Пять лет и ни одного царствия небесного

Энжин ныкается в разрисованной подворотне Канвас-тауна, будто ему снова тринадцать и это его первая сигарета, хотя сигарета, само собой, не первая, а детство Энжина прошло далеко от подворотен с граффити. И, конечно, Гоб далеко не единственный, кто так умер. Не он первый — и не последний тоже. На этой мысли горло у Энжина почему-то сжимается, но он делает еще одну затяжку — думать об этом бессмысленно. Размышления о жизни его вообще никогда ни к чему хорошему не приводили. Уже какое-то время Занка крадется за ним. Неплохо, кстати, крадется — если б Энжин сам его не научил, то, может быть, и не заметил бы. Энжин запрокидывает голову, упираясь спиной в кирпичную кладку, и улыбается. И пофиг, что губы чуть-чуть дрожат. — Выходи уже, — говорит он. Занка выглядывает из-за края арки, а потом резко вздыхает и решительно идёт прямо к нему. Интуицией ли, здравым ли смыслом, но Энжин всё понимает: почему сначала Занка прятался, и почему теперь его походка такая фальшиво уверенная. Он сам через такое не проходил, но всё же происходящее с Занкой Энжину отчего-то кристально ясно. А еще такие смерти, как Гобова, всегда заставляют делать то, что вечно откладывалось на потом. Когда Занка хватает его за отворот куртки, Энжин лишь немного хлопает по чужому запястью — Занка мелкий еще, так что не нужно много, чтобы его осадить. Пацан и вправду ведется — вздрагивает, отшатывается. Энжин пытается разочаровать Занку еще сильней, цокая языком: — Притормози свое либидо, Зан-Зан. Он бы добавил “пожалуйста”, но это уж явно лишнее. Занка должен усвоить некоторые вещи сам. Он умный парень, он быстро поймет. Занка краснеет, потом бледнеет. После упрямо смотрит Энжину в глаза и с легким шипением — от злости, не иначе, — выдает: — Нет. Я скажу сейчас, пока ты и я… И запинается, не в силах выдавить то самое слово. Живы, легко заканчивает за ним Энжин про себя. Вслух не говорит, предпочитает притвориться, что не понимает. Притвориться, на одну беседу стать наставником, а свои проблемы отложить на попозже. “Какие же все они еще дети”, — думает Энжин, глядя на Занку. Просто kindergarten у него под мышкой, перед глазами и в мыслях. Он слегка толкает Занку плечом. — Завали. Проживи еще хотя бы десять лет и тогда скажешь мне всё, что захочешь. Глаза у Занки расширяются. Десять лет для семнадцатилетнего пацана — это больше половины жизни. Для Энжина это где-то треть. Уже не так много. Они ведь реально все дети, Занка правда еще совсем ребенок. Но, пожалуй, из подопечных Энжина он самый умный, и поэтому мгновенно берет себя в руки. — Пять. Через пять лет. — Семь, — Энжин торгуется из интереса, почти не думая о реальном времени. — Нет, пять. А то вообще будет два года. Тут Энжин хохочет: может быть, он так себе воспитатель, но угрозы? Это уже ни в какие ворота, но вместе с тем — очень хорошо, потому что так и должно быть. Занка его точно перерастет, и Энжину и вправду бы этого хотелось. Он опять тянет лыбу — губы больше не дрожат, потому что радость в этот раз настоящая. — Okay. Но тогда с этим дредастым разберись. Выеби его. Занка опять краснеет и в этот раз отводит взгляд. Энжин рассеянно чешет щеку — вот тут явно сказал лишнего, это были максимально не те слова. — Sorry, не в том смысле… Разберись, короче. Он хлопает Занку по плечу, и тот даже не вздрагивает. В принципе, не такой уж он уже и ребенок — это славно, не-дети выживают лучше. Не-дети выбирают себе в партнеры хороших людей. Возможно, Занка и с этим разберется, просто чуть позже. Процент выживания Энжину, увы, известен, он не первый раз берет кого-то на попечительство. Риё, Занка и Рудо — имена, которыми этот список пока заканчивается. Энжин надеется, что они не будут отмечены могилами — во всяком случае, пока сам Энжин жив. Он ведь помнит всех, кого похоронил, но вспоминать точное число сейчас означает признаться себе в том, что в этом сраном мире люди дохнут без остановки. И вправду ведь дохнут. Мало кто живет дольше сорока, да и до тридцати