На желание

Окна их квартиры выходили на юг, и в ясные вечера Сеул расстилался перед ними россыпью золотых огней — бесконечной, переливающейся картой, по которой можно было смотреть часами. Но сегодня ясного вечера не случилось. С утра небо затянуло плотными слоистыми облаками, к обеду по карнизам забарабанил дождь, а к вечеру город укутался в промозглую серую дымку, сквозь которую даже привычное сияние небоскрёбов казалось тусклым и далёким. Мартин сидел на полу в гостиной, прислонившись спиной к дивану, и бездумно скроллил ленту в телефоне. Мимо проплывали бесконечные видео с котами, танцами, обзорами еды и чужими счастливыми лицами — ничего из этого не цепляло, не вызывало желания остановиться и задержаться. Он уже в пятый раз за последний час открывал и закрывал Instagram, заходил в YouTube, выходил, заходил в игру, выходил через тридцать секунд. Тишина в квартире давила, но не той тяжестью, которая бывает после ссоры, а той вязкой, безликой пустотой, когда даже собственные мысли начинают казаться слишком громкими. Джеймс сидел в кресле напротив — единственном кресле в этой комнате, которое он облюбовал с первого дня, будто заключил с ним молчаливый договор о неприкосновенности. В руках у него была книга, но Мартин уже давно заметил, что страница не переворачивается. Джеймс смотрел в текст, но читал ли он на самом деле или просто использовал книгу как ширму, чтобы не участвовать в общей скуке — оставалось загадкой. Мартин всегда удивлялся этой способности Джеймса: сидеть с непроницаемым лицом, когда внутри, возможно, бушует всё то же самое, что и у него самого, просто никто никогда не узнает. — Скучно, — наконец сказал Мартин, откладывая телефон на ковёр. Звук собственного голоса в тишине показался чужим — слишком громким, слишком резким, как будто он нарушил какой-то неписаный закон. Джеймс поднял глаза. В них не было удивления, скорее лёгкое подтверждение того, что он и без слов всё понимал. Таким он был всегда: не нуждался в объяснениях, потому что замечал всё сам — как Мартин уже полчаса крутит телефон в руках, как он вздыхает каждые несколько минут, как ёрзает, пытаясь найти удобное положение. — Да, — сказал Джеймс просто, и это «да» прозвучало так, будто он только и ждал, когда Мартин озвучит очевидное. Наступила пауза. Мартин знал, что если он сейчас ничего не предложит, они так и просидят до вечера в этом тягучем молчании, каждый в своей голове. Джеймсу было комфортно в тишине — он вообще редко чувствовал потребность заполнять паузы словами, мог часами находиться рядом, не произнося ни звука, и это не казалось ему странным. Мартину же тишина между ними всегда казалась слишком громкой. — Может, в приставку? — предложил он, хотя заранее знал ответ. — Не хочу. — Фильм? — Какой? Мартин задумался. Они уже пересмотрели всё, что было в их общем списке. Оставались либо ужасы, от которых Мартин потом неделю боялся засыпать и делал вид, что это не так, либо исторические драмы, которые Джеймс называл «депрессивными» и отказывался смотреть. Ещё были ромкомы, но предложить ромком Джеймсу было примерно так же неловко, как признаться, что иногда, когда никого нет, Мартин сам их включает, потому что хочется чего-то лёгкого и предсказуемого. — Не знаю, — честно признался он. Джеймс закрыл книгу, положил её на подлокотник кресла и посмотрел на Мартина тем своим долгим, изучающим взглядом, который всегда заставлял Мартина чувствовать себя немного странно. Как будто Джеймс разбирал его на составляющие, запоминал каждую мелочь — от изгиба бровей до того, как лежат пальцы на коленях, — чтобы потом сложить обратно в правильном порядке. Или в новом. Смотря какое у него было настроение. — Во что хочешь играть? — спросил Джеймс. Вопрос был неожиданным настолько, что Мартин даже приподнял брови. Джеймс редко выступал инициатором игр — он скорее соглашался, когда кто-то другой предлагал, и участвовал с видом человека, который делает одолжение. Но сегодня он спросил сам. — А ты готов играть? — уточнил Мартин, подозревая подвох. — Если не придётся выходить из дома и напрягаться, то да. Мартин усмехнулся. Это было настолько по-джеймсовски, что скука на мгновение отступила. Идеальный вечер для Джеймса — это когда всё происходит здесь, в пределах досягаемости чайника и тёплого пледа, без лишних движений и контактов с внешним миром. — Карты? — предложил Мартин. В голове уже начали крутиться варианты: дурак, покер, тысяча, даже в «свинью» можно, если совсем прижмёт. — В уно, — сказал Джеймс. Мартин удивлённо моргнул. Уно — это было… неожиданно. Не то чтобы они никогда в него не играли, но Джеймс обычно относился к этой игре с лёгким пренебрежением. Слишком много случайности, слишком мало стратегии, слишком много