Перерождение

После почти удавшейся попытки побега Гидеон подходит к вопросу более основательно. Да, он ошибся, решив, что с Леоном имеет смысл разговаривать. Что Леона удержат связанные за спиной руки и всё. Но он учится на своих ошибках. И учится быстро. Теперь никаких полумер. Вместо стула – операционный стол. Ремни оплетают череп, запястья, плечи, грудь, талию, бёдра и щиколотки – проще говоря, каждое сочленение, которое могло бы дёрнуться в самый неудачный момент, теперь надёжно зафиксировано. Но, не удовлетворившись этим, Гидеон щёлкает ногтем по шприцу, встряхивая бесцветную жидкость. – Интересно, что здесь? – мягко, как будто считанные минуты назад не впечатывал лицо Леона в кафельный пол, говорит он, поймав на себе злобный взгляд. – Ми-о-ре-лак-сант. Чтобы вот это... слегка расслабилось. Но вот здесь... Здесь всё должно остаться таким же острым. Медицинский термин покидает его испещрённый шрамами рот напевной трелью. Даже в такой обстановке Леон с лёгкостью может представить, как Гидеон когда-то, возможно, вот так говорил со своими пациентами, и как сам тон его голоса вызывал доверие. Но, к сожалению, Леон знает, что такое миорелаксант. Добрый доктор выбрал препарат, который его обездвижит, но не лишит способности осязать и воспринимать – или, вернее сказать, усваивать. В это время свободной, незанятой шприцем рукой, Гидеон невесомо касается сначала напряжённого предплечья, а потом плавно перемещается к виску и постукивает подушечками пальцев. Будто Леон одновременно и его наглядное пособие, и невольный студент. Леон шипит и пытается отвернуться, но добивается лишь того, что грубые края ремня больно впиваются в лоб. – Ну-ну, – Гидеон укоризненно цокает языком. – Ты у нас крепкий парень, но всё же не бессмертный, да? Гидеон вдруг издаёт тихий смешок. – Отвык я работать с таким хрупким материалом, – шепчет он. – Так что уж ты скажи мне, если что пойдёт не так. Урод. Знает ведь, что паралич распространится на всё тело. – О, не беспокойся, ты ответишь за весь причинённый ущерб, – цедит Леон. – Разумеется. При условии, что, когда мы окончим, ещё будет, кому жаловаться. Гидеон на короткое мгновение растягивает в улыбке синюшные губы и отворачивается. И когда его пальцы снова касаются обнажённой кожи предплечья, Леон тупо думает о том, что его вены из-за постоянного напряжения мышц сейчас должны быть видны невооружённым глазом. Но, несмотря на это, Гидеон всё равно аккуратно пальпирует сгиб его локтя, и на секунду Леону кажется, что откуда-то он всё же достанет антисептик, чтобы обеззаразить место предстоящего укола. Но, конечно, этого не происходит. И учитывая, как безболезненно игла входит в кожу, несоблюдение простейших принципов санитарии выглядит как издёвка. Наверное, это она и есть. К чему их соблюдать, эти принципы, если не предполагается, что пациент переживёт операцию? Леон сам не знает, почему так спокойно об этом думает. Может, это не первая инъекция, которую Гидеон ему ввёл? А может его разум, не видя выхода, просто смирился и не считает нужным тратить ресурсы на бессмысленные попытки спастись. Или же поддаваться панике не даёт понимание, что Гидеону бы это точно понравилось. Ненадолго Гидеон пропадает из поля зрения Леона. Грохот колёс по стыкам плитки звучит так громко, что Леон невольно морщится. – Сейчас твои мышцы расслабятся, – суфлирует Гидеон, будто расслабятся они не от введённого препарата, а исключительно повинуясь его словам. – А затем наступит гипоксия, за которой следует неминуемая и, считается, довольно мучительная смерть. Последнее у тебя есть все шансы выяснить. – Как тебе вообще лицензию выдали... – сипит Леон, пока ему ещё позволяет не до конца распространившийся паралич. – Увы, последние два десятка лет твой покорный слуга вынужден работать без неё. Что, впрочем, никак не повлияло на мои навыки, – воодушевлённо откликается Гидеон. Кажется, признаки действия препарата, которые голос Леона оказался не в состоянии скрыть, его несказанно порадовали. Крайне обидно, что все колкости, которые породило это признание, Леону приходится оставить при себе. Что за лошадиную дозу Виктор ему ввёл, что эта дрянь так быстро подействовала, блядь? Леон пытается вдохнуть – вернее, даже не пытается. Он думает о том, что должен вдохнуть, но не может. А Виктор, хотя за ним, совершенно очевидно, стоит аппарат ИВЛ, не торопится что-то сделать со сложившейся ситуацией. Умирать не так страшно, как осознавать, что это