Тигр, тигр

Тигр, тигр, жуткий страх

Ты горишь в ночных лесах

Чей бессмертный взор, любя,

Создал страшного тебя?

Уильям Блейк «Тигр»

Пламя трепещет, голодное и прожорливое, медленно поедающее тела тех, кто не пережил Выбор. Молодой забрак стоит так близко, что жар облизывает кожу, словно пытаясь дотянуться и до него. В горле саднит, горько и ядовито, за ребрами сворачивается тупая боль, царапающая кости, а сердца гремят так громко, что их стук отдается в голове, словно звук топора, опускающегося на дерево. Сегодня умерло только трое — а в свои четырнадцать лет Саваж видел Выборы, которые заканчивались куда большими потерями. Выбор. Казалось, само слово оставляло на языке тяжёлый металлический привкус. Выбор, как говорили старшие, был нужен, чтобы не впустить пустую кровь в кланы — ведь Братья Ночи не могут быть слабыми, они должны сражаться за свой дом, защищать своих младших и служить Сестрам, когда те призовут их. Это в их костях, в их коже, в каждом темном узоре их отметин, это то, для чего они рождаются, то, как живут и то, во имя чего умирают. Саваж знает это с тех пор, как стал достаточно взрослым, чтобы взять в руки охотничий нож. Другой жизни не было, не здесь, не под багровым небом. Когти впиваются в ладони до ссадин, он держит руки так крепко сжатыми, как только может, потому что боится, что может случится — что он может сделать — если разожмет их. Острый запах дыма режет легкие, но он вдыхает все чаще и чаще, и чаще, и не может остановиться, потому что внутри него что-то скеребется, отчаянно пытаясь вырваться наружу, что-то уродливое и неправльное. Служить Сестрам — их долг. Служить Сестрам — их честь. Служение делает их Братьями Ночи, и те, кто умер сегодня, не были Братьями, потому что оказались бесполезны, потому что были слишком слабы, а потому их имена растают в пепел и прах, как оно и должно быть. И все же, когда он смотрит на пламя, поднимающееся до алых облаков, он может думать лишь о том, что один из этих трупов был лучшим их охотником, другой помогал мастерить его первое тренировочное копье, а третий сажал Ферала себе на плечи, когда тот был совсем маленьким. Теперь это больше не имело значения, как и сами братья. И Саваж давится кипящей желчью вперемешку с тщательно сдерживаемыми криками, что все это нечестно. Но как может быть нечестным то, кем и для чего они родились? Как можно злиться на что-то подобное? Это ведь все равно что злиться на солнце, за то, что оно снова поднялось из-за горизонта — бессмысленно, бесцельно и глупо. Только вот он все равно злится — бессмысленно, бесцельно и глупо. На его плечо опускается ладонь, тяжелая, утешающая и удерживающая на месте одновременно. — Мы все знаем, зачем это необходимо, — голос брата Вискуса повторяет эту простую незыблемую истину, тихий, но не терпящий возражений и пререканий. Саваж угрюмо кивает, потому что со старшими не спорят и потому что споры все равно ничего не дадут. Брат прав. Так надо, и они это знают. Вместо споров он кусает собственную щеку до тех пор, пока рот не заполниться кровью. Ферал, стоящий рядом и словно понявший что-то, смотрит на него снизу вверх с немым вопросом. От младших никогда не скрывали, что происходило на Выборе и после него, ведь они — будущие Братья Ночи и должны знать свое предназначение. Но знание никогда не означало понимания. Они видели только то, что трое из них умерло, а один больше никогда не вернётся, и пока старшие говорят, что все в порядке, что так и надо, они не беспокоятся. Иногда Саваж скучает по такой наивности. Но наивность для него — роскошь, потому что с каждым годом он все ближе к возрасту Выбора, и он не знает, доживёт ли до того момента, как брат достигнет своего, ведь Датомир жесток, полон кровожадных хищников, ядовитых растений и ведьм, и здесь нет места слабости. Он смотрит на младшего брата, и молча клянётся, что ради него он будет сильным, сильнее, чем те, кого они хоронят сегодня. И если прямо сейчас быть сильным означало опустить голову и молчать, то он так и сделает. *** Световой клинок проходит сквозь шею человека быстро и резко, оставляя его обезглавленным, и