Что в имени моем

      Карантир с трудом зацепился за пучок травы и вытянул себя из густой жижи. Болото безразлично чавкнуло. Он выругался, стягивая с косы налипшую ряску, отполз подальше и огляделся. Маленький островок твердой земли с каким-то чахлым деревцем, а вокруг — трясина с черными провалами воды. За ней поднимался лес, уже подернутый вечерним туманом. И тишина.       Как он здесь оказался, Карантир и сам не понял. Туман рассек отряд, конь понес, на землю из седла вырвало какой-то веткой, чудом только шею не свернул! Потом был полет кубарем по крутому склону. Под сапогами влажно хлюпнуло, раз, другой, третий… И вот, пожалуйста. Болото. Ни кочки, ни твердинки.       — Да как так-то?! — зло выдохнул Карантир. Он еще раз огляделся и снова не увидел никакого берега вблизи. Самому не выбраться. Пришлось звать на помощь.       “Стой там и никуда не уходи!” — посоветовали добрые близнецы.       “Я навстречу, услышишь рог — говори!” — откликнулся Келегорм.       И снова тишина. Даже птицы не пели. Потянуло холодом, намокшая одежда неприятно липла к телу и Карантир принялся мерить островок шагами. Пять налево, пять направо. Что с лошадью? Что с дружиной? Что вообще произошло?!       Обычный дозорный выезд. Надо было разведать местность перед объявленным Праздником Примирения, будь он неладен. Подавалось-то все, конечно, как приятное торжество, только состав гостей Нолофинвэ отбирал чуть ли не лично, чтоб не случилось… чего-нибудь. И охранять это торжество нужно было так, чтоб ни один орк не проскользнул. И, желательно, так, чтоб сами празднующие не заподозрили охрану. Карантир был готов к стычкам, и насмерть, и словесно, но чтоб это!..       “Морьо, ты жив там еще?”       “Не надейся”       “Рог слышишь?”       Карантир честно прислушался.       “Нет”       “Мы нашли твоих лошадь и дружину”       “Хорошо”       “Они говорят, что никакого болота тут поблизости нет и не было никогда. Мне это не нравится”       Карантир подумал, что ему это не нравится вдвойне. Над болотом начали сгущаться сумерки, серебристый туман пополз по ряске, низкий и полупрозрачный. Лес за ним налился чернотой и теперь казался изломанной стеной. И — все та же глухая тишина.       “Четвертый!” — окликнули близнецы.       “Для вас — Морифинвэ Карнистиро”       “Рог слышишь?”       “Нет!”       “Плохо. Держись, Четвертый, мы…”       Карантир вышвырнул их из осанвэ, не дослушав. В их семье друг другу прозвища давали часто и некоторые даже приживались навсегда, но обычно у эпессэ причины были. А вот с чего близнецы взялись звать братьев по нумерации в старшинстве никто так и не понял, а те и не торопились объяснять. Сначала сочли это за шутку, но для шутки затея слишком затянулась. Маэдрос махнул рукой: ему было не привыкать к братским кличкам, одной больше, одной меньше, какая разница? Маглор пофыркал, но тоже смирился. Келегорм отзывался охотно и дурную затею, конечно же, подхватил. Оставшиеся двое пока держали оборону — Куруфин просто не откликался, а Карантир дотошно напоминал, что у него есть имя и это имя его полностью устраивает.             Как будто близнецов это волновало. Раздражение окатило жаром, да так, что на руках вспыхнули золотые искры. Ну и прекрасно, замечательно, чудесно, вот еще в незримом мире не хватало разгореться так, чтоб аж с Тангородрима увидели!..       Карантир запрокинул голову, позволяя вспышке подняться и прогореть дотла. Свой огонь он знал, его не сдержать, не пригасить, только так — полыхнуть и дать искрам осыпаться… Вот же!..       Он медленно огляделся, сознавая, в какой ловушке оказался. Черное болото в незримом мире куталось в туман, ежилось, обдавало недовольством. Ему не нравился слишком яркий, чужой, чуждый, совсем неуместный огонек на острове. Болото холодно смотрело в спину и щерилось сгнившими ветками в трясине. А потом затихло во мраке.       “Турко!” — если бы в осанвэ можно было шептать, то это был бы шепот. — “Рыжие!”       Молчание. Карантир позвал остальных братьев, попытался дотянуться до них и чуть не рухнул в зыбкую хмарь ничего. Проклятье.       А ведь синдар говорили, лихорадочно припомнил он, что бывают такие места, которых нет. Смотрите под ноги, слушайте лес, не суйтесь туда, где не поют птицы! Не умеете там ходить — уходите. А уж если забрели…       — Выпусти меня, — попросил Карантир, глядя в черноту перед собой. — Пожалуйста.       Болото не ответило.       — Выпусти меня, я уйду и больше не вернусь.       