склонённое набок ебало и застывший взгляд будут последним, что Леон увидит в жизни. Но, видно, смерть Леона, по крайней мере, такая быстрая, в планы Гидеона всё же не входит. Когда Леон уже не видит ничего, кроме пульсирующей багровой пелены, он с силой, явно избыточной для своего полностью парализованного и оттого абсолютно беспомощного и податливого пациента, сжимает челюсти Леона и размыкает его зубы, после чего грубо растягивает губы и вставляет в рот трубку аппарата. Кислород наполняет лёгкие Леона, на мгновение заставив иррационально воспрянуть духом. Впрочем, как только его взгляд снова фокусируется на Гидеоне, это мимолётное чувство радости улетучивается. – Что ж, теперь, когда меня точно не перебьют и не прервут, можем приступать. "Приступать к чему?" – хочется и одновременно не хочется спросить Леону. С одной стороны, наверное, неплохо, если Виктор ненароком сболтнёт лишнего, и в этом смысле Леона самого поражает его не убиваемый оптимизм и вера в то, что он ещё сможет выкарабкаться из этой передряги. С другой, Леон бы сейчас многое отдал за то, чтобы Гидеон завалил своё ебало. – Вижу по глазам, – говорит Гидеон, корректируя положение лампы, – что тебе интересно узнать, как мы с тобой проведём этот чудный вечер? Ну, я рад поделиться, а ты, думается мне, не прочь послушать... Уёбок, психопат и нарцисс. Может, Леон и не врач, но эти диагнозы кажутся ему весьма точными. Можно сказать, исчерпывающими. – Думаю, ты и без меня знаешь, что твоё тело медленно съедает Т-вирус. Трудно не заметить, да? Гидеон убирает один из ремней – тот, что опоясывает грудь Леона – и принимается не спеша, пуговица за пуговицей, расстёгивать ему рубашку. Расстегнув её примерно наполовину, Гидеон вдруг останавливается и качает головой. – О, как всё запущено... Занятный экземпляр, хотя, надо сказать, практической пользы в нём довольно мало. Этот штамм представляет интерес разве что как демонстрация живучести дремлющего вируса... Сколько ты его носишь? Лет двадцать, не меньше? Гидеон поднимает голову, будто ждёт, что Леон ему ответит. Но, конечно, он и сам совершенно прекрасно справляется с поддержанием разговора. – Да, уже почти все тридцать. Как я уже сказал, сам по себе вирус представляет мало интереса, но твоя сопротивляемость? Похвальна, пускай вирус и начинает одерживать верх. К несчастью, человек не в состоянии сопротивляться проклятью Раккун-сити... Гидеон расстёгивает ещё одну пуговицу и аккуратно разводит полы рубашки в стороны, обнажая неподвижную грудь Леона. – Но, столько лет гоняясь за мной и моими коллегами, ты, должно быть, понимаешь, что может? В этот раз Леон не может ни стряхнуть с себя тяжёлую, холодную ладонь, ни отвернуться от затхлого дыхания. Хотя он не может этого видеть, ему кажется, что он ощущает, как раздвоенный язык Виктора почти касается его щеки, когда тот облизывает свои потрескавшиеся губы. – Не думал ли ты о том, – продолжает Гидеон, едва не касаясь губами ушной раковины Леона, – чтобы превратить проклятие в благословение? Твоё тело... послужило плодородной почвой для вируса. И если оно уже вместило нечто большее, чем ты сам... не кажется ли тебе логичным впустить то, что завершит твой путь к совершенству? Несмотря на исправно работающий аппарат, в этот момент Леона настигает чувство удушения, обещанное Виктором. Нет, даже в этом он всё ещё видит позитивную сторону – убивать его всё же никто не собирается. Но на этом плюсы его положения, увы, заканчиваются. – Немезис, – выдыхает Виктор. – Тебе ведь знакомо это название, не так ли? Паразит, парадоксально вступающий в некое подобие симбиоза с Т-вирусом. Поэтично, тебе не кажется? Применимо к данной ситуации, Леон бы скорее употребил слово "фееричный", а не "поэтичный". А если ещё точнее, он бы, применимо к данной ситуации, употребил целое словосочетание – фееричная поебень этот твой симбиоз, чепушила ты загнивающая. – Ещё поэтичнее, – выпрямившись, продолжает Гидеон, находящийся в счастливом неведении касательно всех тех эпитетов, которыми наградил его Леон, – что все без исключения виды Немезиса – и Альфа, и Гамма – несмотря на последующее прикрепление к спинному мозгу, первоначально попадают в тело носителя через грудную клетку. Вот здесь, прямо у сердца. Виктор бережно поглаживает грудину Леона кончиком среднего пальца. – Видишь ли, – поясняет он, – Немезис, при всех своих преимуществах, слишком велик, чтобы имплантировать его непосредственно в позвоночник. Поэтому