он отбрасывает его тело с рычанием. Саваж ненавидит этот внешний мир. Все переполнено светом, звуками и жизнью, существами всех видов, и Сила странно и судорожно корчится вокруг, плотная и густая, прилипая к его и без того истерзанному разуму. Он ненавидит то, как все смотрят на него, он ненавидит их странные лица, непохожие на лица его родичей, ненавидит их правила и требования, которые он не понимает и не хочет понимать. Он ненавидит все это, и ненависть смешивается в его жилах вместе с травянистым туманом. Охотников за головами он тоже ненавидит. Он уже видел объявления (он почти догадывается, кто разместил по-крайней мере первые из них), но его цель была куда важнее, чем несколько жадных до наживы отбросов. Все, кто попытался прийти за ним, этого уже больше не сделают. Второй человек бросается на него с воплем, слишком яростным, чтобы быть разборчивым, из-за… чего? Страха, перерастающего в гнев? Отчаянной самоуверенности? Верности? Он хватает человека за горло, поднимая его достаточно высоко, чтобы увидеть светлые человеческие глаза, блестящие от адреналина, и против воли пытаясь разглядеть проблески того или другого. Верность. Как ни странно, но Саваж ещё помнил верность. Ту, что ценилась на Датомире, также, как и сила, потому что одинокий зверь всегда лучшая цель для охотника, каким бы смертоносным он ни был. Поэтому Братья Ночи никогда не живут поодиночке, поэтому они собираются в кланы, какой бы шаткой иногда ни была их родословная и поэтому быть предателем в первую очередь означает быть одному. Преданность своему дому, своей крови, своему долгу берегла их сильнее, чем оружие, мастерство или милость Сестер. Только вот была ли еще в нем самом эта преданность или же она оглушительно треснула вместе с костями брата, сломанными его собственной рукой? О Ферале Саваж почти не думает, наполовину из-за приторной зелени, наполовину потому, что больше не знает, что думать. Ферал был слаб. Когда-то он любил его. Ферал был слаб, и он любил его, и поэтому он мертв. В конце концов, даже сейчас, когда его разум снова почти его, от воспоминаний о брате остаётся остается лишь пепельный гнев — и далеко не всегда на Вентресс и Сестер. Магия Сестер могла многое, но могла ли она вытаскивать вещи просто из воздуха? Смогла бы она вообще заставить его ненавидеть брата, если бы Саваж не осмелился сделать это сам, пусть даже только на миг? Потому что как бы он ни дорожил им, как бы он Ферала ни защищал, предательская мысль «почему мне пришлось это делать, почему ты сам не смог, почему ты был таким слабым (почему ты сделал меня слабым)» все равно мелькнула и осталась где-то глубоко, как трещина в кости. Быть может, Сестрам только и оставалось, что ударить по ней, вытащить все эти чувства наружу, из-под всех слоев смирения-лояльности-привязанности. Он помнил, как чувствовал себя — вывернутым наизнанку, опьяненным и больным одновременно. Ярость хлынула кровью из разорванной раны, погружая все в неразличимую красную пелену, и словно зверь, голодавший и сдерживаемый годами, Саваж жаждал сомкнуть свои зубы хоть на чем-то, и была ли это Сестра или его собственный брат, ему было все равно. Всего несколько слов, и его верность своей крови разлетелась на осколки. (Слово «предатель» всплывает в его голове, и тут же исчезает быстрее, чем он успевает осознать.) Но что-то должно было остаться. Что-то застряло там, под кожей, укоренившись так глубоко в его плоти, что даже ведьминский ихор не смог этого вытащить и извратить. Иначе зачем ещё ему отправляться на эти поиски последнего существа в галактике, что делило с ним родство, если не из-за остатков своей собственной прежней преданности? И пусть зеленым размыло любую скорбь, сожаление или вину, что он мог бы когда-то чувствовать, у него все еще осталась эта едкая клокочущая ненависть — единственное, что ему позволили от себя оставить. И он ненавидит. Ради брата и, особенно, вместо него (ведь никто из них не осмеливался ненавидеть так сильно в той, прежней, жизни). И иногда, Саваж не помнит лица Ферала, не помнит ничего светлого, ничего лучшего, но он всегда будет помнить то, как