шума. По крайней мере, так Мартин думал. — У тебя есть колода? — спросил он. Джеймс кивнул в сторону стеллажа у окна. — В коробке с зарядками. На нижней полке. — Ты знаешь, что у нас в коробке с зарядками лежит колода уно? — Я знаю, что у нас где лежит. Мартин хотел съязвить что-то про «повелителя порядка», но передумал. Он поднялся, подошёл к стеллажу, нашёл коробку — обычную картонную коробку, на которой когда-то был логотип какого-то телефона, — открыл её. Среди спутанных проводов, переходников и пары старых наушников действительно лежала колода. Потрёпанная, с загнутыми углами, перетянутая резинкой, которая уже потеряла упругость и держалась на честном слове. — Чья? — спросил Мартин, возвращаясь на место и садясь напротив Джеймса. — Моя. — Твоя? — Мартин не скрыл удивления. — Я думал, ты в уно не играешь. — Я не играю с теми, кто не умеет проигрывать, — спокойно ответил Джеймс, забирая колоду из рук Мартина и снимая резинку. Мартин почувствовал, как что-то внутри него ёкнуло. Не то чтобы он не умел проигрывать. Просто он не любил проигрывать. Это были совершенно разные вещи, и он искренне считал, что путать их могут только люди, которые никогда не горели по-настоящему. — Я умею проигрывать, — сказал он, и прозвучало это, возможно, чуть слишком быстро, чуть слишком защитно. — Да, — согласился Джеймс, и в его голосе мелькнуло что-то, что можно было принять за усмешку, если бы Мартин не знал, как редко Джеймс усмехается. — Ты просто ненавидишь это. Он начал тасовать карты. Делал это медленно, почти лениво, но пальцы двигались точно, и колода послушно перетекала из одной руки в другую, издавая тот самый успокаивающий шорох, который Мартин любил с детства. Шелест карт всегда действовал на него гипнотически — и сейчас тоже. Он смотрел на руки Джеймса, на то, как ловко они управляются с колодой, и чувствовал, как внутри нарастает привычное, почти физическое предвкушение. Азарт. Его старый друг и вечный враг, который заставлял сердце биться чаще, а ладони — слегка потеть ещё до того, как игра начиналась. — На желание? — спросил он, прежде чем успел подумать, стоит ли спрашивать. Джеймс поднял глаза. Взгляд у него был ровный, почти скучающий, но Мартин уже давно научился видеть за этой маской другие вещи. Сейчас там было что-то вроде тени улыбки. Или тени вызова. Или того и другого вместе — с Джеймсом никогда нельзя было сказать наверняка. — Если хочешь, — сказал он. — Я хочу. Слишком быстро. Слишком жадно. Мартин знал это про себя — когда дело касалось игры, он никогда не умел сохранять лицо. Азарт срывал с него всю броню, всю показную взрослость, оставляя того самого мальчишку, который в детстве мог просидеть с картами до двух ночи, пока мать не выключала свет. — Тогда правила, — Джеймс разложил карты на ковре между ними, формируя колоду для розыгрыша. — Играем до трёх побед. Каждое поражение — желание. Желания выполняются сразу, если это возможно, или в течение недели, если требуется подготовка. Никаких «я потом», никаких «я не хочу». Согласен? — Согласен, — кивнул Мартин, чувствуя, как внутри разгорается знакомый огонь. — А если желание невозможно? — Тогда ты проиграл и не получил желание. Двойной штраф. Вместо одного желания — два. — Жёстко. — Ты сам хотел на желание. Мартин усмехнулся. В голосе Джеймса не было угрозы, но было что-то, от чего по спине пробежал лёгкий холодок. Джеймс редко проигрывал в игры, где нужно думать. И Мартин это знал. Знал и всё равно лез — потому что азарт всегда был сильнее разума. — Хорошо, — сказал он, протягивая руку для первого хода. — Сдавай. Первый раунд пролетел быстрее, чем Мартин успел испугаться. Он начал агрессивно — скидывал карты одну за другой, не давая Джеймсу времени на раздумья, менял цвет, когда тот только начинал выстраивать свою комбинацию, и уже через несколько минут объявил «Уно», оставшись с одной картой. — Уно, — сказал он, и голос прозвучал почти по-детски радостно. Джеймс посмотрел на него долгим взглядом. Потом на свои карты. Потом снова на Мартина. В его глазах мелькнуло что-то, что Мартин не смог прочитать — может быть, удивление, может быть, что-то ещё. — Ход, — сказал Джеймс и положил карту. Мартин ответил. Ещё ход. И когда его последняя карта легла на стол, он на секунду даже не поверил, что всё так просто. — Я выиграл? — переспросил он, глядя на Джеймса. — Ты выиграл, — подтвердил тот. — Счёт один-ноль. Мартин откинулся на спинку дивана, чувствуя, как по телу разливается горячая волна удовлетворения. Азарт, который накапливался всю партию, наконец нашёл выход, и Мартин улыбнулся — широко, открыто, счастливо. — Загадывай желание, — сказал Джеймс, и в его голосе не было ни досады, ни разочарования — только спокойное принятие. Мартин