его "тело" будет делить пространство с твоими лёгкими и сердцем. Не бойся, на работе твоих органов это никак не скажется. Так что тебя ждёт всего два небольших разреза – и готово. Возражений нет? Виктор снова наклоняется к Леону вплотную и, глядя прямо ему в глаза, обхватывает его лицо ладонью и пару раз еле заметно наклоняет его вперёд. – Ну вот и славно, – Гидеон обнажает поразительно неровный частокол золотых зубов и отходит к операционному столу. Блядь. Леон снова пытается подать сигнал хоть какой-то своей части тела, но толку-то – он даже дышать самостоятельно по-прежнему не может. Ёбаное блядство. Нет, стелет Гидеон, конечно, гладко. В смысле, то, что он льёт Леону в уши, в целом совпадает с тем, что сам Леон знает о Немезисе и Т-вирусе. Но сам Виктор остаётся в этом уравнении неизвестной переменной – кто знает, что он мог успеть сделать с паразитом за годы опытов? Как минимум недальновидно с его стороны было бы и дать Леону супер-оружие, и сохранить его сознание. Из чего напрашивается вывод, что последнего в ходе этой операции Леон и лишится. Что, строго говоря, можно приравнивать к смерти. Невозможность не то что выругаться, а издать хотя бы стон вызывает фрустрацию, отдающуюся в теле ноющей болью. И, будто заметив это, Гидеон, уже надевший перчатки и вооружившийся скальпелем, заводит указательный и средний палец под челюсть Леона. – Волнуешься? Не стоит. После вживления Немезиса и кость, и разрез быстро срастутся, даже шрама не останется. Как будто Леона волнует именно это. Физических увечий он перестал бояться давно, но потеря себя? Вот, что пугало его. Вот, что заставляло его внутренности сжаться, когда он видел, как чёрные отметины на его шее и руке становятся с каждым днём всё больше. И как же издевательски звучат эти успокаивающие речи об исцелении и совершенстве. Если бы Леон мог, он бы плюнул Гидеону в его поганую рожу. Леон упускает момент, когда скальпель входит в его плоть. Понимает это только тогда, когда мозг сигнализирует: мы испытываем боль. Пора бы что-то с этим сделать, приятель. Рад бы, думает Леон, да вот, блядь, не могу. И когда боль вытесняет собой все иные мысли и чувства, время будто останавливается. Сколько времени занимает сделать один, пускай и длинный, но всего один разрез? Наверное, несколько секунд. Вот эти несколько секунд по ощущениям растягиваются стократно. И наверное за свою жизнь Леон переживал ещё и не такую боль. Он почти в этом уверен. Но осознание того, что от этой боли он никуда не денется, что она будет длиться столько, сколько захочет Гидеон, обостряет её и выводит на первое место этого ёбаного хит-парада. – Чш-ш, чш-ш... – успокаивающе шепчет Гидеон. Леон не видит, что он делает, только слышит его голос, редкий металлический стук и что-то влажное, что его мозг отказывается идентифицировать, чтобы сохранить какие-то остатки рассудка. – Я знаю, больно. Но какое перерождение без боли, правда? Сосредоточься, Леон. Я хочу, чтобы ты запомнил каждый миг... Несмотря на боль, Леон чувствует прикосновение к своему лицу. Теперь, когда от боли его пробил озноб, руки Гидеона кажутся ему тёплыми. Стоило надевать перчатки, конечно, чтобы в открытой ране ворошить теми же руками, которыми он лапает Леона за лицо... Что бы там Гидеон ни хотел, на какое-то время Леон, видимо, всё же выпадает из реальности. Такой вывод он делает из того, что Гидеон будит его, похлопывая тыльной стороной ладони по щеке. – Будет тебе, – ворчит он беззлобно, будто отчитывает маленького ребёнка. – Я ещё даже не начал пилить грудину, в конце концов. Леон не знает, от чего его мутит больше – от боли, от перспективы стать марионеткой мутировавшей глисты на ножках или от воркующих интонаций своего линчевателя. Нет, он не то чтобы сомневался, что доктор Гидеон, выражаясь мягко, уже давно не совсем в своём уме, но в его планы не входило попасть в ситуацию, где безумие доктора получило бы возможность так блистать. Прикосновение пилы к кости Леон уже не пропускает. Начать хотя бы с того, что пила, в отличие от скальпеля, сразу возвещает о своём присутствии пронзительным визгом. А потом она касается кости. Леон не уверен, должна ли кость так болеть, но боль, на мгновение сконцентрировавшись в точке соприкосновения кости с пилой, расходится по телу сейсмическими волнами. Леону кажется, будто на каждую кость в его теле приходится своя маленькая хирургическая пила, которая работает синхронно с первой. И он не может даже закричать. Всё