ломалась его шея в когтях. Он держится за это воспоминание даже сильнее, чем осознает, ведь оно подталкивает его и заставляет идти дальше по этому шумному, чужому, враждебному миру; оно подкармливает того зверя, что наконец спустили с цепи, и делает его клыки острее, а удары безжалостнее — а в этой новой жизни, непривычной и нежеланной, это все, что имело значение. И чтобы ни было раньше в этих светлых человеческих глазах, теперь там остается только вызывающий отвращение страх. Позвоночник человека глухо хрустит, и Саваж возвращается к своей охоте. *** Космос — мертвая, неподвижная гладь, в которой есть только размеренный гул двигателя и не менее размеренный, безразличный шелест Силы. Хотя, конечно, если Саваж прислушается, то услышит и другое. Большую часть времени это бормотание, бессвязное и бессмысленное, нагромождения слов, что слепляются и переплетаются друг с другом, как опухоли. Иногда это крики, ещё менее осмысленные, потому что они перескакивают от гневных и скорбных до истерических без какой-либо причины — или, по крайней мере, без тех причин, которые мог бы видеть он. Он заходит в грузовой отсек, удерживая свое присутствие на грани между показательно-открытым и старательно-неугрожающим (что теперь довольно сложно), потому что иногда кажется, что спровоцировать Мола может почти что угодно. Саваж именно поэтому остаётся в кабине, дабы не бередить чужую паранойю ещё больше, хотя даже предоставленный самому себе брат все равно будет оставаться где-то в дальнем углу, за контейнерами и ящиками, слишком привыкший к тесным темным туннелям Лото Минор. Слышится механический и одновременно нервозный стук металла о металл, а из темноты прямо на него, внимательно и пристально, смотрят два ярко-желтых глаза. В редкие моменты просветления, которые приходят и уходят, как прилив, Мол очень и очень тихий, в противовес его обычному суетливому шуму. Его тело — оставшаяся часть — напрягается, мышцы застывают, и он становится неподвижным, словно что-то не совсем живое. Взгляд куда менее мутный, и хотя его вряд ли можно назвать полностью разумным, за желтым лихорадочным блеском есть что-то острое и проницательное. Наверное, в этом есть смысл. Саваж сомневается, что смог бы затащить брата на корабль, если бы тот не осознавал какими-то ошметками рассудка, что ему это нужно. В эти мгновения ясности Мол почти не говорит. О чем бы он ни думал, к каким бы выводам ни приходил, он держит их при себе, возможно, не до конца уверенный, реально ли происходящее. Всё, что Саважу остается, это ждать, пока бред снова не захлестнет его брата. Он никогда не задумывался, что будет, когда он наконец найдет Мола. Охота затянулась, постоянный шепот и мерцание Талисмана вели его через миры и планеты, и он погрузился в это так глубоко, так вцепился в свою единственную цель, единственный смысл, что любые тени прошлого или образы будущего перестали быть различимы, а для него этого было достаточно. Он никогда не был готов столкнуться с чем-то таким. Он вряд ли был бы готов, будь его брат полностью в здравом уме, но тогда Саваж был бы лишь посланником Матери, и на его плечах не лежало бы благополучие кого-то, кто был сломан и раздроблен на куски, но кого, в отличие от него самого, никто не потрудился собрать хотя бы во что-то отдаленно целое. Он привык к тому, что рядом всегда кто-то есть, и привыкнуть к присутствию Мола, неровному и изодранному по краям, но все ещё болезненно знакомому, оказалось легко. И сначала есть лишь тишина и это тяжёлое, но не обременяющее присутствие брата. Сначала все хорошо, а затем он чувствует это. Оно липкое и холодное, словно что-то давно сгнившее, медленно ползущее вдоль позвоночника, осторожное, но намеренное, достаточно намеренное, чтобы оно могло причинить боль, если бы пожелало, и в его голове сразу всплывают воспоминания о зеленом тумане, просачивающемся под кожу, или об острых молниях, от которых сводит мышцы, и… нет. Больше никогда. Глухое, хриплое рычание прорывается сквозь зубы, и в темноте грузового отсека вспыхивает алое лезвие. Он держит клинки перед собой, и лишь только через несколько