задумался. Он не готовился. Победа пришла слишком неожиданно, и в голову лезли только глупости: спой песню, станцуй, сделай сто отжиманий. Всё это было не для Джеймса. Недостаточно. Не для того, кто редко проигрывает и ещё реже соглашается играть на желание. Он посмотрел на Джеймса. Тот сидел, подогнув под себя одну ногу, и ждал. Спокойный, собранный, готовый выполнить любое желание, потому что он никогда не нарушал своих слов. Мартин вдруг подумал о том, как редко он видит Джеймса по-настоящему расслабленным. Не просто тихим, а именно расслабленным — когда исчезает эта лёгкая настороженность во взгляде, когда плечи опускаются, когда лицо становится не просто спокойным, а мягким. Это случалось редко. И чаще всего — когда они оставались вдвоём. — Скажи мне что-нибудь, — наконец сказал Мартин. — Что-нибудь, чего ты никогда не говорил вслух. Джеймс на мгновение замер. Это было едва заметно — только чуть дольше обычного длился вдох, только на долю секунды напряглись пальцы на колене. Но Мартин заметил. Он всегда замечал такие вещи у Джеймса. — Конкретнее, — сказал Джеймс. Голос был ровным, но Мартин слышал в нём новую ноту. Внимание. Оценку. Может быть, лёгкое беспокойство. — Не хочу конкретнее, — Мартин покачал головой. — Хочу что-нибудь, что ты никогда не говорил. Что угодно. Мысль, чувство, воспоминание. Что-то настоящее. Джеймс молчал. Дождь за окном продолжал свой бесконечный разговор с городом, и в комнате было тихо, но эта тишина была другой. Не той, что час назад, когда обоим было просто скучно. Теперь она была наполненной, плотной, почти осязаемой. — В детстве, — наконец сказал Джеймс, и его голос стал чуть тише, — я боялся, что если буду говорить слишком громко, то меня перестанут замечать. Мартин замер. Он не ожидал этого. Не ожидал, что Джеймс скажет что-то настолько личное, настолько открытое. Он сидел, не двигаясь, боясь спугнуть это хрупкое состояние. — Это не имеет смысла, — продолжил Джеймс, и в его голосе появилось что-то похожее на смущённую улыбку. — Но я думал именно так. Если я буду шуметь, меня заметят, увидят, что я есть, и тогда… наверное, решат, что я слишком много места занимаю. И перестанут замечать совсем. Поэтому я научился быть тихим. Тихим и незаметным. Тогда можно оставаться рядом дольше. Он замолчал. Мартин смотрел на него, не в силах ничего сказать. В горле вдруг стало тесно, и он понял, что сейчас скажет что-нибудь неправильное, что-нибудь из разряда «мне жаль» или «это грустно», и это будет фальшиво, потому что Джеймс не сказал этого для жалости. Он сказал это, потому что Мартин попросил. — Ты не занимаешь слишком много места, — наконец сказал Мартин, и голос прозвучал хрипловато, не так, как он хотел. — Никогда. Слышишь? Никогда. Джеймс посмотрел на него. Взгляд был долгим, изучающим, но не тем холодным взглядом наблюдателя, который Мартин знал по первым месяцам их знакомства. Это был другой взгляд. Тёплый. Почему-то удивлённый, хотя Джеймс редко удивлялся. — Я знаю, — сказал Джеймс. — Теперь знаю. В комнате снова стало тихо, но эта тишина была правильной. Мартин чувствовал, как внутри у него разливается что-то тёплое, что-то, что он не мог назвать, но что делало его одновременно сильным и уязвимым. Он хотел что-то сказать, что-то добавить, но не находил слов. — Давай второй раунд, — сказал он, беря колоду. — Я хочу реванш. — Реванш? — Джеймс усмехнулся. — Ты только что выиграл. — Значит, хочу выиграть ещё раз. — Азартный. — Ты только сейчас это понял? Джеймс покачал головой, но взял карты, которые Мартин протянул ему. — Сдавай, — сказал он. — Но в этот раз я не буду играть мягко. Мартин хотел спросить, что значит «мягко», но передумал. Вместо этого он раздал карты, чувствуя, как внутри снова разгорается огонь. Второй раунд оказался длиннее. Гораздо длиннее. Джеймс, как и обещал, перестал делать скидку и включил ту самую собранную, почти механическую точность, которая всегда завораживала Мартина. Он не просто сбрасывал карты — он строил игру. Создавал ситуации, в которых у Мартина не было выбора, заставлял его брать карты снова и снова, подводил к краю и в последний момент менял цвет, оставляя с бесполезной комбинацией. — Ты специально так делаешь? — спросил Мартин, когда в третий раз подряд взял из колоды четыре карты. — Что именно? — Джеймс смотрел на него невинным взглядом, который Мартин уже научился распознавать. Этот взгляд означал «да, специально, и мне очень нравится». — Ты меня душишь. — Я играю. — Ты играешь как… — Как? — Как компьютер, — выдохнул Мартин, чувствуя, как раздражение смешивается с восхищением. — Ты всё просчитываешь. Каждый ход, каждую комбинацию. Это не игра, это математика. Джеймс пожал плечами. — Ты тоже просчитываешь. Просто