Поехали,Дин.Поехали домой

Всё было как в тумане. Липком, душном, который с каждой секундой сжимался вокруг, не давая вздохнуть. Сэм чувствовал, как этот туман проникает в легкие, оседает на языке металлическим привкусом крови, застилает глаза мутной пеленой. Слова Дина долетали до него искаженными, словно из глубины колодца. Словно он стоял на дне, а брат кричал ему сверху, но эхо съедало половину фраз, оставляя только обрывки. «Сэм… останься. Не смей уходить.» «Я здесь, — голос Сэма был чужим, скрипучим, словно пробивался сквозь ржавую арматуру, торчащую из стен. — Я никуда не уйду. Я с тобой.» «Забери детей… — Дин запнулся, перевел дыхание, и этот короткий, прерывистый вздох был громче любого крика. — Отвези их к шерифу. Сразу, как только… как только выйдешь отсюда.» Но Сэм не понимал. Вернее, не хотел понимать. Отвези? Один? Это противоречило всему, что было в их жизни. Всем правилам, которые они написали кровью на дорогах всей Америки. Они всегда делали это вместе. Забирали выживших, отвозили в безопасное место. Это было их правилом. Их неписаным законом. И сейчас Дин предлагал сломать его. Нет. Только не это. — Мы отвезём их вместе, — перебил Сэм, и его голос дрогнул, сорвался на полуслове. Он видел взгляд Дина — спокойный, почти просветленный, и этот взгляд пугал сильнее, чем любая угроза, любой монстр, любой апокалипсис, который они пережили. — Ты слышишь? Вместе. Как всегда. — Нет, — Дин мотнул головой, и это простое движение далось ему с трудом. Его веки дрожали, на лбу выступила испарина, но глаза оставались ясными. Слишком ясными. — Ты всегда знал, чем это кончится. Просто не хотел думать об этом. Я тоже не хотел. Сэм стиснул зубы так сильно, что заныли челюсти. Нет. Этого не может быть. Не сейчас. Не тогда, когда всё только начиналось. Не тогда, когда они наконец-то вырвались из ловушки, которую Чак построил для них. Не тогда, когда впереди была свобода. Это должно было стать их новой жизнью. Последнее дело, последний раз, когда они достают оружие из тайника в «Детке», последний раз, когда Сэм видит кровь на руках брата и чувствует, как сердце уходит в пятки. У Дина уже был готов бизнес-план для бара — он даже заставил Сэма выслушать все двадцать страниц, размахивая руками и расплескивая виски по столу в Бункере. Сэм тогда закатывал глаза, делал вид, что ему скучно, но запомнил каждое слово. Как Дин хотел назвать бар «Винчестер» и повесить над стойкой голову оленя, которую они нашли на одном из дел. Как хотел подавать бургеры с двойной порцией бекона и называть их в честь охотников, которых они знали. Как говорил, что Сэм будет сидеть за барной стойкой и пить свой «слабый чай с молоком», а Дин будет подкалывать его при каждом удобном случае. У Сэма были статьи, которые ждали своего часа, и тихая надежда, что однажды они просто будут жить. Без монстров, без апокалипсисов, без бесконечной гонки. Без страха, что следующее дело может стать последним. Он даже начал писать черновик статьи о психологии выживания в экстремальных условиях — и Дин, увидев заголовок, заявил, что это «слишком умно для обычных людей, Сэмми, никто не поймет, о чем ты там пишешь». Всё было как обычно. Они ехали по пустынной дороге, и Дин орал под караоке «Highway to Hell» так громко, что, казалось, стекла вот-вот треснут. Сэм делал вид, что его это раздражает, но уголки его губ предательски подрагивали, и Дин это замечал, потому что начинал петь еще громче и фальшивее. Потом была закусочная у развилки — та самая, где подавали лучший яблочный пирог на всем Среднем Западе. Дин съел