мгновений и десяток ударов сердец понимает, что на корабле нет никого, кроме брата, а драться с ним… Он смотрит на Мола, все еще неподвижного и замершего, но Саваж уже видел, насколько неестественно быстро тот мог двигаться на своих механических ногах, знает, что каким бы разбитым брат ни был, он может и будет сражаться, потому что для него это даже привычнее, чем для любого Брата Ночи, и никакое безумие не могло вытравить этих инстинктов. Но они не могут драться в космосе, на этом маленьком корабле, потому что тогда кто-то из них почти наверняка погибнет, а это не то, чего хочет Мать. Это не то, чего хочет Саваж. Он гасит клинки, и из мрака слышится смешок. Не тот смазанный, неустойчивый, переходящий в всхлипы смех, а ясный, чёткий и полный некоего понимания, и через некоторое время Саваж тоже кое-что осознает — что его изучают, изучают со звериным любопытством, граничащим с холодным прагматизмом: опасен ли он и насколько, что он хочет делать и что он будет делать, если его достаточно задеть. Что-то дребезжит, и брат скрывается из виду, и остается только надеяться, что чужое спокойствие продлиться еще немного, потому что впереди еще как минимум несколько дней перелета. Когда на Датомире Мол признает его братом, Саваж точно знает, что именно убедило его в этом так быстро. *** Холод проникает сквозь обшивку спасательной капсулы, пропитывая собой всё и замораживая сам воздух, отчего каждый вздох проходится ножом по легким. Не говоря уже о том, что этого самого воздуха осталось не так уж и много, а его рука… В другое время, в другой жизни, это было бы намного хуже, начиная от крови и заканчивая болью, но световой меч прижег рану, не давая ей кровоточить, и Саваж в любом случае не уверен, что это было бы возможно, судя по тонким зеленоватым нитям дыма, просачивающимся сквозь пальцы. Все ещё больно, повреждённые нервы горят, настойчиво и непрерывно — но это явно далеко не так плохо, как должно быть, что делает потерю как будто бы менее реальной, менее… потерей? Думать сквозь иней и ледяной пар сложно. Это почти напоминает зеленый туман, оседающий в его голове, но тогда мыслей не оставалось вообще, кроме отдающихся эхом приказов, а сейчас они смешиваются и наползают друг на друга мало осмысленными истерзанными обрывками. Так ли чувствовал себя Мол в том грязном полумраке? Его брат сидит неподвижно и как будто бы не дышит, но Саваж достаточно привык к этому зрелищу, чтобы знать, что это не так. Мол, казалось, избегал сна настолько, насколько это было возможно (и он точно знает, почему), вместо этого проводя часы вот так — медленно тихо дыша, словно втягивая в себя Силу вокруг. Может, так оно и есть. Мол много говорил о том, как его гнев и ненависть сохранили ему жизнь, но он никогда не объяснял, на что это похоже. Его руки сжимают то, что осталось от одного из протезов, созданных Матерью, будто он пытается напомнить себе, что у него снова отняли, чтобы подпитывать это кипение внутри себя. Иногда, между полетами, сражениями и бегством Саваж пытается понять то существо, которым является его брат. Конечно, он никогда не поделится этими мыслями, потому что никто от него этого не ждет, но это помогает скоротать время и дать название вещам, которые он замечает, но не понимает. Временами сложно сопоставить то, кем Мол был всего несколько недель назад, с тем, кем он является сейчас. Та потерянная поврежденная зыбкая тень как будто бы исчезла, скрывшись за тщательно сформированной яростью. Острота, что он иногда видел в глазах брата, теперь стала осязаемой и целенаправленной, теперь у него были планы, которые шли куда-то дальше, за звезды, и он рвал врагов на части с той же отточенностью, с которой преподносил свои слова. Нуждался ли Мол теперь в нем вообще? Может и нет — скорее всего нет — но он воспринял присутствие Саважа как само собой разумеющееся, если не приветствуя его, то по крайней мере находя полезным. Что, вероятно, было правдой ровно настолько, насколько это было и ложью, потому что «полезный» никогда не означало «незаменимый». Убивать ради брата в любом случае было лучше. Уж точно лучше, чем ради Сестер