доживают совсем немногие. Но Энжину отчего-то везет, и это везение пока ничем не объяснить. На мгновение удушливые воспоминания из детства сковывают все тело, но Энжин ведет плечом, прогоняя их прочь. Это было давно. Может быть, его текущее везение произошло из тотального невезения в прошлом — если, конечно, в этом мире существует такой universal law, как карма. — Ну, бывай, — прощается он с Занкой и быстрым шагом идет прочь, потому что понимает, что его хлипкая маска наставника вот-вот даст трещину. После Энжин покупает себе алкоголь в первой попавшейся лавке — ему нужно немного времени наедине с бутылкой. Смерть Гоба всё ещё ощущается как застрявший в глотке кусок, хотя у Энжина никогда ничего там не застревало. Так больно. Блядь, как же больно. Татуировки, сделанные рукой Гоба, как будто чешутся. Некоторые из них — обычные рисунки, в них нет ни капли магии. Энжин прижимает ладонь к солнечному сплетению, где расплывается под кожей одна из этих тату, и ему становится немного легче. От сомнительного качества пива — да у них тут всё сомнительное — еще чуть легче. Coping, как обычно, лишь вопрос времени. Мысли Энжина опять возвращаются к Занке. К детям лезть — дело последнее, Энжин еще и на своем примере знает. Хотя Занково беззастенчивое admiration ему льстит. Ну, реально приятно, когда так в рот заглядывают. Вот живи они в другое время, Энжин бы отвел Занку к этим чудикам, как их, psychologists, про которых он читал в старых книжках. Они бы Занке вправили мозги и избавили бы его от daddy issues and praise kink. Хотя про прейз кинк Энжин вроде бы читал в другой книжке, но ее под рукой-то все равно нет, чтобы проверить. Бутылка пустеет быстро, но у Энжина есть еще две. У Энжина с сексом все так же просто, как со стандартным обедом — по обоюдному желанию, быстро и в идеале не со знакомыми. Потому что ну вот какой знакомой ты будешь стонать похабщину в ухо, а потом в общей столовой в глаза смотреть? Ужасно же. Да, baby girl, выеби меня продезинфицированным синим страпоном посильней, чтобы ноги потом дрожали. Нет, kid, надень свои портки назад и спрячь свой хрен обратно, смотреть на тебя больно. Смех это всё, да и только. Самые удачливые тут умудряются влюбиться и размножиться. Другие, менее удачливые, вроде вот самого Энжина, ебутся по подворотням. Энжин не жалуется, ведь, в конце концов, он всё ещё жив и может делать что хочет. Этого вполне достаточно. Энжину нравятся one night stands с раскрепощенными женщинами и мужчинами. Дети же ему не нравились никогда. Даже Занка. Да потому что они все мелочь обосранная, думает он, снова и снова прикладываясь к бутылке. Не то, чтобы у этих детей все было в порядке — они вместе со взрослыми тут по одной земной и под одной небесной твердью ходят, никто из них ничего хорошего не ждет. И потому славно, что в силах Энжина подарить им хоть какую-то надежду, стать для кого-то из них родительской фигурой – у него-то самого никого даже отдаленного похожего не было. А если Занке где-то в мокрых снах захочется… да хрен с ним, повзрослеет еще. Время любой мокрый сон превратит в пыль. Энжину самому, кстати, давненько не хочется — ни во снах, ни по пьяни. Депрессия, сказали бы те самые, в белых халатах, но Энжин только ухмыляется. Может быть, он просто делает вид, что всё ерунда, но, кажется, что он теперь может пережить вообще всё: бесконечные смерти и заполненный до краёв мусором мир. Кажется, вообще нет ничего, что могло бы его убить. Потухший бычок медленно тонет в пиве, и Энжину больше не хочется пить. Запал внезапно закончился, стоило только открыть третью бутылку. В голову опять лезут нежеланные воспоминания: мусор, летящий с неба, и члены общины, воздевающие руки навстречу. Да воздастся нам по грехам нашим на разные голоса — и металлический запах крови, когда строительный мусор пробивает кому-то грудную клетку, пока живые визжат от экстаза. Энжин чувствует на языке кислый привкус желудочного сока и вздрагивает. Из общины он смог уйти, но забыть совсем? Это ему уже не по силам. Не