Только ты будешь меня любить

Когда Питер впервые увидел Харли, тот был просто еще одним лицом на поминальной службе по Тони Старку. Харли стоял рядом с Пеппер, держал за руку маленькую Морган и выглядел таким же потерянным, каким чувствовал себя сам Питер. Они подошли друг к другу, как два магнита, притянутые общим горем. Питер помнил сухие, горячие пальцы, сжимающие его ладонь. Помнил сильный южный акцент, который срывался на шепот: «Он так много о тебе говорил, Пит. Ты был для него всем». В этом «всем» Питер тогда прочитал утешение. Он ошибался.

***

Первые несколько месяцев их дружба была якорем для Питера. Харли переехал в Нью-Йорк, чтобы «быть ближе к семье», как он сказал. Он появлялся в квартире Питера с пиццей и старыми чертежами Тони, которые они вместе разбирали. Он терпеливо слушал, как Питер снова и снова прокручивал в голове последние минуты жизни наставника. — Ты не виноват, — говорил Харли, и его голос звучал так искренне, что Питер почти верил. Он доверял, ведь Харли его новый друг! Но со временем Питер начал замечать детали. Сначала незначительные. Харли всегда оказывался рядом. Слишком рядом. Если Питер шел на дежурство в костюме Человека-паука, Харли «случайно» оказывался на крыше того здания, где Питер планировал закончить патруль. Если Питер получал сообщение от Мишель или Неда, Харли тут же спрашивал, кто это, и его пальцы, лежащие на столе, начинали выстукивать раздраженную дробь. — Они просто друзья, — мягко говорил Питер однажды, когда Харли, прочитав переписку через его плечо, скривился так, словно увидел нечто отвратительное. — Друзья, которые тянут тебя назад, — поправил Харли, и в его голосе впервые проскользнула сталь. — Они не понимают тебя, Питер. Не так, как я! Питер тогда списал это на ревность. Все люди Тони Старка были немного собственниками.

***

Перелом наступил через восемь месяцев после их знакомства. Питер вернулся с ночного патруля, измочаленный, с рассеченной бровью. Он ждал, что Харли будет на кухне, как обычно — с аптечкой и горячим чаем. Вместо этого квартира была пуста. На столе лежал один-единственный лист бумаги. «Я устал делить тебя с городом, Питер. Ты обещал мне вечер. Ты выбрал их. Опять». Сердце Питера ухнуло вниз. Он начал звонить. Раз, два, десять раз. Телефон Харли молчал. Он нашел его только через три дня. Харли был в старой мастерской Тони в Апстейт Нью-Йорк, той самой, где они когда-то впервые встретились. Он сидел в кресле у окна, крутил в руках какой-то блестящий предмет и, когда Питер влетел внутрь, даже не обернулся. — Харли! Ты не брал трубку, я волновался, я… — голос Питера прервался, когда он увидел взгляд собеседника. Харли посмотрел на него. В его карих глазах не было привычного тепла. Только глубокая, бездонная тишина, которая пугала больше любого крика. — Ты пришел, — констатировал Харли. В его голосе звучало странное удовлетворение. — Конечно, пришел. Ты всегда приходишь, когда я ухожу, Питер. Ты чувствуешь себя виноватым. — Я… я не чувствую вины. Я переживал за тебя, — Питер сделал шаг вперед. Харли встал. Он был выше Питера и сейчас, в тусклом свете мастерской, его фигура отбрасывала длинную, искаженную тень. — Переживал, — повторил он, словно пробуя слово на вкус. — А знаешь, что мне не дает покоя, Питер? Ты переживаешь за всех. За Мэй, за Лидса, за эту твою Джонс, за каждого неудачника в этом городе. А я хочу, чтобы ты переживал только за меня. — Ты для меня важен, Харли, — Питер поднял руки в успокаивающем жесте, чувствуя, как его паучье чутье начинает отчаянно вибрировать на затылке, хотя угрозы он не видел. — Ты мой друг. Самый близкий. — Друг, — Харли горько рассмеялся. — Я ненавижу это слово. Я не хочу быть твоим другом, Питер. Я хочу быть твоим миром. И знаешь что? Я перестал ждать, пока ты это поймешь. Он сделал шаг навстречу, и в свете луны Питер наконец увидел, что именно крутил Харли в руках. Эмиттер. Новый, компактный, с синим, а не красным индикатором. Технология Старка, но переработанная. Харли нажал кнопку. Питер почувствовал, как его паучье чутье зашлось в истерике, но было поздно. По всему периметру мастерской щелкнули скрытые проекторы. Мгновение — и комната исчезла, растворившись в глухой, абсолютной черноте. — Харли? — Питер рванулся вперед, но наткнулся на что-то твердое. Стекло? Нет, стена. Звукоизолированная, с глушилками, подавляющими сенсоры. Тюремная камера, созданная по чертежам того, кто знал о Человеке-пауке всё. — Это не навсегда, — донесся голос Харли. Он звучал отовсюду, обволакивая. В нем не было злобы. Была только нежность. Больная, всепоглощающая нежность. — Я просто хочу, чтобы ты отдохнул. Хватит спасать мир, который не ценит тебя. Хватит убиваться по тому, кто умер, когда у тебя есть я. Живой, настоящий. — Ты не можешь держать меня здесь! — Питер ударил кулаком по стене. Металл прогнулся, но не сломался. Вибрация прошла по руке, подтверждая, что стена была укреплена вибраниумом. Черт, откуда у Харли вибраниум? — Могу, — просто ответил Харли. — И буду. Пока ты не поймешь. Пока ты не посмотришь на меня так, как смотрел на него. Только на меня. В черноте зажегся экран. На нем было лицо Харли. Он смотрел прямо в камеру, и в его глазах горел тот самый опасный огонь, который Питер так долго принимал за преданность. — Не бойся, Питер, — прошептал Харли, прижимая ладонь к стеклу с той стороны, словно мог дотронуться до его щеки. — Тебе не нужно будет больше бояться. Я позабочусь о тебе. Я всегда заботился. Просто ты был слишком слеп, чтобы это заметить. Питер отступил на шаг, ударившись спиной о холодную стену. Его кулаки сжались, готовые к бою, но он понимал: этот бой будет не с врагом. Это будет бой с мальчиком, который полюбил его настолько сильно, что сломал сам себя и теперь хотел сломать Питера, чтобы подогнать под свои идеалы. — Ты не такой, Харли, — прошептал Питер, и в его голосе была мольба. — Тони бы этого не хотел. Имя Тони повисло в воздухе, как удар хлыста. Лицо Харли на экране исказилось. На секунду в нем мелькнула боль, но она быстро сменилась ледяной решимостью. — Тони хотел, чтобы ты был в безопасности, — тихо сказал Харли, и в его голосе слышалась сталь, — И я, черт возьми, сделаю это. Даже если мне придется запереть тебя в клетке из любви, Питер Паркер. Потому что только я знаю, что для тебя лучше. Только я буду любить тебя по-настоящему. Он отключил экран. Питер остался один в темноте, окруженный глухим гулом систем жизнеобеспечения, которые Харли, видимо, настроил заранее. Он слышал, как где-то за стеной щелкнул замок. А затем — удаляющиеся шаги. Он был заперт. Не суперзлодеем, не инопланетным захватчиком. А мальчиком, который когда-то протянул ему руку на похоронах, представившись как «еще один сын Тони». И теперь этот мальчик собирался сделать Питера своим, чего бы это ему не стоило!