или Дуку. Не говоря уже о том, что сейчас Саваж свободнее, чем когда-либо в жизни, ибо правила Братьев Ночи для него больше ничего не значили, а правила ситхов… Он уважает Мола, как и его силу, и умение выцарапывать себе путь вперёд чем угодно, будь то мечом, Силой или словами. Но после жизни, направляемой, казалось бы, неоспоримыми и непреложными догматами, последнее, чего Саваж хочет, так это променять их на точно такие же путы. Он последует за братом, потому что тот знает, что делает, потому что этот мир знаком ему намного лучше и потому что он в конце концов просто сильнее. Саваж будет сражаться с ним или, как сейчас, вместе зализывать раны. Будет оставаться на несколько шагов позади, внося молчаливую мрачную угрозу в любой разговор с очередным неверным союзником или вставшим на пути противником. Но не потому, что так велят правила ситхов, и даже не потому, что так велела Мать или сам Мол, а потому что так хочет он. Пусть даже если сам Саваж предпочел бы, чтобы никто ни за кем не следовал. Но Мол вцепился в слово «учитель» зубами и когтями с такой болезненностью, что это вызывает вопросы и догадки, которые лучше не озвучивать — потому что Саваж хорошо знает, как эта болезненность может очень быстро превратиться в ярость. Он больше не спорит, не по этому поводу, но, вопреки, наверное, всем возможным учениям, продолжает называть Мола «брат». Быть может, в качестве того небольшого акта неповиновения, что он может себе позволить, быть может, по привычке, оставшейся из прошлой жизни, но больше потому, что титул «учитель» вызывает у него такое отторжение, что использовать его по отношению к своей родне, своему брату кажется отвратительным. То, что Мол никогда не пытается этого исправить, даже если сам упрямо использует лишь «ученик», говорит больше, чем что угодно другое. К тому же, есть кое-что, в чем Мол совсем не похож на Дуку и Вентресс. Саваж видит намного больше других, в особенности то, что сколько бы Мать не вытащила темных, обгоревших пятен из разума брата, слишком многие из них так и остались где-то внутри. Поврежденные части, в которых плескалась Тьма настолько глубокая, что даже такой ситх, которым считал себя Мол, не рискнул бы туда погружаться. У Мола острые зубы и быстрые удары, призванные не столько победить, сколько избавиться от угрозы. Мол цепляется за шансы и возможности с рвением, граничащим с отчаянием. Мол, под всеми своими речами и интригами, все такой же зверь, выросший в клетке, зверь хитрый, жестокий и опасный, которым у Дуку никогда не было возможности стать и которым никогда не позволила бы себе стать Вентресс. Почему-то это едва ли, но утешает, как-то особенно горько и мрачно, потому что… Потому что… Потому… Мысли ускользают так же, как тепло и воздух, и последнее, что Саваж помнит, перед тем как мир станет черным и пустым, это желтое, наполненное злобой, мерцание глаз его брата. *** Лагерь шумный от звона брони и оружия, сталкивающегося друг с другом, от голосов людей, шороха палаток на ветру и треска костров. Сотни вещей, зацепляющихся за слух, должны были внушить беспокойство, бередя инстинкты, бормочущие о врагах, о вреде, который они могут причинить и о том, что нужно сделать это раньше них. Вместо этого, ему это почти нравится. Воинственная, но привычная суета напоминает о доме. Те же тренировки, тот же распорядок, та же жизнь в борьбе и ради борьбы. Саваж не думал, что скучал по этому — или что все ещё мог скучать по чему бы то ни было. Любые размышления об этом обычно быстро выскальзывают из его разума, вытесненные зелёным, но когда они постепенно встраиваются в жизнь лагеря, воспоминания сами собой поднимают голову. Впрочем, Саваж знает, что это все равно ненадолго. План Мола и того мандалорца, Вицлы, начал приходить в действие, судя по тому, как другие воины грузили свои корабли и готовили оружие. К тому же, он более чем уверен, что после последнего этапа плана Вицла и все, кто пойдет за ним, вряд ли проживут дольше, чем нужно. Мандалорцы определенно лучше пиратов, но верить им? Нет. Никому. Никогда. Мысли о мести за предательство, которое ещё не