три куска, облизывая вилку с неприличным наслаждением, и заявил, что это «последний пирог перед новой жизнью, Сэмми, оцени момент, запомни вкус, потому что в моем баре пироги будут еще лучше». Сэм тогда рассмеялся — искренне, легко, так, как не смелся, наверное, с тех пор, как Чак лишился своей силы — и сказал, что у Дина всегда «последний пирог» и «последнее дело» и «последний раз, когда я это слушаю, Сэм». Дин только усмехнулся в ответ и бросил на стол пару купюр. — В этот раз точно последний, — сказал он, и в его голосе была уверенность, которую Сэм так редко слышал за последние годы. А потом пришло сообщение от местного шерифа. Пропавшие дети. Четверо. Двое мальчиков, две девочки. Самой младшей — семь лет. Заброшенное зернохранилище на окраине, в трех милях от города. Четверо вампиров, которые устроили там гнездо. Братья действовали слаженно, как всегда. Как учили с детства. Как делали сотни раз до этого. Сэм отрубил голову первому, пока Дин отвлек второго, выкрикивая что-то насчет того, что «клыки у тебя, приятель, как у моей бабушки после неудачной пластики». Второй пал от руки Дина, когда Сэм подставил плечо, прикрывая брата. Третий напал из темноты, из-за ржавых бочек, и Сэм успел увернуться, но споткнулся о балку, лежащую на полу. Дин оказался рядом мгновенно — всегда оказывался, всегда прикрывал, всегда был тем, кто ловил его, когда он падал. Он оттолкнул Сэма в сторону, и в этот момент четвертый вампир — тот, которого они не заметили в суматохе, тот, что прятался в тени среди старых мешков с гниющим зерном — нанес удар. Острым обломком металла, торчащим из стены. Длинным, ржавым, вонзившимся прямо в бок. Сэм добил тварь. Он не помнил, как это сделал. Помнил только ярость, которая поднялась откуда-то из глубины, из того самого места, где жила тьма, которую он так долго пытался заглушить. Когда туман в голове рассеялся, вампир уже лежал у его ног с отрубленной головой, а мачете в руке Сэма дрожало. И тогда он обернулся. Дин сидел на полу, привалившись спиной к бетонной колонне. Его лицо было бледным, слишком бледным, даже для Дина. Он зажимал рукой бок, и кровь текла между пальцев густой, пугающе темной струей, капая на пыльный пол и смешиваясь с гнилым зерном, рассыпанным вокруг. — Дин! — Сэм упал на колени рядом с ним, не чувствуя, как острые камешки и осколки стекла впиваются в кожу. Он лихорадочно прижал ладони к ране, пытаясь остановить кровь, чувствуя, как она просачивается между пальцами, теплая и липкая. — Нет, нет, нет… Держись, слышишь? Сейчас… я сейчас… — Сэм, — Дин перехватил его дрожащие руки. Его пальцы были ледяными — такими холодными, какими Сэм никогда их не чувствовал. Даже после того, как Дин вернулся из Ада, даже после того, как он пролежал в ледяной воде, спасая их от очередной твари. — Не надо. Времени нет. — Заткнись! — Сэм почувствовал, как к горлу подступает ком, как глаза начинает жечь, как мир вокруг начинает расплываться в мутных разводах. — Я вытащу тебя. Я всегда тебя вытаскивал. Всегда, слышишь? Он вспомнил, сколько раз они были на грани. Сколько раз он держал брата в руках, чувствуя, как жизнь утекает. Вспомнил, как Дин умирал у него на руках после того, как его ударило током. Вспомнил, как держал его за руку, когда сердце Дина остановилось в больнице. Вспомнил, как стоял над его могилой, когда демоны утащили его в Ад. И каждый раз он возвращался. Каждый раз Сэм находил способ. Но сейчас… Сейчас он чувствовал, что способа нет. И это знание разрывало его изнутри. — Это наша работа, — Дин говорил тихо, почти спокойно, и этот