***

Питер не помнил сколько прошло времени. Он только помнит голос Харли, который приносил еду, его слова любви и ласки, его слова, что он дома. Питер нащупал в кармане выпавший из слота связи старый ключ-карту Тони, которую он носил как талисман. Связи не было, но внутри, в переплетении проводов, он чувствовал слабый отблеск старой системы Пятницы. — Пятница? — прошептал он, прижимая карту к панели. — Пятница, пожалуйста… Динамик хрипнул. Голос искусственного интеллекта, урезанный, лишенный большинства функций, но все еще живой, прошелестел в тишине: — Мистер Паркер… система безопасности скомпрометирована мистером Кинером… Обнаружена несанкционированная блокировка… — Я знаю, — Питер закрыл глаза, чувствуя, как паника отступает, сменяясь холодной, расчетливой яростью, которую он всегда в себе подавлял. — Скажи мне, как отсюда выбраться. И как остановить его, не причинив ему боль. Пятница помолчала. Достаточно долго, чтобы Питер понял: ответ ему не понравится. — Согласно протоколам, заложенным мистером Старком… единственный способ остановить мистера Кинера без применения силы — это сделать вид, что вы приняли его условия. Мистер Старк всегда говорил, что Харли… упрямый. И если он во что-то вцепился, вырвать это можно только вместе с зубами. Питер медленно выдохнул и поднял глаза к потолку, туда, где, он знал, спрятана камера. За ней, по ту сторону монитора, наверняка сидел Харли. Смотрел. Ждал. — Харли, — позвал Питер, и его голос больше не дрожал. — Я хочу поговорить. По-настоящему. Открой дверь. В ответ — тишина. А затем — щелчок открывающегося замка. Питер знал, что делает ошибку. Знал, что войти сейчас в эту дверь — значит войти в логово зверя. Но он посмотрел на ключ-карту Тони в руке, на знакомую надпись «Proof that Tony Stark has a heart», и улыбнулся. — Что бы ты ни наделал, Харли, — прошептал он, — я обещал ему заботиться о семье. Дверь открылась. В проеме стоял Харли, бледный, взвинченный, с мокрыми дорожками от слез на щеках. В его руке больше не было пульта. Только старое, потертое кольцо на цепочке, которое, как знал Питер, Тони носил в теннесси. — Ты останешься? — спросил Харли, и его голос звучал по-детски беззащитно. — Если я… если я все это уберу. Ты останешься со мной? По своей воле? Питер посмотрел на него. На этого сломленного, опасного, любящего до безумия мальчика. Того, кого Тони тоже когда-то спас. — Останусь, — сказал Питер, делая шаг вперед. — Но на моих условиях. И с этого момента — без лжи, Харли. Больше никаких игр. Харли кивнул, и в его глазах загорелся тот самый болезненный, восторженный свет. Свет собственника, который только что получил самое ценное. — Без игр, — эхом отозвался он, протягивая руку. — Я люблю тебя, Питер. Питер взял его за руку. Ладонь Харли была ледяной, но пальцы сжались мгновенно, стальным капканом, не оставляющим шанса на побег. — Я знаю, — только и сказал Питер. И, глядя в эти горящие, безумные глаза, он понял одну простую истину, которую Тони, возможно, знал всегда: спасти Харли можно было только одним способом — остаться. Потому что от такой любви, как у Харли, не сбегают. Ее переживают. Или умирают. — Ладно, ковбой, — выдохнул Питер, используя старое прозвище, от которого Харли растаял на секунду, став тем самым подростком из Теннесси. — Показывай, как ты собираешься сделать меня самым счастливым человеком на Земле. Харли улыбнулся. Это была улыбка волка, который наконец загнал оленя в угол.