делаешь это громче. Мартин хотел возразить, но запнулся. Потому что в глубине души он знал, что Джеймс прав. Он тоже строил комбинации, угадывал, какие карты у Джеймса на руках, пытался предугадать его ходы. Просто делал это быстрее, на эмоциях, и когда что-то шло не так — громко выражал недовольство. — Ладно, — буркнул он, беря очередную карту из колоды. — Но ты всё равно мудак. — Это не оскорбление, если ты говоришь это с уважением, — заметил Джеймс. — А я и не говорю с уважением. Джеймс усмехнулся — коротко, почти беззвучно, но Мартин услышал. И этот звук, редкий, почти драгоценный, заставил его сердце пропустить удар. Игра затягивалась. Мартин несколько раз был близок к победе, но Джеймс каждый раз находил способ переломить ситуацию — то пропуском хода, то сменой цвета, то заставлял Мартина брать карты в самый неподходящий момент. Азарт смешивался с усталостью, но Мартин не мог остановиться. Он чувствовал, как адреналин заливает кровь, как пальцы начинают дрожать от напряжения. В какой-то момент у Мартина осталось две карты. Он уже предвкушал победу, когда Джеймс положил на стол карту, которая перекрыла все возможности. Мартин смотрел на свои карты, потом на Джеймса, и понимал, что проигрывает. — Счёт один-один, — сказал Джеймс, когда последняя карта легла на стол. — Желание. Мартин выдохнул, откидываясь на спинку дивана. В груди кипело разочарование, но рядом с ним, как ни странно, было что-то ещё — что-то вроде облегчения. Он проиграл, и это было честно. Джеймс играл лучше. — Что хочешь? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Джеймс задумался. Мартин смотрел на него, пытаясь угадать, что сейчас произойдёт. Джеймс мог попросить что угодно: от «сделай чай» до «станцуй на столе». С ним никогда нельзя было угадать. — Сделай мне комплимент, — наконец сказал Джеймс. — Искренний. Глядя в глаза. Мартин замер. Из всех возможных желаний это было, пожалуй, самым неожиданным. — Комплимент? — Да. Искренний. Не «у тебя красивые волосы» или что-то такое, что можно сказать кому угодно. Что-то настоящее. Глядя в глаза. Мартин чувствовал, как щёки начинают гореть. Он знал, что краснеет, знал, что скрыть это невозможно, и от этого краснел ещё сильнее. Джеймс смотрел на него спокойно, выжидающе, и в его глазах не было насмешки — только внимание. — Это… — Мартин запнулся. — Это желание? Или ты просто хочешь меня смутить? — Ну-у, — Джеймс сделал задумчивое лицо. — и то, и другое. Мартин глубоко вдохнул. Он мог бы сказать что-то банальное, что-то безопасное. «Ты хороший друг», «Ты умный», «Ты всегда знаешь, что сказать». Но Джеймс просил искреннего. И Мартин вдруг понял, что если сейчас соврёт, это будет видно. Джеймс всегда видит. Он посмотрел в глаза Джеймса. Тёмные, внимательные, с длинными ресницами, которые Мартин замечал уже тысячу раз, но никогда не говорил о них вслух. В них была та самая тихая глубина, которая всегда пугала и притягивала одновременно. — У тебя… — начал он и снова запнулся. Сердце колотилось где-то в горле. — У тебя глаза, в которых хочется тонуть. Джеймс не изменился в лице. Но Мартин заметил, как его пальцы на колене чуть сжались. — Это комплимент? — спросил Джеймс. — Это правда, — сказал Мартин, чувствуя, как жар разливается по лицу, по шее, по груди. — И ещё… мне нравится, как ты смеёшься. Когда ты смеёшься по-настоящему, не этой своей полуулыбкой, а громко, когда ты забываешь быть тихим. Это случается редко, но каждый раз я чувствую себя так, будто выиграл в лотерею. Он замолчал, понимая, что сказал слишком много. Джеймс смотрел на него, и в его глазах было что-то, чего Мартин никогда раньше не видел. Не удивление. Не смущение. Что-то более глубокое, более личное. — Выполнено, — сказал Мартин, отводя взгляд, потому что больше не мог выносить этот взгляд. — Спасибо, — тихо сказал Джеймс. — Это было… честно. — Ты просил искренне. — Да. Они помолчали. Мартин чувствовал, как пульс постепенно возвращается к норме, но внутри всё ещё дрожало что-то, похожее на страх пополам с предвкушением. — Третий раунд, — сказал он, беря колоду. — Решающий. Джеймс кивнул. Третий раунд начался не так, как предыдущие. Джеймс раздал карты, перевернул верхнюю — красная пятёрка — и посмотрел на Мартина. В его взгляде не было обычной спокойной отстранённости. Было что-то новое, какое-то напряжение, которое Мартин чувствовал кожей. Игра пошла. Но Мартин заметил, что Джеймс играет иначе — не так агрессивно, как во втором раунде, но и не так расслабленно, как в первом. Он словно давал Мартину пространство, но при этом держал всё под контролем. Мартин не понимал, что происходит, но азарт уже взял своё. Он строил комбинации, просчитывал ходы, и где-то на середине раунда понял, что у него есть