пей алкоголя, не желай плотских удовольствий, не ищи выгоды — и, когда вострубят ангелы, ты окажешься в царствии божьем. Ложь покруче историй о santa claus из потрепанной детской книжки, что Энжин прочел первой в библиотеке Уборщиков. — Да приидет царствие твое, — нараспев произносит Энжин по памяти и щелкает колесиком зажигалки. Но Царствие не пришло, пусть Энжин помнит все тексты, хоть и больше не зовёт их священными. Но теперь он точно знает, что эти тексты — полная брехня. Хотя и раньше подспудно подозревал, конечно. Невеликая наука была даже для него-подростка. Если один человек радуется, когда другому пробивает голову арматурой — все там точно не в своём уме. Энжин опять чувствует кожей ткань грубой робы, будто никогда не снимал её, яростно срывая с тела, не жег в костре и не колотил обгоревшие остатки кулаками, не чувствуя собственных злых слез. Наверное, он с самого детства знал, что это всё — неправильно. — Нет, всё, хватит, — вслух говорил Энжин, и, поднимаясь, пытается размяться, но опять замирает. Инерция памяти слишком сильная, и он камнем идет на дно уже прошедших дней. Секта свидетелей падающего мусора — у них точно было другое название, но его Энжин всё-таки смог забыть. Чудо господне, не иначе. Смерти, divine madness и стоять по горло в помоях, что упали на них с небес, а потом заботливыми руками адептов были собраны и рассортированы в разные ямы. И это еще не самое худшее. Следуй заповедям, и жизнь твоя будет полна чистого счастья. Первое счастливое воспоминание — сигарета, которой с Энжином поделился мальчишка из соседнего поселения. Сигарета, а не молитва, прочитанная стоя на коленях, в которые врезается мелкий мусор, специально рассыпанный в молельных углах. Отдай душу свою и тело своё, чтоб вознестись с самыми достойными — и грязными руками по ребрам под робу и огромной и будто раскаленной плотью внутрь, что аж все внутренности сжимаются. Когда Энжин оттолкнул первосвященника и попытался прикрыться, он впервые почувствовал себя человеком. Верь — и обретешь спасение. Энжин спасся, когда наконец перестал верить. Абрейкер слегка вибрирует от энергии. Энжин наконец приходит в себя — и тут хватается за пластиковую ручку. Изношенный зонтик — то, что связывает настоящего Энжина с тем мальчишкой из общины. Этот же зонтик делает Энжина совсем, совсем другим человеком. Но они оба выжили. От этой мысли плечи у Энжина расслабляются, а омерзительное чувство наконец проходит. Прошлое всё-таки остаётся в прошлом. Может быть, Энжин поэтому забился весь, стремясь чернилами вымарать будто въевшееся в кожу ощущение грубой ткани. Поэтому он курит по пачке в день, пьёт и невинность потерял при первой подвернувшейся возможности. И поэтому же носится с Занкой, Рию и Рудо — Энжин не уверен, что хочет своих детей, но возиться с подростками ему нравится. Детей в общине почти не было. И, конечно, спасая кого-то, Энжин раз за разом спасает себя. Сколько лет прошло — всё без счету, потому что если бы Энжин их считал, это означало бы, что он там и в самом деле был. А так… была ли община? Кто знает. В живых уже, кажется, почти никого и не осталось. Так что можно считать, что общины и не было вовсе. Ведь Энжину уже двадцать восемь прописью, и за исключением подобных дней он не вспоминает ни молитв, ни рук первосвященника. Даже имя своё прошлое не вспоминает. Он ни с кем не говорил об этом, хотя, может быть, с Тамзи у них нашлись бы общие воспоминания, потому что все верующие похожи друг на друга. Но они оба не хотят ворошить прошлое. Потому что всё давно закончилось. Энжин собирает бутылки и бычки, что раскидал, пока в невменозе курил одну за другой. Он же уборщик, в конце-то концов. На мгновение ему становится интересно: а забудет ли Занка свою глупую влюбленность? Хотелось бы, чтобы забыл. Ему, Рию, Рудо и всем-всем-всем Энжин желает всего самого лучшего — и никакого царствия небесного. Пять лет, на которые они договорились с Занкой, звучат как очень хорошая идея. Ведь не только Занке надо их прожить. Энжину тоже.