спокойный голос был страшнее любых криков, любых проклятий, любой боли, которую Сэм когда-либо испытывал. — Мы спасаем людей. Охотимся на тварей. Так было всегда. С самого начала. — Не смей! — голос Сэма сорвался на хрип, перешел в какой-то звериный рык. — Не смей говорить так, будто всё кончено! Мы прошли через столько дерьма, Дин! Столько! И ты сейчас… ты сейчас просто возьмешь и… — Всё хорошо, — Дин сжал его руку. Слабо, едва ощутимо, но Сэм почувствовал это сквозь пелену ужаса, накрывшую его. — Всё хорошо, правда. — Он попытался улыбнуться, и эта улыбка разбила Сэму сердце. Расколола его на миллион осколков, каждый из которых впивался в грудь острой, невыносимой болью. — Я неплохо пожил, а? Сэм не мог говорить. Он только мотал головой, чувствуя, как слезы заливают лицо, стекают по подбородку, капают на руки, на рубашку Дина, на бетонный пол. В голове пульсировала одна мысль, одна молитва, один крик, который не мог вырваться наружу: «Этого не может быть. Это не может быть концом». — Знаешь, о чем я жалею? — Дин смотрел на него, и его глаза блестели. Не от слез — от того света, который всегда в них был. От той жизни, которая утекала с каждой секундой. — Что мы так и не съездили к Донне. Что я так и не открыл свой дурацкий бар. Что мы столько лет откладывали жизнь на потом. Боялись, что если расслабимся — всё рухнет. А оно и так рухнуло. — Мы еще успеем, — Сэм схватил его за плечи, встряхнул, словно пытался разбудить, заставить очнуться от этого кошмара. — Ты успеешь, слышишь? Мы всё успеем. Я… я позвоню Донне. Мы поедем к ней. Как только… как только выберемся отсюда. И ты откроешь свой бар. И я напишу свои статьи. И мы… — Не успеем, — Дин покачал головой, и его дыхание стало прерывистым, грудная клетка вздымалась с трудом, каждое движение давалось с мучительным усилием. — Не успеем. Но это ничего. Потому что у меня было главное. — Что? — Сэм всхлипнул, чувствуя, как мир рушится на куски, как бетонные стены зернохранилища смыкаются вокруг, как воздух становится тяжелым и вязким. — Ты, — Дин с трудом поднял руку — она дрожала, пальцы подрагивали — и коснулся его щеки. Ладонь была холодной, шершавой, пахла порохом и кровью. — У меня был ты, Сэмми. Все эти годы. И это… это стоило всего. Сэм накрыл его ладонь своей, прижимаясь к ней щекой. Он не мог сдержать слез, они текли по лицу, капая на пальцы Дина, смешиваясь с кровью, оставляя на коже соленые дорожки. — Помнишь Стэнфорд? — голос Дина становился тише, слова замедлялись, между ними появлялись паузы, заполненные тяжелым, прерывистым дыханием. — Как я стоял перед твоей дверью и боялся, что ты меня прогонишь? — Помню, — Сэм кивнул, сжимая его руку так сильно, словно мог удержать его этим прикосновением, словно мог остановить время, заставить сердце Дина биться дальше. — Я тогда решил, что если ты скажешь уйти — я уйду. Навсегда. Дам тебе жить своей жизнью. — Дин замолчал, собираясь с силами. Его глаза закрылись на мгновение, веки дрожали, а когда открылись снова — в них было столько любви, что у Сэма перехватило дыхание. — Но ты не прогнал. Ты дал мне шанс. Ты всегда давал мне шансы, Сэм. Даже когда я их не заслуживал. — Ты заслуживал, — Сэм чувствовал, как сердце разрывается на части, как грудная клетка не выдерживает этой боли, как каждое слово Дина врезается в память, прожигая ее насквозь. — Ты всегда заслуживал. Ты… ты спас меня столько раз. Ты… — Нет, — Дин покачал головой, и его губы тронула слабая улыбка — та самая, которую Сэм видел тысячи раз. Та, которая говорила: «Всё будет хорошо, Сэмми, я справлюсь». Но