Робб Старк Молодой волк

Он приходит в себя рывком, будто его безжалостно выдернули за волосы из-под ледяной воды — без предупреждения и капли милосердия, с тем самым резким вдохом, который секунду назад должен был стать последним. Первое, что он делает — задыхается. Воздуха оказывается слишком много: Робб жадно хватает его ртом, давится им, как человек, только что умиравший от пустоты в легких и внезапно получивший больше, чем способен вынести. Это кажется неправильным, пугающим. Он не спешит открывать глаза, потому что заранее знает, что увидит: тяжелые балки, серую ткань шатра и кровь — сначала свою, потом чужую, пока в этой резне станет уже не разобрать, где чья. Проклятая музыка всё еще звучит внутри, глухим набатом отдаваясь в висках. Та самая. Робб до боли сжимает зубы, приказывая себе не слышать, и медленно шевелит пальцами. Он ждет привычной липкости, ждет, что ладони будут скользить в багровой луже, но под ними — лишь сухая грубая ткань и тепло. Это тепло ломает его окончательно. Глаза открываются резко, как от удара, и он тут же отворачивается, не в силах вынести увиденное. Всё не то. Потолок над головой слишком целый, слишком знакомый. Слишком… дом. Он пытается подняться, но мир тут же опасно кренится, уходит из-под локток в сторону, точно палуба в шторм. Его шатает прямо в постели; в висках тяжело, глухо ухает кровь, и зрение начинает стремительно затягиваться по краям мутной, серой пеленой. Робб не идет — он сползает, почти валится с кровати, оседая на холодные камни пола и чудом успевая ухватиться за край стола, чтобы не рухнуть окончательно. Он сидит на холодном полу, вжимаясь лопатками в камень и чувствуя, как в висках тяжелыми ударами пульсирует кровь. Мир перед глазами всё еще плывет, затягиваясь мутной серой дымкой, и в этой темноте он отчаянно ищет подвох. Он не понимает — что это? Пекло, обещанное грешникам, или причудливая милость Старых Богов? А может, это всего лишь затянувшаяся агония умирающего мозга, последняя искра сознания, рисующая привычные стены Винтерфелла за секунду до того, как всё поглотит вечная тьма? Робб слишком отчетливо помнит, как его убивали. Помнит вкус меди во рту, помнит, как сталь Болтона с хрустом вошла в грудь, разрывая саму жизнь. Он помнит агонию — яркую, невыносимую, окончательную. И то, что сейчас под его пальцами не скользкая кровь, а сухое дерево двери, кажется самой изощренной пыткой. Он замирает, боясь даже вздохнуть лишний раз, потому что если он сейчас найдет в себе силы встать и потянуть за ручку, морок не развеется. Мир за порогом станет правдой, окончательной и беспощадной. И тогда... Тогда придётся выбирать. Робб рывком распахивает дверь, и перед ним расстилается коридор Винтерфелла — до боли знакомый, залитый ровным дневным светом. Мимо проходят люди. Живые, настоящие люди, которые смотрят на него и привычно склоняют головы в поклоне, будто ничего не случилось. Будто он не видел, как их режут в кровавой каше шатра, не слышал предсмертного воя Серого Ветра и того, как кричала мать… Робб сжимает челюсть так сильно, что зубы скрипят от невыносимого диссонанса. — Милорд? — раздается голос сбоку. Он медленно поворачивает голову. Перед ним стоит слуга — просто слуга, не мертвый, не разорванный в клочья и не брошенный лицом в грязь. Живой. Робб смотрит на него так долго и пристально, что человек начинает заметно нервничать, и это правильно — в этом взгляде слишком много тени от пережитой смерти. — Где мы? — вопрос звучит тихо, почти опасно. Слуга растерянно моргает, не понимая очевидного: — Милорд?.. — Где. Мы, — Робб не повышает голоса, но в нем прорезывается тот самый тон, от которого люди невольно начинают говорить быстрее. — В Винтерфелле, милорд, — следует простой и окончательный ответ. На секунду Робб закрывает глаза, потому что эта реальность — хуже любого кошмара. Будь это сном, он бы уже давно рассыпался; будь это предсмертным бредом, в нем уже проступили бы трещины. Но этот мир держится слишком крепко, слишком уверенно, не оставляя ему права на безумие.. Ему нужно убедиться. Проверить на прочность эту галлюцинацию, не тратя секунды на то, чтобы одеться — одежда сейчас кажется лишней, пустой формальностью. Робб идет, почти срываясь на бег, но вовремя одергивает себя: бежать — значит признать, что всё это происходит наяву. А он пока не готов к такому признанию. Знакомые коридоры и повороты ложатся под ноги, как послушные псы, и каждый шаг ощущается ударом ножа в открытую рану. Память безжалостно накладывается на реальность, но они не совпадают, искрят диссонансом: здесь всё должно было быть иначе, здесь его самого, по всем законам жизни и смерти, уже не должно было существовать.