шанс. Реальный шанс. — Уно, — сказал он, когда у него осталась одна карта. Джеймс посмотрел на него долгим взглядом. Потом на свои карты. Потом снова на Мартина. — Ты уверен, что хочешь выиграть? — спросил он. Вопрос прозвучал странно. Мартин нахмурился. — Что за вопрос? — Просто ответь. Мартин посмотрел на свои карты. Одна. Последняя. Ещё один ход — и он выиграет. — Да, — сказал он. — Хочу. Джеймс кивнул и положил карту. Мартин ответил. Ещё ход. И вдруг Джеймс сделал то, чего Мартин никак не ожидал: он положил карту, которая открывала Мартину прямой путь к победе. Мартин смотрел на стол, потом на Джеймса, не веря своим глазам. — Ты… специально? — Просто играю, — ответил Джеймс, но в его голосе было что-то, что заставило Мартина замереть. Он положил последнюю карту. Два-один. Он выиграл. — Ты выиграл, — сказал Джеймс. — Загадывай желание. Мартин смотрел на него, чувствуя, как сердце колотится где-то в рёбрах. В голове крутилось что-то важное, что он не мог ухватить. Какая-то мысль, которая пряталась за азартом, за желанием победить, за всем, что он знал о себе и о Джеймсе. — Ты специально проиграл? — спросил он. — Я играл честно, — ответил Джеймс, и это была не ложь, но и не вся правда. Мартин знал этот тон. — Зачем? Джеймс молчал несколько секунд. — Потому что я хотел, чтобы ты выиграл, — наконец сказал он. — Потому что я хочу, чтобы ты загадал желание. Мартин чувствовал, как внутри всё переворачивается. Он смотрел на Джеймса — на его спокойное лицо, на едва заметный румянец на щеках, на пальцы, которые чуть сжимали оставшиеся карты. И вдруг понял. — Ты хотел, чтобы я загадал что-то конкретное, — сказал он. Джеймс не ответил. Но его молчание было громче любых слов. Мартин встал. Подошёл к креслу, в котором сидел Джеймс, и остановился напротив. Джеймс поднял голову, и теперь они смотрели друг на друга — Мартин сверху вниз, Джеймс снизу вверх. — Я загадываю желание, — сказал Мартин, и голос прозвучал твёрже, чем он чувствовал себя. — Я хочу, чтобы мы пошли в спальню. И я хочу, чтобы ты позволил мне делать с тобой всё, что я захочу. Тишина стала абсолютной. Дождь за окном, казалось, тоже замер. Джеймс смотрел на него. Лицо было спокойным, но Мартин видел, как расширились зрачки, как чуть приоткрылись губы, как побелели костяшки пальцев, сжимающих край кресла. — Мартин, — голос Джеймса был тихим, но в нём не было испуга. Только удивление. — Ты уверен? — Абсолютно. — Это… — Джеймс запнулся. Мартин впервые видел его растерянным. — Это желание. — Да. Ты должен его выполнить. Джеймс медленно поднялся. Теперь они стояли лицом к лицу, и расстояние было совсем маленьким — слишком маленьким, чтобы делать вид, что ничего не происходит. — Иди, — сказал Джеймс. — Я приду. Мартин хотел спросить, почему не вместе, но передумал. Он прошёл в спальню, закрыл за собой дверь и прислонился к ней лбом, пытаясь унять дрожь. Что он сделал? Что он вообще сказал? Он услышал шаги в коридоре. Дверь открылась, и вошёл Джеймс. Остановился на пороге, глядя на Мартина. В комнате было темно, только свет из коридора падал на пол, выхватывая силуэты, делая их почти нереальными, сотканными из теней и бликов. — Ты дрожишь, — сказал Джеймс. — Я не дрожу. — Дрожишь. Джеймс подошёл ближе. Теперь Мартин видел его лицо — спокойное, но в глазах было что-то новое. Не страх. Не смущение. Ожидание, такое долгое, что оно уже стало почти осязаемым. — Ты первый раз? — спросил Джеймс. Мартин хотел сказать, что нет, что он взрослый человек, что у него был опыт. Но Джеймс смотрел на него так, что ложь застряла в горле. — С парнем — да, — признался он. Слова вышли тихими, но честными. Джеймс кивнул. Медленно, обдуманно. — Тогда я хочу кое-что сказать, прежде чем ты начнёшь выполнять желание. — Что? — Если я скажу «стоп», ты остановишься. Это не обсуждается. — Хорошо. — И ещё, — Джеймс сделал шаг вперёд, сокращая расстояние так, что Мартин почувствовал его дыхание на своей коже, — не надо быть нежным только потому, что ты думаешь, что я хрупкий. Мартин сглотнул. — Я знаю. — Тогда, — Джеймс поднял руку и коснулся его щеки. Пальцы были прохладными, и Мартин почувствовал, как этот холод пробирается сквозь жар кожи, спускается по шее, по позвоночнику, заставляя всё тело напрячься в ожидании. — Делай что хочешь. Мартин не знал, с чего начать. В голове была пустота, и только одно желание — прикоснуться. Он протянул руку и коснулся лица Джеймса — скулы, подбородка, губ. Джеймс не двигался, только смотрел на него тёмными глазами, в которых отражался тусклый свет из коридора. В этом взгляде не было ни вызова, ни защиты — только то, что Джеймс так долго прятал, и что теперь, наконец, выпустил на свободу. — Ты уверен? — спросил Мартин в последний раз. Ему нужно