сейчас она говорила другое. Сейчас она говорила: «Прощай». — Но ты заставлял меня верить, что это так. Ты… ты сделал меня лучше. Ты всегда был сильнее меня. Умнее. Добрее. — Дин… — Я так горжусь тобой, — голос Дина дрогнул, и он зажмурился, собираясь с последними силами. Его лицо исказилось на секунду — от боли, от напряжения, от того, что он отказывался отпускать. — Ты — лучшее, что было в моей жизни. Помни это. Что бы ни случилось… помни. — Не бросай меня, — Сэм умоляюще сжал его руку, чувствуя, как пальцы Дина слабеют в его ладони. — Пожалуйста, не бросай меня одного. Я не смогу без тебя. Я… я не знаю, как… Дин, я… — Сможешь, — Дин открыл глаза, и в них была такая нежность, что Сэм почувствовал, как его пронзает насквозь, как этот взгляд оставляет в нем рану, которая никогда не заживет. — Ты самый сильный человек, которого я знаю. Ты справишься. Ты будешь жить. За нас обоих. — Я не хочу без тебя, — Сэм всхлипнул, чувствуя, как его тело начинает дрожать — мелкой, противной дрожью, которую он не мог остановить. — Я не хочу жить в мире, где тебя нет. Я… я не представлял себе… я всегда думал, что мы… что мы оба… — А я не ухожу, — прошептал Дин, и его рука скользнула с щеки Сэма на его грудь, туда, где билось сердце — бешено, отчаянно, словно пыталось выпрыгнуть наружу. — Я буду здесь. Каждый день. Каждый раз, когда ты будешь делать что-то важное. Каждый раз, когда ты будешь просто жить. Каждый раз, когда ты будешь вспоминать меня — я буду рядом. Сэм чувствовал, как пальцы Дина касаются его груди, как они дрожат, как с каждым ударом его собственного сердца — Дин уходит всё дальше. — Помнишь, что сказал Джек? — Дин закашлялся, и кашель был мокрым, страшным. Кровь показалась на губах, и Сэм машинально вытер ее, чувствуя, как она пачкает его пальцы. — Что он не будет участвовать. Что люди должны сами… сами жить свою жизнь. — Дин, пожалуйста, не говори… — Так вот, — Дин не слушал. Или не мог слушать. Времени оставалось слишком мало, чтобы спорить. — Ты должен жить. Не для него. Не для меня. Для себя. Но знай — каждый раз, когда ты будешь улыбаться… когда ты будешь делать что-то хорошее… когда ты просто будешь просыпаться по утрам — я буду рядом. Я буду смотреть на тебя и гордиться. Гордиться тем, что был твоим братом. — Ты — мой брат, — Сэм чувствовал, как слова застревают в горле, как слезы мешают говорить, как мир сужается до лица Дина — бледного, измученного, но такого родного. — Ты всегда будешь моим братом. Всегда. — Обещай мне, — голос Дина был уже едва слышен, последние силы уходили, дыхание становилось всё реже, всё тише. — Обещай, что будешь сражаться. Что не сдашься. Что проживешь эту жизнь — за нас обоих. — Обещаю, — Сэм кивнул, чувствуя, как каждое слово разрывает его на части. — Обещаю, Дин. Я… я сделаю это. Для тебя. — Я так тебя люблю, — последние слова Дина были тише шепота, тише ветра за стенами зернохранилища, тише ударов сердца Сэма, которые отдавались в висках тяжелыми толчками. — Прости, что не говорил этого чаще… Его рука упала. Пальцы, только что лежавшие на груди Сэма, соскользнули, бессильно ударились о бетонный пол. Глаза закрылись — медленно, словно Дин засыпал после долгого, изнурительного дня. Дыхание остановилось. Грудная клетка, которая еще секунду назад с трудом, но поднималась, замерла. И в тишине зернохранилища остался только Сэм, прижимающий к себе тело брата, и его беззвучный крик, от которого, казалось, сотрясались стены. --- Сэм не знал, сколько времени прошло. Может, минуты. Может, часы. Время потеряло смысл, растворилось в