Он замирает перед входом в зал, вслушиваясь в доносящиеся оттуда голоса. Живые. Обычные. Будничные. От этой невыносимой нормальности хочется закричать. Робб входит, и мир, к его глубочайшему сожалению, не рушится. Они там. Все. И он мгновенно понимает, что попал в самую изощренную ловушку — не ту, что расставляют враги, а ту, что строит само мироздание. Слишком хорошо, слишком правильно, чтобы быть правдой. Мать, Санса, Арья, Бран и Рикон… и, наконец, отец. Эддард Старк стоит в центре зала — живой, нерушимый, пугающе настоящий. Он говорит о чем-то будничном, даже не оборачиваясь на дверь, словно это самый обычный день в их бесконечном северном лете. Словно Робб не читал то проклятое письмо из Королевской Гавани, не чувствовал, как земля уходит из-под ног, и не клялся отомстить за его смерть. Словно мир не разлетелся вдребезги в тот миг, когда палач занес над отцом лед. Робб смотрит на его затылок, на знакомую прядь волос, и в груди становится тесно. Это не может быть правдой. Только не после всего, через что он прошел. Нет. Нет. Это невозможно.. Робб делает шаг вперед, и только в этот миг тишина зала замечает его присутствие. Мать оборачивается первой, и в ее лице нет ни следа той последней, разрывающей душу агонии — только живое, будничное беспокойство. — Робб? — вырывается у неё, пока он замирает, не в силах отвести взгляд. Он смотрит на неё долго, жадно, впитывая каждую черточку, точно пытается запомнить этот образ перед тем, как его неизбежно отберут. Но затем он резко отворачивается — верить в это нельзя, это смертельно опасно. Его взгляд перекидывается на отца, и Эддард уже смотрит в ответ: спокойно, прямо, с той самой нерушимой твердостью, которой Робб когда-то пытался подражать. Несколько секунд они меряются тишиной, пока Робб не делает то, чего не делал никогда прежде. Его губы искривляет кривая, болезненная усмешка — злой оскал человека, который разгадал дешевый фокус. — Хорошо сыграно, — бросает он, и слова падают в наступившую тишину тяжелыми камнями. — Что ты такое говоришь?.. — голос Кейтилин дрожит, но Робб не смотрит на неё. — Я не знаю, кто это устроил и какой магией вы пользуетесь, — он делает еще шаг, не отрывая горящего взгляда от Нэда, — но признаю: это выглядит почти убедительно. Нэд не отвечает сразу, и эта пауза кажется Роббу единственно правильной вещью в этом безумии, потому что любое неосторожное слово сейчас может вскрыть этот нарыв и обрушить декорации. Робб замирает и ждет, кожей чувствуя, как по лбу катится холодная испарина. Он ждет, что кто-то из них совершит ошибку, выдаст себя фальшивой нотой или случайным жестом — он ищет хоть малейшую трещину в этой безупречной декорации. — Робб, — спокойно произносит Нэд, и в его голосе слышится лишь привычная отцовская тревога, — ты ранен? И этот вопрос, такой будничный и простой, выбивает почву из-под ног. В нем нет двойного дна, нет издевки кукловода — только искреннее участие, которое кажется Роббу невыносимым. Он делает шаг вперед, оказываясь почти вплотную к отцу, и заглядывает ему в лицо, отчаянно пытаясь отыскать там ложь или пугающую пустоту морока. Но перед ним — просто отец. И это осознание бьет наотмашь. Потому что если это правда, значит, он уже один раз допустил крах всего, что любил. Значит, он своими руками позволил этому миру сгореть. Робб отступает, словно от физического удара, и качает головой. — Нет, — выдыхает он, прежде чем голос наливается сталью. — Я не ранен. Но буду. Он вскидывает голову, и растерянность в его глазах мгновенно вытесняется ледяной решимостью ветерана. — Если вы поедете на Юг, — чеканит он, и в зале воцаряется та самая, тяжелая тишина, от которой внутри всё сжимается в тугой узел. Теперь это уже не сон и не милосердная иллюзия — это проблема, осязаемая и смертельная. Робб понимает, что верить в это чудо по-прежнему нельзя, но действовать — необходимо. Робб начинает говорить — сбивчиво, лихорадочно, заглатывая слова, точно боясь, что его прервут до того, как он успеет выплеснуть это проклятое знание. Он говорит о предательстве, о золоте Ланнистеров и о крови на ступенях Великой септы, о том, как рушится мир, когда нарушаются клятвы. Нэд и Кейтилин снова переглядываются, и в этом обмене взглядами сквозит уже не просто тревога, а настоящий ужас. Для них его слова — это ядовитая смесь безумия и дурного сна. Они видят, как дрожат его руки, как блестит пот на висках, и каждое его слово для них — лишь симптом, еще одно доказательство того, что их сына пожирает тяжелая горячка. Но Робб не останавливается. Он видит их жалость, видит, как мать тянется к его лбу, чтобы проверить жар, но он отстраняется, почти грубо, продолжая свою страшную исповедь. Он говорит о том, что еще не случилось, но что уже выжжено в его памяти каленым железом. Это не сон. Не иллюзия. Это война, которую он принес с собой из могилы в этот тихий, ничего не подозревающий зал Винтерфелла. И чем больше он говорит, тем яснее понимает: верить ему не станут. Его будут лечить, его будут баюкать, его будут жалеть. Но действовать — всё равно придётся ему одному.