было услышать это снова, чтобы перестать сомневаться. — Я никогда не нарушаю правил игры, — ответил Джеймс. Мартин поцеловал его. Первый поцелуй был неуклюжим — он слишком сильно наклонился, их носы столкнулись, и пришлось отстраниться, чтобы попробовать снова. Мартин чувствовал, как щёки горят, как сердце колотится где-то в горле, и мысленно ругал себя за то, что даже это не может сделать нормально. — Прости, — прошептал он, чувствуя себя полным идиотом. — Ничего, — голос Джеймса был ровным, но Мартин слышал в нём сдерживаемую улыбку. — Пробуй ещё. Второй поцелуй вышел мягче. Мартин прижался губами к губам Джеймса, чувствуя, как тот выдыхает, как напряжённые плечи начинают опускаться, словно он тоже всё это время ждал и боялся. Мартин скользнул языком по нижней губе, и Джеймс приоткрыл рот, впуская его, и это было так естественно, как будто они целовались уже сотню раз. Мартин чувствовал вкус — мятный, немного сладкий, и этот вкус был таким знакомым и таким новым одновременно, что у него закружилась голова. Он прижал Джеймса к себе, одной рукой обхватив за талию, другой запустив в волосы. Джеймс выдохнул в поцелуй, и этот звук — тихий, почти неслышный — заставил Мартина забыть, как дышать. Он толкнул Джеймса к кровати. Не сильно, но достаточно, чтобы тот сделал шаг назад и сел на край, глядя на Мартина снизу вверх. Мартин встал между его ног, снова поцеловал, уже глубже, чувствуя, как дыхание Джеймса сбивается, как его пальцы впиваются в ткань футболки на спине Мартина. — Можно? — спросил он, касаясь подола его футболки. Пальцы дрожали, и Мартин надеялся, что Джеймс не заметит. Джеймс кивнул. Мартин стянул футболку, открывая бледную кожу, ключицы, грудь. Джеймс был худым, но не хрупким — под кожей чувствовались мышцы, и Мартин вдруг остро осознал, что это не мальчик, это мужчина. Он провёл ладонями по плечам, по груди, чувствуя, как Джеймс вздрагивает под прикосновениями, как его дыхание становится чаще. Опустился на колени, чтобы быть ближе, и поцеловал ключицу, шею, место за ухом, где кожа была особенно тонкой, и где пульс бился так быстро, что это напомнило Мартину испуганную птицу. — Мартин, — выдохнул Джеймс, и в его голосе появилась хрипотца. — Что? — Ты слишком медленно. Мартин поднял голову. В глазах Джеймса горело нетерпение — такое же, какое он сам чувствовал минуту назад. Но вместе с нетерпением там было что-то ещё — доверие, открытость, и это заставило сердце Мартина сжаться. — Торопиться некуда, — сказал он, чувствуя, как внутри разливается уверенность. — Я хочу тебя раздеть. Он расстегнул джинсы Джеймса, стянул их вместе с бельём. Джеймс остался перед ним совершенно обнажённым, и Мартин смотрел — и не мог оторвать взгляда. Бледная кожа, изгиб бёдер, которые он видел раньше только под одеждой, но теперь мог рассматривать без спешки. Это было похоже на то, как если бы долго смотрел на картину в музее, а потом вдруг оказался внутри неё, среди красок и света. — Нравится? — спросил Джеймс. В голосе была усмешка, но Мартин видел, как краснеет его грудь, как смущение пробивается сквозь напускную браваду, делая его уязвимым и настоящим. — Очень, — честно ответил Мартин. — Ты красивый. Джеймс отвернулся. Мартин поймал его лицо, повернул к себе. — Не отворачивайся. Я хочу видеть тебя. — Зачем? — Потому что я могу. Это моё желание, помнишь? Он поднялся с колен, стянул с себя футболку, бросил на пол. Джеймс смотрел на его тело — широкие плечи, рельеф рук. Мартин видел, как расширяются его зрачки, как учащается дыхание, как пальцы сжимают край кровати. Джеймс лёг на спину, не отводя взгляда. Мартин навис над ним, опираясь на руки, и смотрел сверху вниз. Джеймс был напряжён — не испуганно, а скорее в ожидании, как струна, которую вот-вот коснутся. Мартин провёл пальцами по его груди, животу, бёдрам, чувствуя, как под кожей перекатываются мышцы, как каждый сантиметр тела отзывается на прикосновение. — Расслабься, — сказал он. — Я расслаблен. — Ты сжимаешь простыню. Джеймс посмотрел на свои руки, разжал пальцы. Мартин наклонился и поцеловал его — долго, глубоко, вкладывая в поцелуй всё, что не мог сказать словами: и то, как он боялся этого момента, и как ждал, и как не верил, что это наконец происходит. Джеймс отвечал, и его руки поднялись, обхватили плечи Мартина, притягивая ближе, вжимаясь всем телом. Мартин почувствовал, как их тела соприкоснулись, и замер. Кожа к коже, жар, запах — этого было слишком много и одновременно недостаточно. Он чувствовал, как сердце Джеймса колотится в унисон с его, как их дыхание смешивается, как мир за пределами этой комнаты перестаёт существовать. — Мартин, — прошептал Джеймс. — Не останавливайся. — Я не останавливаюсь. Я просто… — Просто что? — Боюсь