шастун понял это с кристальной ясностью. Арсений просто нашел хороший способ ругать его, не опасаясь возмездия. На очередной репетиции Дима и Серёжа заметили, что с ним что-то не так. — Ты чего такой рассеянный? — спросил Матвиенко, наблюдая, как Шастун в сотый раз перекладывает с места на место гарнитуру. — Это личное, — отмахнулся от вопроса Антон. — Он уже неделю ходит как потерянный, — заметил Позов, не отрываясь от телефона, в котором с кем-то сосредоточенно переписывался. — Арсений, может, хоть ты объяснишь, что с ним такое? Попов, который сидел рядом с Антоном, только пожал плечами с самым невинным видом. — Понятия не имею. — Да, конечно. Ни хрена ты не имеешь, — буркнул Шастун, покосившись на него обиженно. — А что я такого уже сделал? — в голосе Арсения проскользнули смешливые нотки. — Что за взгляд? — Ты и сам всё знаешь, — надулся Шастун. — Ребята, вы о чём вообще? — не понял их перепалки Серёжа, недоуменно переводя взгляд то на одного, то на другого. — Ни о чём, — одновременно в унисон ответили оба, спохватившись. Дима поднял голову от телефона, внимательно посмотрел на застывших с нейтральными лицами друзей, встал с дивана, ухватил Сергея за рукав и потащил из гримёрки. — Пошли, пусть сами разбираются. Как только они остались вдвоём в помещении, Антон выдохнул шумно, скрестил руки на груди и уставился в потолок. — Арс, это пытка. Ты издеваешься надо мной? — пробубнил он растроенно. — Вон уже перед ребятами ссоримся. — Нет, Тоша, ну ты чего? — Арсений мягко взял его за подбородок пальцами, повернул к себе лицом и посмотрел на него с такой нежностью, от которой внутри Шастуна всё переворачивалось с ног на голову. — Я не издеваюсь, правда. Я... просто говорю тебе приятные вещи. — Какие например? — Антон сощурился. — А так неинтересно. Не скажу, — Попов хмыкнул весело. — Арсений Сергеевич, — Шастун закатил глаза. — Антон Андреевич, — передразнил его Попов и притянул к себе ближе, зарываясь носом в кудрявые волосы на его макушке. — Тебе что, неприятно слушать мой голос? — Приятно, — буркнул Шастун в его футболку, уткнувшись носом где-то в районе груди. — Очень приятно. Голос у тебя сексуальный, и французский у тебя красивый. Но я не понимаю ни слова! А мне хочется! — Хочется? — голос Арсения стал поддразнивающим. — Хочется знать, что ты там обо мне говоришь! Я уже начинаю думать, что ты меня материшь изощрённо. Я серьёзно. — И я серьёзно. Я ничего такого не делаю, — Арсений отстранился, взял его руки в свои. — Ладно. Давай так. В субботу устроим романтический ужин. Только ты и я. Никаких телефонов, никаких друзей, никакой работы. И я тебе всё переведу. Договорились? Антон взгянул на него с подозрением. — Честно? — Честно. — Пообещай. — Обещаю. Антон выдохнул и, наконец, успокоился. Дни покатились по накатанной. Репетиции, съёмки. Шастун старался вести себя как обычно, но волнение и предвкушение грызли изнутри, не давая сосредоточиться. И Серёжа и Дима всё равно заметили, что с ним что-то не так, хоть он и пытался выглядеть невозмутимо. — Ты чего сияешь? — спросил Матвиенко на репетиции. — Не важно, — смутился Антон и уткнулся в сценарий, прикрываясь бумагами, как щитом. — У него там романтик с Арсом, — прокомментировал Позов, прилаживая микрофон поудобнее. — Они сегодня свидание устраивают. Попов уже три дня не может успокоиться, все уши мне прожужжал. — Я не прожужжал! — возмутился Арсений. — Я просто сказал! — Три раза, — уточнил Дима, язвительно на него поглядывая. — Заткнитесь, — выпалил Шастун, краснея, как пожарный автомобиль. Ребята заткнулись и сосредоточились на сценарии, а Антон едва дождался вечера, сидя как на иголках всё время съёмок. Всю неделю он ждал субботы как манны небесной. Даже купил новую рубашку, хотя обычно парился по поводу одежды меньше всех. Два