произошло, клокочут под поверхностью, грызут и царапают изнутри, но пока брат не скажет, он не позволит им взять верх. Саваж уже давно не тот, что был раньше, но и вновь скатываться в бездумную, слепую и глухую Тьму он не собирается. Мандалорка, правая рука Вицлы, говорит с ним о будущем рейде на «Чёрное Солнце». Убийство лидера — их задача, но мандалорка, чье имя он даже не старается запомнить, поведет остальных воинов, на случай, если синдикат будет сопротивляться слишком сильно. Он практически надеется, что это будет так. Он видит, как Мол и Вицла тоже говорят о чем-то, и ненадолго задается вопросом, на что вообще похож их разговор. Мандалорка ему не очень нравится, потому что в ее желтоватых глазах есть намек на угрозу, на не столь уж затаенное презрение, от которых закипает кровь, но она говорит то, что нужно, то, что необходимо для дела, и он может это если не уважать, то хотя бы ценить. Сам Саваж никогда не говорил больше того, что должно было быть сказано, и всего только то, что на самом деле имел ввиду. Но Мол обращается со словами также, как со своим мечом — удары идут оттуда, откуда враг не ожидает, никогда не раскрывая его намерения до конца, и он почти уверен, что Вицла такой же. Мандалорка замолкает и тоже смотрит на них. — Значит, он твой брат? Ты поэтому за ним следуешь? — спрашивает она, морща свой острый тонкий нос, и тихо добавляет, — Я бы не пошла за сестрой. Не с тем, что она представляет. Ее голос искажается от чувств, в которых он не хочет и не будет разбираться. Если уж на то пошло, Саваж вообще не знает, зачем она ему это говорит, когда ему, очевидно, все равно. Вицла не важен и будет дышать только пока это нужно Молу, и что уж говорить о его лейтенанте. И все же, против воли он задумывается над вопросом. У него не осталось никакой больше цели — те, что были раньше, рассыпались в прах вместе с прошлой жизнью. Впервые у него наконец были и свобода, и сила, чтобы эту свободу отстоять, так почему же он все ещё идёт за кем-то? Потому, что не знал, как жить без чужих приказов, или потому, что без них в его жизни оставалось мало чего стоящего? И Саваж много думал — о крови, о ненависти, о Тьме, которая скользит, как холодная густая пелена, о сломанных костях и частях, которые нельзя было вернуть. Да, Мол — брат, но в этих словах больше, чем просто общая плоть. Кровь, текущая в их жилах или пролитая ими. Боль, которую они пережили и которую превзошли. Потери, которыми они по-своему дорожат. Шрамы, которые они, может, никогда не раскроют до конца — потому что он не думает, что сможет когда-либо снова произнести имя Ферала без ослепляющей ярости или что Мол перестанет смотреть мимо него всякий раз, когда он пытается узнать, где и главное с кем тот был все это время до Лото Минор — но слова здесь на самом деле не так уж и нужны. Потому что ты либо знаешь эту агонию, либо ничто не поможет тебе её понять. Мол родня, но не потому, что он его брат, не потому, что он датомирец или ситх, а потому что он такое же искаженное, скалящее зубы, озлобленное существо. Кто-то, перед кем не нужно притворяться чем-то большим, потому что притворство все равно не поможет — Саваж уже видел брата в его худшие моменты, знает, что скрывается за всеми заостренными словами, бинтами и металлом, а тот видел, как он снова и снова погружался в липкое зеленое бешенство. И пусть брат, вероятно, справится и без него, как справлялся всю жизнь, а Саваж все ещё мог бы найти другую жизнь среди звёзд, ведь его не держат цепи мести и бессмысленных догм, оставаться подле друг друга, как бы глупо оно ни было, все еще… важно. Потому что даже самый злобный и страшный зверь не хочет оставаться один. Ужасная, но от того не менее правдивая мысль, которую Саваж никогда не выскажет вслух и о которой никогда не позволит себе думать Мол. Мандалорка все ещё смотрит на него, и он даёт ей единственный ответ, который можно дать: — Нет, — Саваж позволяет себе ухмылку, обнажающую клыки, ту, что обычно нервирует других людей, но тонкое хмурое лицо почти не меняется. Может, она правда не боится (зря), может, прячет это слишком хорошо, — Не поэтому.