ещё не может даже вдохнуть. С очередной вспышкой боли он опять отключается на несколько мгновений. Когда он снова приходит в себя, в его ушах всё ещё стоит звук пилы, и он не сразу понимает, что в операционной воцарилась тишина. Боковым зрением он улавливает слабое движение – это Гидеон, конечно же, кто ещё это может быть. Боль стихает всё так же, волнами, но не уходит окончательно, становится более конкретной: болят разрезанные кожа и мышцы, болит растянутая и раздвинутая в стороны плоть, болят кости, распиленные и так же раздвинутые. Наконец Гидеон возвращается в поле его зрения. В руке он сжимает даже не колбу – просто большую стеклянную банку. А в ней сидит что-то живое. – Вот и заключительный этап. Так быстро, да? Как я и сказал, всего пара надрезов. Гидеон откручивает крышку. Что-то, напоминающее гигантское насекомое, выбирается наружу и, к удивлению Леона, послушно усаживается на ладонь Гидеона. Леону кажется, будто оно смотрит на него. Будто оно знает, что Леон предназначен ему. Гидеон ставит пустую банку на стол. Свободной рукой он накреняет зеркало, на которое Леон до этого не обращал внимания, так, чтобы в отражении Леон видел собственную открытую грудную клетку. В мешанине едва подрагивающей розовой плоти Леон затрудняется различить сердце и лёгкие, которые, по всей логике, должны располагаться за раздвинутыми рёбрами. – Смотри внимательно, Леон. У Гидеона, однако, не возникает проблем с тем, чтобы увидеть в этой массе то, что ему нужно. Всё ещё удерживая паразита правой рукой, левую, обтянутую окровавленной перчаткой, он уверенно, но бережно погружает куда-то в грудь Леона. Леон думает, что предпочёл бы прожить свою жизнь, не зная, как это ощущается, когда кто-то ладонью раздвигает его сердце и лёгкое. Более того, он предпочёл бы её прожить, даже не предполагая, что ему однажды придётся сформулировать этот запрос. Формулировать его, впрочем, уже поздно. Потому что это уже случилось. Чтобы смотреть хоть на что-то, лишь бы не на руку в своей грудной клетке, Леон переводит взгляд и натыкается на сосредоточенное лицо Гидеона. Леон не знает, успокаивает ли его тот факт, что особо довольным Гидеон не выглядит – именно что серьёзным. В его чертах читается даже некое благоговение пополам с напряжённым ожиданием. Но в этот момент неприятное, но всё же не особо болезненное ощущение прикосновения руки Гидеона к лёгкому сменяется резким ударом. А затем ещё одним, более слабым, и ещё, и ещё. Будто что-то ворочается в его груди, устраиваясь поудобнее. Хотя почему будто? Гидеон убирает руку, но не отводит от Леона глаз. Удары стихают, и на секунду Леону кажется, что худшее позади. Но в этот момент, безо всякого предупреждения, боль пронзает его позвоночник, будто своей пилой Гидеон теперь дотянулся прямо туда. Но нет никакой пилы. Есть паразит. И прямо сейчас он добрался до его мозга. Ещё несколько секунд Гидеон не мигая смотрит внутрь груди Леона. И вдруг его черты смягчаются. Разглаживаются. – Ну вот и всё, – полушёпотом выдыхает он, улыбаясь. Когда он снимает расширители, боли Леон уже не чувствует. Но он и не чувствует, что что-то изменилось. В смысле, он не чувствует, что стал другим. Он – это всё ещё он. Он помнит, как его зовут. Помнит, зачем он здесь. Даже детские воспоминания – вот они, только руку протяни. И он помнит, конечно, что с ним случилось считанные минуты назад. Он смотрит на то, как заживает его рана, как-то не обращая внимания ни на то, что может двигаться, ни на Гидеона, аккуратно освобождающего его конечности от ремней. Леон садится на столе и первым делом достаёт изо рта трубку аппарата ИВЛ. Он ощупывает грудь рукой. Даже шрама не осталось. Его взгляд падает на собственную ладонь – чёрные отметины на месте, но Леон откуда-то знает, что это больше не проблема. Это просто часть него, не больше и не меньше. – Чувствуешь себя обновлённым? Леон оборачивается на голос – Гидеон стоит чуть позади него, заложив руки за спину. В его голосе читается искренний интерес. Хотя Леон не очень понимает, к чему этот вопрос – разве Гидеон не знает, что происходит с Леоном точно так же, как Леон знает это о Гидеоне? – Нет, – честно отвечает Леон. – Просто целым. Гидеон улыбается. – Разве это не чудесно? Леон опирается на поданную ему руку скорее из вежливости, а не из необходимости, и спрыгивает со стола. Чудесно? Да нет. Слишком эмоционально окрашенное слово, пожалуй. Это просто правильно. Так, как надо. Только и всего.