больная любовь

— я не справляюсь, — джонатан встает, и его стул отодвигается с визгом. последние несколько месяцев прошли в небытии – слишком много наркотиков, раскуроченная в ноль слизистая, что не выдерживала и кровь лилась из носа ручьями по пустякам, банально не так вдохнул или чихнул. слишком частый уход от ощущения собственной невостребованности и беспомощности, как оказалось, не приводит ни к чему хорошему. врачи прогнозов не ставят – их просто нет, байерс завёл себя в тупик сам, и теперь вынужден регулярно следить за тем, чтобы вовремя остановить кровь из носа. но с тех пор, как харгроув ворвался в его жизнь на своей синенькой шевролешке, жизнь стала ощущаться иначе. она стала ощущаться, а не просто быть фоном. и его «без обязательств» заменило байерсу любые психоактивные вещества. но не заменит нос, который будто регулярно разбивают. джонатан устал от постоянных полотенец и платков, иногда он даже не пытается остановить кровь – просто пережидает, пока достаточное количество стечёт в ближайшую ёмкость – раковину, стакан, да иногда и на покоцанный паркет. и сейчас, когда за столом, пока он пытается наслаждаться кофе, начинается кровотечение – он просто забивает. ждёт, пока кофе, молоко, вода – что угодно, – смешается с кровью и выпивает. насрать – он заслужил это. — я просто пью свою кровь, потому что она все равно течет, и я не могу это остановить. — я знаю, — билли встает со своего стула следом, и его рука хватает джонатана за плечо, прижимает к стене. он всё ещё не понимает, почему стоит здесь. не понимает, почему сейчас сжимает ладонь на чужой конечности до того сильно, что белеют костяшки. — я знаю, байерс. я каждый день вижу, — блондин и впрямь видел каждый день. ведь каждый день он находился именно здесь – под разными предлогами и в разное время, но всегда здесь. — тогда зачем ты говоришь матери? — джонатан вырывается, и его голос становится громче. он рассказал, что проблемы с головой джона не решены, и всё продолжается в тенях, пока зоркий глаз джойс устремлен на уилла, на попытки выжить, на что угодно – кроме самого джонатана. — зачем ты делаешь вид, что заботишься? — потому что я, бля, забочусь! — голос билли срывается на рык, и в этом рыке — все, что он скрывал месяцами. то, что жужжало осиным роем где-то под рёбрами и жалило. от этих укусов опухала глотка, не давала произнести и слова – и не давала мозгу наконец дать тому, что между ним и байерсом, названия. — потому что я не могу спать, когда ты пьешь свою кровь из стакана и смотришь на меня так, будто я тебя предаю! джонатан замирает. его руки дрожат, и в носу начинает щипать, и он чувствует, как кровь течет, и не зажимает нос. он не знает, почему это так его задевает. он не может понять, почему его сердце разрывает на части, когда он ощущает запах чужих духов на шее билли, когда видит на его шее и остальных частях тела засосы. он не знает, но догадывается. и это душит. ему не нравится быть запасным, ему не нравится ощущать себя одновременно и очень нужным, и совершенно оставленным и использованным. — ты меня предаешь, — говорит шатен, и его голос – это шепот, в котором нет ничего, кроме правды. — каждый раз, когда приходишь с запахом чужих баб. каждый раз, когда уходишь и не говоришь куда. билли смотрит на джона. в глазах что-то искрит, а лицо постепенно принимает такой вид, словно его отпиздили в подворотне и под конец харкнули прямо в рот. — мы же никто друг другу, — говорит он, и его голос – это эхо его собственных слов, некогда озвученных после самого первого раза. первого раза, когда он взял джонатана на заднем сидении камаро. — знаю, — джонатан вытирает кровь рукавом, и на белой ткани остается красное пятно. — поэтому я и пью свою кровь. потому что это единственное, что принадлежит мне. ничего не указывает на приближение срыва – но это то, что никто не может предугадать. даже джонатан, старающийся следовать советам терапевта и перерабатывать каждую свои эмоцию в нечто иное, контролировать свои реакции. но мозг самый опасный игрок высшего уровня, который точно плененный всегда будет рваться творить бунт, когда