сделать больно. Джеймс посмотрел на него. В глазах была такая нежность, что у Мартина перехватило дыхание. Он вдруг понял, что никогда раньше не видел Джеймса таким — открытым, без брони, без тишины, которая всегда была между ними и миром. — Не сделаешь, — сказал Джеймс. — Я тебе доверяю. Эти слова ударили сильнее любого прикосновения. Мартин опустил голову на плечо Джеймса, чувствуя, как его сердце колотится где-то в груди, как горячая волна поднимается откуда-то из глубины. — Ты доверяешь мне? — переспросил он. — Я играю с тобой на желания, — ответил Джеймс. — Я позволил тебе раздеть меня. Я лежу под тобой, хотя обычно не подпускаю никого так близко. Что, по-твоему, это значит? Мартин поднял голову. Джеймс смотрел на него открыто, без защиты, и в его глазах не было ничего, кроме правды. Этой правды, которую он прятал за наблюдением и тишиной, и которая сейчас выходила на свет. — Это значит, что ты доверяешь мне, — сказал Мартин. — Да. А теперь, — Джеймс провёл пальцами по его спине, заставляя вздрогнуть, — сделай что-нибудь, чтобы я перестал ждать. Мартин снова поцеловал его, спускаясь губами по шее, по груди, по животу. Джеймс выгибался под ним, и его дыхание становилось всё чаще, превращаясь в тихие, сорванные звуки, которые Мартин ловил губами, как самые дорогие подарки. Он чувствовал, как под его пальцами, под его губами Джеймс теряет контроль, как его тело расслабляется и напрягается одновременно, и это было похоже на то, как если бы он держал в руках что-то невероятно хрупкое и бесконечно ценное. Мартин чувствовал, как его собственное желание становится почти невыносимым, но он не торопился. Он хотел запомнить каждое мгновение — как дрожат ресницы Джеймса, как его пальцы запутываются в волосах, как он кусает губу, стараясь сдержать стон. — Не сдерживайся, — сказал Мартин, поднимая голову. — Я не… — Сдерживаешься. Я хочу слышать тебя. Джеймс выдохнул, и этот выдох был громче, чем все звуки, которые он издавал до этого. Мартин наклонился, и Джеймс застонал — тихо, но свободно, и этот звук прошёл сквозь Мартина, заставляя его сердце биться ещё быстрее. — Мартин, — выдохнул Джеймс, и его голос дрожал. — Если ты не остановишься, я… Мартин остановился. Поднялся, нависая над Джеймсом, смотря в его затуманенные глаза, в которых отражался свет из коридора, превращая их в два тёмных озера. — Что ты хочешь? — спросил он. — Тебя. — Конкретнее. Джеймс посмотрел на него долгим взглядом. Потом его руки скользнули по спине Мартина вниз, к поясу джинсов. — Сними это, — сказал он. Мартин подчинился. Джинсы упали на пол, и он остался в одних боксерах, и теперь они оба были почти обнажёнными, и расстояние между ними исчезло. Джеймс смотрел, и Мартин видел, как его дыхание снова участилось, как зрачки расширились, как грудь поднимается и опускается всё чаще. — Иди сюда, — сказал Джеймс, протягивая руки. Мартин лёг на него, чувствуя, как их тела прижимаются друг к другу, как жар становится невыносимым, как кожа плавится под кожей. Он поцеловал Джеймса, вжимаясь бёдрами в его бёдра, и услышал, как тот выдохнул в поцелуй — долго, прерывисто, как будто воздух кончился. — У тебя есть что-нибудь? — спросил Мартин, когда смог оторваться от губ. — В тумбочке. Мартин потянулся к тумбочке, открыл ящик. Мартин вдруг понял, что Джеймс готовился. Не специально к сегодняшнему вечеру, но вообще — держал это здесь, как будто ждал. Или надеялся. — Ты… — начал он. — Не спрашивай, — перебил Джеймс. — Просто делай. Мартин взял смазку, вернулся к Джеймсу. Он смотрел на его лицо — спокойное, но с румянцем, с прикушенной губой, с влажными волосами, прилипшими ко лбу, — и чувствовал, как внутри разливается что-то огромное, горячее, невероятное. — Если будет больно — скажи, — сказал он. — Я знаю. Мартин смазал пальцы, опустился ниже. Он коснулся входа, чувствуя, как Джеймс напрягся, и замер. — Дыши, — сказал он. Джеймс выдохнул, и Мартин медленно ввёл палец. Джеймс закусил губу, но не отстранился. Мартин ждал, пока он привыкнет, чувствуя, как мышцы расслабляются, как напряжение уходит, сменяясь чем-то другим — доверием, ожиданием, желанием. — Добавляй, — сказал Джеймс. Мартин добавил второй палец, двигаясь медленно, осторожно, ища то место, о котором читал и думал, что никогда не придётся применять это на практике. Когда он нашёл его — Джеймс выгнулся, издавая звук, который заставил Мартина забыть, как дышать. — Ещё, — прошептал Джеймс. Мартин добавил третий палец, чувствуя, как Джеймс раскрывается под ним, как его дыхание становится прерывистым, как пальцы впиваются в простыню. Он двигался медленно, растягивая, давая привыкнуть, и наблюдал за реакцией — каждым вздохом, каждым движением бёдер, каждым тихим звуком, который срывался