раза перемерил её, вертясь перед зеркалом, с разными брюками, потом снял всё-таки, спрятал куда-то в шкаф и решил, что лучше наденет ту, старую, серую, потому что в ней Арсений всегда смотрел на него как-то по особенному. К вечеру его нервозность достигла апогея, и он едва застегнул пуговицы на рубашке дрожащими пальцами. Вышел в гостиную из спальни, смущаясь и краснея, как школьник. Арсений встретил его с цветами посреди комнаты. С самыми обычными ромашками, потому что Антон как-то обмолвился, что пионы и розы — это, конечно, пафосно и дорого, но ромашки «как-то по-родному». Они вышли на балкон, где Попов уже приготовил всё для атмосферы. Небольшой плетеный столик стоял, накрытый льняной скатертью, рядом с ним такие же стулья. На тарелке лежали нарезанные фрукты и сыр, стояло шампанское и два бокала. Они пили вино, ели пасту с морепродуктами, которую Арсений приготовил сам, и это было настолько божественно, что Антон чуть не проглотил её вместе с вилкой и тарелкой. Готовил Попов всегда с какой-то магией. Вечер приносил с собой прохладу и свежесть, в стеклянных чашах горели свечи, отбрасывая вокруг себя золотистые тёплые отблески, город шумел где-то далеко внизу, и было уютно и спокойно. — Ну, — Антон глотнул вина, отставил бокал на столик и уставился на Попова в ожидании. — Колись давай. Я в предвкушении. Арсений улыбнулся. Он сидел напротив него, в светлом свитере, с чуть растрепанными волосами, и выглядел так мило, что у Антона в груди всё сжалось от нежности. Домашний, свой, родной, но при этом такой сексуальный, что хотелось смотреть на него вечно, не отрываясь ни на минуту. — Не передумал? — уточнил Арсений, смотря на него с хитрым прищуром. — Арс, я сейчас лопну от любопытства, — Антон фыркнул и бросил в него салфеткой. — Ну всё, всё. Хорошо, — Арсений ловко уклонился от клочка ткани, протянулся через стол, взял его руку в свою, переплёл их пальцы. — Помнишь, в гримёрке первый раз, на съёмках? — Помню, — кивнул Шастун. — Я сказал: «Tes yeux sont comme le ciel d’été». Это значит: «Твои глаза как летнее небо». Антон моргнул ошарашенно. Такого он точно не ожидал. — Чего? У меня же непонятно-странные каре-зеленые... — Ну и что? У тебя очень светлые глаза, — тихо сказал Арсений, глядя прямо в них. — Это не только про цвет. Иногда мне кажется, что в них можно просто провалиться, как в свободном падении. Антон почувствовал, как у него начало гореть лицо. Румянец полз от щек, к шее, всё ниже, расплываясь по коже теплыми пятнами. Он хотел отшутиться, сказать какую-то глупость как всегда, но язык не повернулся, будто прилипнув к нёбу. — Дальше, — попросил он хрипло. — В машине, когда мы ехали домой, я сказал: «Tu es la plus belle chose qui me soit arrivée», — послушно продолжил Арсений. — И это значит?... — Ты — самое прекрасное, что случалось со мной в жизни. — Арс… — Антон шумно выдохнул. — Погоди, — мягко остановил его Арсений. — Дай я всё скажу сначала. Он поднёс руку Антона к своим губам, поцеловал костяшки, не отрывая взгляда от его глаз. — Когда ты пил чай вечером на подоконнике, я сказал: «Je t’aime plus que je ne sais le dire». Я люблю тебя больше, чем могу выразить словами. Когда я подавал тебе завтрак, я говорил: «Pour toi, tout ce que tu veux». Для тебя — всё, что ты захочешь. Потому что я правда готов для тебя на всё и люблю тебя сильнее всего на свете. Антон сидел, боясь дышать, и слушал каждое слово с замиранием сердца. — Когда мы обнимались на диване, я сказал: «Je me sens chez moi quand je suis avec toi». Я чувствую себя дома, когда я с тобой. Понимаешь, Тоша? Ты — мой дом. Не эта квартира, не Петербург, не сцена. Ты. У Шастуна защипало в носу, и он утер его рукавом свободной руки. — И перед сном, — продолжал меж тем Арсений, чуть улыбаясь уголками губ, — когда ты уже