Самое страшное убийство в году

Перед его глазами пляшут белые, зелёные и фиолетовые пятна. Потом всё застилает огненно-рыжим. Искры костра вздымаются в небо и окрашивают абсолютную черноту в багрово-алый. Пахнет горелым шифером и жареным мясом. В ушах гремит пульс и где-то там, из-под слоя ваты слышатся не то крики агонии, не то раздирающий душу смех. Сегодня он не оставил ни этой поганой красной улыбки, ни гнилой чёрной плоти за ней. Зелёного Джокера побила Столичная четвёрка* Злодея постигла классическая участь: пал от рук героя. Низко пал. Жестоко. От его лица осталось одно лишь кровавое месиво, от ног – уродливые культи, позвоночник был превращён в труху. Всё это ему больше не понадобится никогда – сгоревшему заживо существу ни к чему возможность ходить. Лишь в предрассветный час багрово-алая змея на небосводе собирается в искажённую версию ненавистной улыбки. Взошедшее солнце больно бьёт по глазам. Брюс просыпается в холодном поту, едва сумев сдержать текущие от фантомной рези слёзы. Сегодня он казнил Джокера так, как тот избавился от Джейсона. Вчера он лично готовил ему чан с кипящей серной кислотой и своими руками вылавливал его обезображенный труп. Чтобы не посмел воскреснуть, мразь. На прошлой неделе топил, до этого ещё раз сжигал. Ночью он ловил преступников и сдавал их в руки правосудия, а закрывая глаза вершил самосуд над Джокером. Каждый новый сон-мечта был кошмарнее предыдущего. Кошмарнее и слаще. Стало страшно спать, страшно есть, страшно жить. Ходить ногами по земле и знать, что в душе ты – худшее из чудовищ. Он старается не пугать домочадцев, пусть из них и остался лишь Альфред. Даже зная, что тот уже давно не страшится его, не шарахается от каждого нервного движения Брюса, но всё равно старается держать максимальную дистанцию. Это – его забота. И эта забота – ещё одно наказание. От скупого памятника веет холодом и отчаянием. Брюсу в нос бьёт запах разлагающегося тела. Он знает, что это невозможно, сквозь два метра земли ему не пробиться, но на корне языка всё равно становится тошнотворно-сладко. Самый простой надгробный камень с лаконичным “Джейсон Тодд”. Ни годов жизни, ни даты смерти. Джейсон Тодд. Джейсон Тодд любил до вязи на зубах сладкие шоколадные батончики и барбекю на заднем дворе и всегда выбрасывал лакрицу из хеллоуинских накалядованных конфет, говоря, что по вкусу она слишком похожа на кровь. Теперь Джейсон Тодд сам сплошь подкопчённая приторная сладость для червей с резким запахом свежей крови. Джейсон Тодд. Первой мечтой, которую запомнил Брюс, у Джейсона были скрученные лично им колёса бэтмобиля. Последней видимо наконец одолеть Джокера и заслужить своё признание. Отчаянно грустно, что обе они оказались несбыточны. Джейсон Тодд. Первым желанием Брюса, когда он увидел Джейсона, было дать поганцу по шее. Последним – казнить Джокера. Тогда он протянул руку, силясь сделать из своего чёрного плаща белое ангельское одеяние, и привёл мальчишку в семью. Теперь он грезит о самом страшном смертоубийстве на памяти всего человечества и упорно связывает себе же руки стальными прутьями. Джейсон Тодд. Брюс хочет заплакать, хочет взреветь раненым зверем у могилы сына. Но Бэтмен никогда не плачет. Поэтому он медленно вертит в руках небольшой швейцарский ножик, заточенный вчера утром. Делает небольшой надрез под глазом, глубоко надавливая лезвием. По щеке скатывается горячая капля крови, постепенно становясь настоящим потоком. Потоком его очищающей слезы. Той звериной скорби, которую он может себе позволить. Джейсон Тодд. Застеленным пеленой взглядом он буравит серый камень. Джейсон Тодд, на нём написано Джейсон Тодд. Тодд. Тодд. Не Уэйн. Даже не Тодд-Уэйн. Просто Тодд. Джейсон Тодд. Он еле звучно шепчет это имя, пробует на вкус. Оно как красивый стейк, начавший гнить. Снаружи зажарен до угля, внутри сырая кровь. Этого хватает, чтобы одним резким движением ножа перечеркнуть выгравированную фамилию. Уж лучше просто Джейсон. С неба спускаются первые капли ледяного дождя. Они смешиваются с горячей кровью на щеке и потоком смывают её, безобразно размазывая. А Брюс отчаянно и криво старается выскрести на твёрдом камне столь же безобразное “Уэйн”. Доведя последнюю ножку у непослушной “н” до конца, он остервенело втыкает нож в податливую землю. До сердца Робина всё равно остаётся больше двух метров.