с губ Джеймса. — Достаточно, — сказал Джеймс. — Пожалуйста. Мартин убрал пальцы, надел презерватив, смазал себя. Он посмотрел на Джеймса — тот лежал, раскинувшись, с закрытыми глазами, с приоткрытыми губами, и был таким красивым, что у Мартина защемило в груди. — Открой глаза, — сказал он. Джеймс открыл. Мартин увидел в них ожидание, доверие, что-то ещё, что он не решался назвать своим именем, но что сейчас было очевиднее, чем когда-либо. — Я люблю тебя, — сказал Мартин. Джеймс замер. Потом улыбнулся — той улыбкой, которая была только для Мартина, которая появлялась редко и всегда заставляла его сердце пропускать удар. — Я знаю. — Ты тоже? — Я тоже. Мартин наклонился, поцеловал его, входя медленно, чувствуя, как Джеймс выдыхает в поцелуй, как его руки обхватывают плечи, как всё тело расслабляется, принимая. Это было похоже на то, как если бы он возвращался домой после долгой дороги — правильно, тяжело. — Всё хорошо? — прошептал Мартин. — Да. Двигайся. Мартин начал двигаться — медленно, глубоко, чувствуя, как Джеймс приспосабливается, как его дыхание становится чаще, как пальцы впиваются в спину. Он смотрел на лицо Джеймса — закрытые глаза, прикушенная губа, влажные волосы на лбу — и чувствовал, как внутри нарастает что-то огромное, невыносимое, что-то, что он не мог сдержать. — Открой глаза, — сказал Мартин. — Я хочу видеть тебя. Джеймс открыл глаза. В них была такая смесь удовольствия и доверия, что у Мартина перехватило дыхание. Он ускорился, чувствуя, как Джеймс выгибается под ним, как его пальцы впиваются в спину, как из его груди вырываются звуки, которые он больше не пытался сдерживать. Мартин двигался ритмично, глубоко, чувствуя, как напряжение нарастает, как Джеймс сжимается вокруг него, как мир сужается до одной точки — до лица Джеймса, до его глаз, до его губ. Он опустил руку между их телами, и Джеймс выгнулся, кончая с тихим, сорванным стоном, и его тело сжалось вокруг Мартина так сильно, что тот последовал за ним через несколько секунд, уткнувшись лицом в плечо Джеймса. Они лежали в тишине, тяжело дыша, и Мартин чувствовал, как сердце Джеймса колотится в унисон с его, как их дыхание постепенно выравнивается, становясь одним. Первым пришёл в себя Джеймс. — Ты тяжёлый, — сказал он, и в голосе была усмешка. Мартин засмеялся, перекатываясь на бок. Он смотрел на Джеймса — растрёпанного, с влажными волосами, прилипшими ко лбу, с покрасневшими губами, и чувствовал, как внутри разливается что-то такое, для чего не было слов. — Как ты? — спросил он. — Жив. — Это не ответ. Джеймс повернул голову, посмотрел на него. В глазах была эйфория, усталость, и что-то такое, что Мартин никогда не видел раньше. — Это было… — Джеймс запнулся, подбирая слово. — Неожиданно. — Неожиданно хорошо или неожиданно плохо? — Неожиданно… не так, как я представлял. Мартин приподнялся на локте. — А как ты представлял? Джеймс молчал несколько секунд. — Не знаю. Наверное, думал, что будет больше неловкости. Что мы будем смеяться, стесняться, что-то пойдёт не так. — Ну, в начале я тебя носом ткнул, — напомнил Мартин. — Это считается? Джеймс усмехнулся. — Считается. — И руки тряслись. — Да. Но это было… мило. Мартин почувствовал, как щёки снова начинают гореть. — Мило? — Ну, не знаю, как ещё сказать. Ты был таким… сосредоточенным. Как будто от этого зависела твоя жизнь. — Так и было, — сказал Мартин, и голос прозвучал серьёзнее, чем он хотел. Джеймс посмотрел на него внимательно. — Правда? — Правда. Я боялся, что сделаю что-то не так. Что тебе будет больно. Что ты… передумаешь. Джеймс протянул руку и коснулся его щеки. — Я не передумал. — Я знаю. Теперь знаю. Они помолчали. Дождь за окном, казалось, стих, или просто Мартин перестал его слышать. В комнате было тепло, пахло потом и чем-то сладким, и Мартин чувствовал, как усталость наваливается на него, заставляя глаза закрываться. — Мартин, — тихо сказал Джеймс. — Мм? — Когда ты сказал, что любишь меня… это было желание или правда? Мартин открыл глаза. Джеймс смотрел на него, и в его взгляде была неуверенность — та самая, которую Мартин видел в портрете, которую Джеймс прятал за тишиной и наблюдением. — Правда, — сказал Мартин. — Чистая правда. Джеймс выдохнул, прижимаясь к нему. Мартин чувствовал, как расслабляется его тело, как исчезает последняя защита. — Я тоже тебя люблю, — сказал Джеймс в плечо Марти на, и слова прозвучали приглушённо, но Мартин услышал каждую букву. Они лежали, обнявшись, и Мартин думал о том, как много времени прошло, прежде чем они оба поняли то, что было очевидно с самого начала. Как много игр, слов, взглядов, тишины. И как мало нужно было на самом деле — просто сесть напротив друг друга, взять в руки карты и согласиться играть по-настоящему.