засыпал, я говорил: «Mon cœur bat plus vite quand tu es près». Моё сердце бьётся быстрее, когда ты рядом. И это правда. Оно до сих пор бьётся быстрее, каждый раз, когда я на тебя смотрю. Он замолчал. Антон сидел, опустив голову, глядя на скатерть и сжимая его пальцы с силой. Их переплетенные руки дрожали на столешнице между ними. — Тоша? — осторожно позвал его Арсений. — Ты чего? Антон поднял голову. Глаза у него были подозрительно влажные, но он улыбался. Улыбался так, как умел только он, широко, искренне, по-детски наивно, но открыто и сияюще. — Ты дурак, — припечатал он дрогнувшим голосом. — Знаю, — расхохотался Арсений. — Зачем было так сложно? — возмущенно толкнул его в плечо Шастун. — Зачем на французском? Сказал бы по-русски, я бы сразу… — А ты бы спокойно выслушал? — перебил его Попов. — Если бы я просто сказал тебе всё это за завтраком? Ты бы не начал отшучиваться? Не сказал бы, что я перебрал с романтикой? Ты же мне выдал, как только мы съехались, что не любишь этих розовых соплей, и предупредил строго, что на комплименты у тебя аллергия. Антон замер, хлопая ресницами. Потому что Арсений был прав. Он и правда сказал именно это. Потому что боялся, что отношения утонут в приторной сладости, а Арсений посчитает его сентиментальным идиотом и будет смеяться над ним за желание романтики. И именно так он бы и сделал, если бы услышал что-то подобное от Попова на русском. Испугался бы, запаниковал и спрятался бы за шутками, за привычной дурацкой самоиронией. — А так, — продолжил Арсений, понимающе улыбаясь и поглаживая его ладонь большим пальцем, — ты просто слушал. Просто слышал мой голос. И я знал, что до тебя доходят интонации. Не слова, а то, что я чувствую. Мои чувства к тебе, выраженные звуками. — Я думал, ты на меня ругаешься, — выдохнул Антон, и это прозвучало так жалобно, что Арсений не выдержал, рассмеялся снова. — Господи, Тоша. Ну какой дурак будет ругаться на любимого человека таким тоном? — Ну мало ли… — Я тебя люблю, — просто сказал Арсений. — Это всё, что я пытался до тебя донести. На всех языках мира. Я тебя очень сильно люблю. Антон дёрнулся вперёд лихорадочно, пересел к нему на колени, обхватил руками за шею и уткнулся носом в плечо. — Я тоже тебя люблю, — пробубнил куда-то в вырез свитера. Арсений обнял его в ответ, провёл ладонью по спине, прижимая ближе к себе. Антон чувствовал, как бьётся его сердце, действительно быстрее обычного. Проверено на практике. — Ты не врёшь... — прошептал он, улыбаясь как идиот, хорошо, что не видно было из-за свитера. — В чём не вру? — мягко уточнил Попов, поглаживая его по позвоночнику. — Про сердце. Арсений хмыкнул. Антон вздохнул, беря немного под контроль эмоции, чуть отстранился, посмотрел на него исподлобья, всё ещё красный, с мокрыми ресницами. — Знаешь, я тоже кое-что выучил, пока ты тут строил из себя французского шпиона. — Что? — удивлённо выгнул бровь Арсений, умостив руки на талии Шастуна. — Произнести на сто процентов верно не смогу, конечно, акцент ужасный. Но я постарался запомнить как можно точнее, — Антон смущенно откашлялся, набрал полную грудь воздуха и произнёс по-французски, старательно выговаривая каждый слог. — Je suis bien là où tu es. Брови Попова полезли вверх уже синхронно, глаза удивлённо округлились. — Это значит «мне хорошо там, где ты», — быстро добавил Антон, чтобы не дать себе времени стушеваться окончательно. — Я сам нашёл, сам перевёл. Правда, пришлось по транскрипции учить, это было мучительно больно. Он робко улыбнулся, сжал сильнее плечи Попова ладонями. Арсений молчал. Просто смотрел на него так, что у Антона внутри всё переворачивалось и сжималось тепло, до щекотки в районе солнечного сплетения. — Ты… сам выучил? — спросил наконец странно охрипшим голосом. — А ты думал, у меня нет способностей