боли, которая заполнила всё пространство внутри него. Он сидел на пыльном полу, прижимая к себе Дина, чувствуя, как его тело становится всё холоднее, как уходит последнее тепло, которое связывало его с братом. Щекой он чувствовал застывшую кровь на рубашке Дина, носом улавливал знакомый запах — кожаная куртка, оружейное масло, дешевый шампунь из мотелей, который Дин ненавидел, но всегда пользовался, потому что «Сэмми, какая разница, мы всё равно через два дня уедем». Этот запах был везде — в машине, в Бункере, в каждой комнате, где они останавливались. Это был запах дома. Слезы высохли, оставив на лице соленые дорожки. В голове была пустота. Не та пустота, когда не о чем думать, а та, когда мыслей слишком много, и они сливаются в один сплошной, оглушающий гул. Он думал о Стэнфорде. О том, как Дин стоял за дверью, боясь услышать отказ. О том, как он открыл дверь и увидел брата — уставшего, потерянного, но с той самой улыбкой, которая всегда говорила: «Я справлюсь, Сэмми, не волнуйся». Он думал о том, как они прошли через ад — буквально. Через чистилище, через альтернативные вселенные, через смерти и воскрешения. Через столько потерь, что обычный человек сошел бы с ума. Но они держались. Потому что были вместе. Он думал о том, как Дин всегда был рядом. Даже когда они были в ссоре, даже когда Сэм уходил, даже когда мир рушился — Дин всегда был тем, кто возвращал его. Тем, кто говорил: «Сэм, нам нужно поговорить». Тем, кто находил слова, даже когда Сэм не хотел слушать. Он думал о словах, которые Дин сказал ему несколько месяцев назад, когда они сидели на крыше Бункера и смотрели на звезды. Это была редкая ночь без дела, без монстров, без беготни. Они пили пиво — Дин свое, Сэм свое — и молчали. А потом Дин сказал: — Знаешь, Сэмми, если бы не ты — я бы давно сдался. Ты — мой якорь. Ты всегда был им. Даже когда бесил меня до чертиков. Даже когда уходил. Потому что я знал — ты вернешься. Или я вернусь. Мы всегда возвращались друг к другу. Это… это единственное, в чем я был уверен всю жизнь. А теперь якорь ушел ко дну. И Сэм чувствовал, как его уносит течением в открытое море, без ориентиров, без карты, без надежды на спасение. Он медленно поднялся, чувствуя, как затекло всё тело — ноги онемели, спина заныла, руки дрожали. Каждое движение давалось с трудом, словно он тащил на себе весь мир. Может, так оно и было. Он посмотрел на лицо брата — спокойное, без боли, без привычной хмурой складки между бровями, которая появлялась, когда Дин о чем-то переживал. Без той вечной настороженности, которая была с ним с детства. Дин выглядел так, будто просто спал. Будто сейчас он вздохнет, откроет глаза, посмотрит на Сэма и скажет: «Чего разлегся, Сэмми? У нас дело». Но грудь не поднималась. Веки не дрожали. И Сэм знал — больше никогда. Он опустился на колени рядом с братом и осторожно, боясь причинить боль, поправил его руку, сложил на груди. Потом провел ладонью по лицу Дина — в последний раз. Кожа была холодной, но Сэму казалось, что он все еще чувствует под пальцами ту теплоту, которая была всегда. — Я обещаю, — прошептал он, наклоняясь и касаясь лбом лба Дина. — Я буду жить. За нас обоих. Я сделаю то, что ты не успел. Открою твой бар. Напишу свои статьи. Поеду к Донне. Я сделаю всё. Для тебя. Он снял с шеи Дина амулет — тот самый, который когда-то выбросил в мусорку, а потом нашел снова, потому что не мог жить без него. Потому что этот кусок металла был частью Дина. Металл был еще теплым от тела брата — или это казалось? Сэм сжал его в кулаке так сильно, что боль от острых краев