давление триггеров становится уже невыносимым. когда чувства растаптывают рациональность как жухлые листья в ноябре. билли приходит, и джонатан чувствует запах еще с порога. запах персиков, апельсинов, гвоздик. что-то дорогое – и что-то, что байерсу уже осточертело чувствовать которую неделю подряд стабильно. он терпел тех, кто менялся часто, потому что знал, что они не являются его заменой, ни одна из тех девчонок, что раздвигала ноги на одну ночь перед красавчиков билли харгроувом. а эта оставалась. и она представляла огромную угрозу целостности той хрупкой конструкции, которую удалось выстроить джону за те тщетные месяцы секса без обязательств. он сидит на кухне, и его руки дрожат, сжимая кружку до того крепко, что складывается ощущение, что ещё чуть давления – и она разлетится на осколки. — привет, — говорит билли, и его голос ровный, спокойный. будто всё это ничего не значит. будто джонатан ничего не значит. это до боли привычно, но это уже то самое родное, что от сердца не оторвать. — привет, — байерс не поднимает глаз. билли садится напротив, и его куртка скрипит, и запах – тот самый, стабильный, въевшийся – ударяет в нос, и джонатан чувствует, как внутри него что-то лопается. — кто она? — голос трещит, словно корка льда на луже, которую топчут носком сапога, желая уничтожить ради развлечения. и именно так себя байерс сейчас себя и ощущал. билли замирает. его лицо становится жёстче – казалось бы, куда жёстче обычного, но он справился с этим. — что? — я спрашиваю, кто она, — джонатан поднимает глаза, и в них – тьма, та самая, которую билли так ждал и по которой скучал. месяцы терапии и успокоения байерса естественно шли на пользу джонатану, но делали из того скучную игрушку билли для секса, а не того, за кем хочется прыгнуть в огонь под страхом смерти. — та, чей запах теперь всегда с тобой. та, к кому ты ходишь уже которую неделю. харгроув смотрит на него, поправляя выбившиеся из укладки – чёртовой вечно идеальной укладки, локоны, и его челюсти сжимаются. выдох звучит сипло, недовольно. — это не твое дело, — говорит билли, и его низкий, будто утробный голос ощущается враждебно. — не мое? — джонатан встает, и его стул отодвигается с визгом. — ты приходишь ко мне, ты пачкаешь мою комнату своим запахом, ты трахаешь меня, а потом уходишь к ней, и ты говоришь, что это не мое дело? — я не обязан перед тобой отчитываться, — билли запрокидывает голову назад, простанывая от скуки и раздражения – эта мозгоебля уже надоела и сидела у него в жилках постоянным ожиданием драмы, которая ему к чёрту не сдалась. он желал быстрой страсти. не этого. — мы никто друг другу. — мы никто, — джонатан смеется, и в этом смехе – всё, что он копил месяцами. — мы никто, да? тогда зачем ты здесь? зачем ты приходишь каждый день, если мы никто? — потому что ты, долбоёб, нуждаешься во мне, — билли делает шаг вперед, и его аура сильного доминанта безумно давит, заставляет мир сжаться до маленькой точки, сосредоточенной исключительно на его глубоких синих глазах, в которых хотелось тонуть. и, может, на сочной заднице краем глаза, как еще более приятное дополнение. — потому что без меня ты сдохнешь. — я уже не сдохну, — джонатан выпаливает это слишком уверенно, и его глаза горят. — я выжил. без тебя. я вылечился. без тебя. да, я не считаю, что весь этот цирк с сексом мне помог – я помогал себе сам. а ты – ты нуждаешься во мне. потому что без моих истерик, без моих стонов под тобой ты не чувствуешь себя живым. лицо блондина окрашивается в белёсую палитру, скрывая весь румянец. словно окотили ледяной водой и подули морозным воздухом – и билли заледенел. — пошел ты, — резко, но сквозь зубы шипит он. — пошел я? — джонатан выходит из кухни, и билли идет за ним, и они оказываются в коридоре, и джонатан хватает куртку, и его руки дрожат крупной дрожью, которая не предвещала ничего хорошего. исключительно беду и боль, которой не избежать. — нет, это ты пошел. ты всегда уходишь. к ней. к ним. а я сижу и жду, и пью свою кровь, и делаю вид, что мне не больно. — тебе больно? — билли усмехается, и в этой усмешке – горечь. — ты сам