к иностранным языкам? — Шастун хихикнул поддразнивающе. Арсений притянул его за затылок к себе и поцеловал. Без аккуратности, жадно и голодно, как-то дико и глубоко, без этой робкой нежности, которой они окружали друг друга последние две недели. Так, что у Антона перехватило дыхание. Просто захватил его губы в плен своими, скользил по ним языком, прикусывал зубами, заставляя его тихонько ахать от удовольствия, делился с ним своим дыханием. — Ты невыносим, — выдохнул ему в губы, когда отстранился спустя несколько минут, показавшихся им обоим вечностью. — Знаю, — прошептал Шастун и улыбнулся. — А я думал, что это я тут романтик, — Арсений покачал головой и улыбнулся в ответ. — Я просто решил, что пора тебя удивить чем-то, — Антон задер нос с гордым видом. Попов засмеялся, потерся носом о его наглый нос, потом уткнулся им ему в щёку и прошептал: — Mon amour. Антон уже знал, что это значит. После двух недель судорожного юзания переводчиков неудивительно. И от этого внутри живота разливалось тепло, такое же густое и сладкое, как и вино в их забытых бокалах. — Mon amour, — повторил он в ответ, на этот раз почти без акцента, и понял, что ему абсолютно не нужно вино, чтобы пьянеть, для этого вполне достаточно было Арсения. У Арсения в груди что-то перевернулось и рухнуло в пропасть при звуке этого корявого, но такого милого произношения. — Идеально, — похвалил он сдавленным голосом. — Теперь я твой навеки. — Ты и так мой, — фыркнул Антон. — Да, — согласился Арсений, прижимая его к себе крепче. — Твой. И никуда не денусь. Внизу под балконом продолжал шуметь город, на столе догорали свечи, а они сидели, обнявшись и любуясь звездным небом, и Антон в сотый раз просил перевести ту или иную фразу, чтобы потом неуклюже, сбиваясь, но с таким старанием повторять её снова и снова. — Я теперь всё время буду так делать, — предупредил он, когда они уже перебрались в спальню. — Что, на французском говорить? — Арсений стянул через голову свитер и бросил его на кресло, за ним последовали и брюки. — Нет. Удивлять тебя. Чтобы ты тоже мучился и гадал, что у меня в голове, — Антон тоже раздевался, прыгая вокруг кровати. — Я и так всегда гадаю, — Попов засмеялся. — Ты абсолютно непредсказуем. — Ну вот, теперь у тебя будет больше для этого поводов. Арсений шагнул ближе одним плавным движением, повалил его на кровать, навис сверху, щекоча дыханием шею. — А если я начну тебе на итальянском отвечать? — прошептал, прижавшись губами к точке пульса и считывая частое сердцебиение. — А откуда ты ещё и итальянский знаешь?! — возмутился Шастун, но слова выходили с придыханием, выдавая зарождающееся возбуждение. — Выучу, — мурлыкнул Попов довольно и прикусил легонько кожу. Антон ахнул, впился пальцами в его плечи, а потом рассмеялся и зажмурился от удовольствия, когда тёплые мягкие губы сместились выше и коснулись уголка его рта. — Договорились, — выдохнул он. — Только давай не сразу. Дай мне хотя бы французский освоить для начала. — Идёт, — Арсений согласно кивнул и исчез под одеялом, спускаясь поцелуями по груди Антона к его животу. Антон закусил губу, задышал тяжело, зажмурился, комкая простыни пальцами, и подумал начинающим уплывать в другие области сознанием, что на самом деле ему и не нужен никакой перевод. Потому что когда Арсений делает с ним вот такие вещи, не нужны слова. Ни на каком языке. Но он всё равно обязательно выучит французский. Хотя бы ради того, чтобы однажды утром наклониться к спящему Арсению и прошептать что-нибудь такое, от чего тот откроет глаза и почувствует себя самым счастливым на свете. А потом улыбнётся ему. Самой прекрасной в мире улыбкой. Как совсем недавно сегодня после его корявой фразы. Как и всегда в будущем. Потому что их «я люблю тебя» звучало на всех языках мира одинаково правильно.