отрезвила его, вернула из того темного места, куда он проваливался. Потом он подошел к детям, которые забились в угол за ржавыми бочками. Они смотрели на него широкими от ужаса глазами, прижимаясь друг к другу. Самый младший — мальчик лет семи — дрожал, и Сэм вдруг понял, что когда-то он сам был таким. Таким же напуганным, таким же потерянным. И тогда рядом был Дин. — Идемте, — его голос звучал ровно, хотя внутри всё разрывалось на части. Он протянул руку, и после долгой паузы девочка постарше — лет двенадцати, с косичками и веснушками — взяла ее. — Я отвезу вас домой. К маме. Всё будет хорошо. Я обещаю. Он вывел их из зернохранилища, не оглядываясь. Не мог. Не сейчас. Он знал, что вернется — за телом брата, за последним прощанием, за тем, чтобы сделать всё правильно. Сжечь. Развеять прах. Как они всегда делали. Как Дин сделал бы для него. Но сначала нужно было сделать то, что Дин просил. Завершить их последнее дело. Вместе. «Детка» стояла там, где они ее оставили — у обочины, блестя в лучах восходящего солнца. Машина, которую Дин любил больше всего на свете. Которая была для него не просто железом, а частью его самого. Сэм открыл дверь, усадил детей на заднее сиденье, сам сел за руль. Ключ повернулся в замке зажигания, и двигатель ожил с тем самым урчанием, которое Сэм слышал тысячи раз. Он положил амулет Дина на приборную панель. Тот тихо звякнул о пластик и остался лежать рядом с зеркалом заднего вида, в котором Сэм видел пустую дорогу позади. — Ну что, — прошептал он, и его голос сорвался. — Поехали домой. Он нажал на газ, и машина рванула вперед, в рассветный туман. Солнце только начинало подниматься над горизонтом, окрашивая небо в розовые и золотые тона. Сэм смотрел на дорогу, и перед глазами всё еще стояло лицо Дина — спокойное, умиротворенное, с той самой улыбкой, которую он запомнит навсегда. Он не знал, как будет жить дальше. Не знал, как будет просыпаться по утрам и не слышать тяжелых шагов Дина в коридоре Бункера. Не знал, как будет открывать холодильник и не находить там банок с пивом, которые Дин вечно забывал убирать. Не знал, как будет сидеть за столом в библиотеке и не видеть брата напротив, который якобы читает книгу, но на самом деле дремлет, уронив голову на страницы. Но он знал одно: теперь он живет за двоих. Он сделает всё, что они планировали. Он откроет бар Дина — с головой оленя над стойкой и бургерами в честь охотников. Он напишет свои статьи. Он поедет к Донне и расскажет ей, что случилось. Он будет жить — каждый день, каждую минуту, каждую секунду. Потому что Дин заслужил, чтобы его жизнь не прошла зря. Потому что Дин просил. А амулет на приборной панели тихо поблескивал в лучах восходящего солнца, отражая свет и отбрасывая маленькие зайчики на потолок машины. И Сэму на мгновение показалось, что он слышит знакомый голос — хриплый, насмешливый, любящий: «Давай, Сэмми. Живи. За нас обоих». Он сжал руль так сильно, что побелели костяшки, и нажал на газ сильнее. Впереди была дорога. Длинная, пустая, уходящая за горизонт. И Сэм знал — он проедет ее до конца. Один. Но не одинок. Потому что Дин всегда будет с ним. Здесь. В каждом ударе его сердца, в каждом его дне, в каждом его шаге. И этого достаточно. Должно быть достаточно. Он вытер глаза рукавом, глубоко вздохнул и посмотрел на дорогу. — Поехали, Дин, — сказал он тихо, и в его голосе впервые за эту ночь прозвучала решимость. — Поехали домой. И «Детка» послушно понесла его вперед, в новый день, в новую жизнь — ту, которую они так долго ждали. Ту, которую Дин теперь проживет вместе с ним.