пиздел, что ты теперь спокойный, не реагируешь якобы на все мои похождения, всё понимаешь, бля. что всё в тебе – это просто чувства, которые ты можешь пережить, а не ебать мне лишний раз мозги, зная, что не собираюсь я выбирать тебя. байерс, мы просто помогаем друг другу справиться с одиночеством, потому что своим ебливым мозгом ты оттолкнул всех, кого мог. а мне просто нужно развлекаться, мне нужен запретный плод, чтобы чувствовать себя лучше. — я пытался справиться со всем этим, — джонатан выходит на крыльцо, и холодный воздух бьет в лицо, обжигая щёки и замораживая выступившие слёзы – и те болезненно впиваются в веки. — я пытался, но ты не понимаешь. ты не хочешь понимать. ты хочешь, чтобы я снова был сумасшедшим, потому что тебе так проще, потому что я точно прогнусь под тебя и буду ждать, я буду давать тебе эмоции, и эти эмоции не будут по тебе бить, как бьёт тебя твой отец, — джонатан сам не понимает, как эти слова срываются с его губ. слишком жестокие, слишком.. не свойственные для него самого. но это не то, что подлежит контролю, сейчас он заперт в своём собственном разуме и может лишь наблюдать за всем со стороны, давая волю внутренним демонам, которых так долго пытался приручить. билли сначала спотыкается от неожиданности о порог, но после выходит за байерсом. почему-то сейчас пиздануть в лицо джону хотелось меньше всего, и он просто принимал каждый удар словом, как удары ремнём с максимально тяжёлой железной пряжкой. — я не… — тихо пытается что-то сказать харгроув, но джонатан перебивает его – и перебивает слишком резко. — ты, — джонатан разворачивается, и его кулак летит в лицо билли. блондин уклоняется, и удар приходится в плечо, но джонатан не останавливается. он бьет снова и снова, и его удары слабые, беспорядочные, но в них – вся боль, которую он копил. — хватит, — билли хватает его за запястья, и его пальцы сжимаются так, что джонатану кажется, будто вот-вот кости начнут хрустеть под этой хваткой, как пенопласт. — хватит, байерс. — не хватит, — джонатан вырывается – сквозь боль, которую с трудом может вытерпеть, и его глаза – безумные и красные от слёз – горят. — не хватит, пока ты не скажешь, кто она. пока ты не скажешь, почему ты выбираешь ее, а не меня. — я никого блять не выбираю, — билли делает шаг назад, взмахивая руками в воздух, на секунду отворачивается, но после вновь глядит в глаза байерсу, пытается увидеть в них хоть каплю адекватности, которая так быстро была разрушена несмотря на месяцы стройки этого фундамента. — я просто… — просто что? — джонатан подходит ближе, и его голос срывается на крик. — просто трахаешь ее, потому что она нормальная? потому что она не сумасшедшая? потому что она не вредит себе всеми возможными способами, лишь бы почувствовать хоть каплю жизни в себе самой? — прекрати, — билли рычит, рвётся вперёд, словно хищник, готовящийся к прыжку на свою добычу. кулаки вновь сжимаются до боли – так, как это должно было быть всегда. как это было в самом начале их знакомства, когда харгроув не брезговал разбить башку байерса о бордюр, а после добавить пинком куда-то в солнечное сплетение. это было до того, как джон окончательно сдался в борьбе со своей депрессией, до того, как его перестали видеть. до того, как наркотики ускорили раскрытие больной стороны джонатана. до того, как старший сын джойс стал лишь тенью в собственной семье. — не прекращу, — джонатан хватает с крыльца стоящую на ней канистру для разведения костра, и его руки заносятся над головой. слегка вздрагивают, но мгновение - и та летит в драгоценную тачку харгроува, припаркованную у самого дома байерсов – ведь здесь примут и не осудят. ведь здесь отец не увидит, в чём находит его сын то, что перекроет всю боль и ненависть от того, кто обязан был его любить, – которой он дорожил, кажется, больше, чем собственной жизнью. стекло разбивается, и осколки разлетаются по асфальту. лобовое стекло трескается паутиной, и джонатан смотрит на это. его дыхание – тяжелое, рваное – вырывается облачками пара, растворяясь в воздухе. — какого хуя блять, — билли хватает его за плечо, разворачивает к себе, и