И не буду раздражать тебя своим огнем. Нет. Тишина. Равнодушная тишина. Плевать болоту на огонь, этот огонь ничего ему не сделает, этому огню не разорвать мрак и не осветить глубины. Карантир вскинулся было — ах, ну, раз так, то вот сейчас!.. — и рухнул на колени, подкошенный жутким ощущением бездны под ногами.       Давай. Вспыхни. Разгорись до неба. И мрак поглотит тебя, смахнет в эту бездну как надоедливую мошку. Там, под этим островом, ничего нет. Только голодная чернота.       — Выпусти меня, я хочу домой!       Болото не ответило. Оно даже и не услышало, понял Карантир, сжимая в пальцах холодную траву. На ноги он вставать не рискнул, смотрел теперь на свой силуэт в отражении затхлой воды, очерченный звездами ночного неба.       — Хорошо. Ладно… что ты хочешь?       Спросил — и сам задумался. А что он может дать? Нож? Там, под толщей, наверняка можно найти целый доспех. И не один. Кольца с рук? Брат сделал их недавно, они еще не наполнились ни силой, ни смыслом. Блестящие безделушки. Косу отрезать?       Карантир схватился за волосы. О, а вот это резануло, это важное, это нужное. Болоту понравится. И тут же из глубин древней памяти поднялось знание, старше всего рода эльфийского: не сметь! Нельзя резать косу. Нельзя отдавать ее. Потому что не волосы отдашь.       Вот теперь стало по-настоящему страшно. Карантир смотрел на свое отражение, едва ли дыша, а потом все-таки смог вытолкнуть:       — Отпусти меня, Карантира Феанариона, князя Первого Дома Нолдор!       Собственное имя отозвалось бессмысленной пустотой. Но что-то дрогнуло в глубине, что-то насторожилось. Его еще не слышали. Пока еще некого было слышать, понял он. Говорят только с тем, кто есть. Значит, он должен быть.       — Я — Карантир, — осторожно и торопливо заговорил он, вслушиваясь в черноту. — Я — сын Феанора.       Перед внутренним взором вспыхнул яркий огонь отца, разделенный всеми сыновьями. Забившиеся в щели Ангбанда орки. Вздох надежды из последних эльфийских схронов. Новая сила, новая кровь. Его Белерианд увидел и запомнил.       По черной воде пробежала рябь.       — Я — брат Маглора, Келегорма и близнецов-Амбарусс.       Старший, младший… не важно, какой. Важно, что брат трех охотников, которых эта земля уже знала, и менестреля, чьи песни подхватывал ветер.       — Я — враг Ангбанда и Моргота.       Нет, не то. Это не важно. Здесь все ему враги или союзники.       — Я… — Карантир посмотрел на отражения звезд. — Я — один из хранителей первозданного Света.       Звездные камни, сильмариллы, последние его вместилища. Не важно, что они сейчас утеряны. Важно, чьи они по праву.       Тишина. Карантир задумался. Все верно он говорил, но слова отзывались только призрачным эхом. Нужно было что-то… другое. Нечто большее, чем свои и чужие деяния, потому что деяния всего лишь штрих на полотне вечности, а кровное родство лишь оттенок краски. Нужно было назвать свое настоящее имя.       И Карантир решился:       — Я — Четвертый.       Тьма качнулась навстречу из трясины и посмотрела в ответ.       — Я — Морифинвэ Карнистиро. Мои цвета — черный и красный.       Красный, как алые знамена Первого Дома, которому он князь. Красный — это упрямый румянец на щеках матери, это ярость пожара, это хлещущий наотмашь словами, взглядом и голосом отец.       Черный, как молчание, когда нужно говорить. Черный — это тайные мысли, сокрытые глубины души и тяжесть неразделенного знания.       Карантир посмотрел на свои руки, объятые всполохами золотых искр, жгучих, острых, ярких, на этот огонь, которым горел, и, наконец, признался:       — Я — темная сторона пламени.       Бездна отразила его лицо, как в зеркале.       — Я — Карантир Феанарион. Отпусти меня, я хочу к костру моих братьев.       …Он пришел в себя, когда Келегорм тряхнул его за плечи и насильно влил в горло какую-то невкусную отраву. Обнаружил, что сидит на бревне, что на колени положил тяжелую голову Хуан, а вокруг раздаются встревоженные голоса. Спину холодили лесные сумерки, руки грело тепло костра, в осанвэ тихо звенело эхо чужого разговора — да, нашли, нет, сам вышел, нет, не сказал, вообще ничего, совсем. Надо было вмешаться и успокоить, но вместо этого Карантир достал из нагрудного кармана гребень и сунул его в руки сидящему рядом Келегорму вместе с кончиком своей косы — пусть вычесывает от высохшей ряски.       — Я даже не знаю, хочу ли я теперь знать, что там было, — честно признался Келегорм, оторопев от такого широкого жеста.       — А ничего там не было. Я просто поговорил.       — С кем?       — Сам с собой… Третий, — Карантир опустил голову на холку Хуану и закрыл глаза. — Сам с собой.