его лицо – в сантиметре от лица джонатана. воздух искрится, нагревается, дребезжит и вот-вот лопнет, оставляя этих двоих в вакууме. глаза глядят бешено, но при этом с тревогой, которая харгроуву была несвойственна. которую он скрывал в самых далёких уголках своей души – если та, конечно, вообще у него была. — ты делаешь? — то, что ты хотел, — джонатан ощущает, как кровь вновь стекает по носогубке, заливает зубы и оставляет металлический – уже такой привычный привкус, что остаётся спазмами где-то в животе. голова начинает кружиться. глаза байерса сейчас – это чёрные дыры, в которых нет ничего, кроме тьмы. — ты хотел, чтобы я был сумасшедшим? вот он я. смотри. ты, именно ты делаешь меня сумасшедшим, харгроув. своим присутствием, своим «мы никто друг для друга». из-за тебя я такой.. такой неисправный теперь окончательно, — голос дрожит в этом крике боли. он пытается отдышаться, надрывается, и новый поток слёз – слёз и удушающей уже крови, заливает бледное лицо парня. — я просто хотел жить и хотел чувствовать себя нужным хотя бы тебе, но я лишь тело для тебя. тело, которое иногда заставляет тебя чувствовать себя живым, когда ты забываешься в удовольствии со мной. разве я не прав? в голосе – отчаяние, но он всё ещё надрывается, пытаясь что-то доказать. доказать билли – и доказать самому себе. — именно моё сумасшествие заставляет тебя трепетать и понимать, что то, что ты делаешь со мной – лучшее, что с тобой вообще случалось, потому что без тебя я никто. ты внутри меня, ты под кожей, ты в моей голове. я больше не могу фотографировать, потому что единственный, кого я вижу в своём объективе – это ты, ты, харгроув, — байерс тычет тому в грудь со всей злостью, но это ощущается скорее так, будто он сейчас сломает себе палец о чужой торс. — тот, кому я нахуй не сдался, и бездушные снимки будут тому доказательством. виснет молчание, и джонатан явно потерян. будто на секунду приходит в сознание – в адекватное, в то, которого добивался сквозь муки ломок и срывов, сквозь лезвия и больницы. — а я не хочу признавать то, что я никто, что я не нужен, потому что я был ненужным слишком долго, потому что я просто хочу того, чтобы меня обняли не для галочки, а потому что правда любят, понимаешь? — наконец продолжает байерс, сглотнув. — потому что я правда нужен, а не потому что я.. дырка, что ждёт с содроганием и принимает, — прикусывает потрескавшиеся губы. — и знаешь, я бы хотел уйти. хотел бы избавиться от тебя, как от своего кошмара, потому что ты долбоёб, билли, потому что в тебе нет души. но я.. — потирает нервно переносицу, даже заезжает себе в глаз и шипит от боли. — я не уйду. но и жить я так не могу. голос срывается окончательно – от крика, от мороза, от того, что нельзя преодолеть внутри себя. джонатан делает один, потом второй шаг назад – и усаживается в сугроб, зарываясь руками в отросшие за это время волосы. с трудом, но отросшие. хоть что-то восстановилось после месяцев небытия и проживания в фэнтези-мире амфетамина, где любовь была последним, чего желал байерс. где единственной целью было найти новую дозу, а не получить на себе взгляд матери – взгляд прямо на него, а не сквозь. руки медленно сползают с головы на колени, обхватывают их. дыхание сбитое, хриплое, и сил уже совсем нет. снег под ногами, домашние штаны, рукава куртки окрашиваются в алые цвета. байерс осторожно подтирает нос – и понимает, что в этот раз крови слишком много. только сейчас джон замечает гул в ушах, настолько громкий, что начинает ехать крыша – он стонет от этого шума. в глазах постепенно темнеет, и последнее, что джон видит – стоящего на веранде перепуганного уилла. — не смотри, — хрипло произносит джон. сейчас он выглядит слишком слабым, слишком больным. слишком-слишком-слишком. почему даже при отключении эти мысли посещают его? почему даже отдаляясь от каких-то капель сознания он слышит в своей голове то, что он – слишком плохой, и это никак не исправить? он не знает. но это больно, и больнее лишь то, как в конечной вспышке сознания ощущаются подхватывающие его руки билли. темнота поглощает не только разум, но и тело.