Я - пират!

— Именем короля... — эти слова эхом отозвались в моей голове, перекрывая шум крови в ушах. Сталь штыков блестела в свете эфирных ламп так же холодно, как глаза Блэквуда. Уиллстон рядом со мной словно постарел на десять лет за одну секунду. Его густые усы дрогнули, но он не произнес ни слова. Он был офицером старой закалки — он верил, что закон защитит его. Глупец. В этом кабинете законом был Дэвис, а его «закон» пах смертью и виселицей. — Уведите их, — бросил Блэквуд, снова потянувшись к перу. Моя жизнь для него уже была закрытым делом. Нас грубо толкнули к выходу. Мой новенький мундир, который Малькольм выиграл в карты, жалобно треснул по шву в подмышке. Я чувствовал, как наручники вгрызаются в запястья. Если ты думаешь, салага, что я вырубил всех гвардейцев и сбежал, то я тебя разочарую. Жизнь — это не то бульварное чтиво, что продают торгаши на пристани. Когда тебя прижимают к стенке сразу десять штыков, твое эльфийское изящество стоит меньше, чем комок табачной жвачки. Меня швырнули в тюрьму Порт-Ройала — Форт-Чарльз. И я тебе скажу, это место проектировал не архитектор, а садист с инженерным образованием. Камеры здесь вырублены прямо в коралловом рифе, ниже уровня моря. Когда наступает прилив, вода начинает сочиться сквозь пористый камень, и ты полночи стоишь по колено в холодной, вонючей жиже, деля пространство с крабами и крысами, которые плавают получше любого матроса. Запах... о, этот букет я не забуду никогда. Смесь гниющих водорослей, нечистот и ржавого железа. Воздух такой густой и влажный, что ты не дышишь им, а буквально пьешь эту дрянь. Через три дня мой «выигранный» мундир пропитался этими «благовониями», став мокрым и липким. Самое страшное — это тишина, которую нарушает только мерный стук гномьих часов на башне форта. Каждый удар — как гвоздь в крышку твоего гроба. Ты сидишь в темноте и гадаешь: выведут тебя завтра на рассвете к петле или оставят гнить здесь, пока твои кости не станут частью этого гнусного местечка. Неделя, парень. Почти неделя в этом «рае на Земле» — достаточное время, чтобы понять, насколько скоротечна жизнь и насколько она несправедлива. На пятый день моего пребывания в этом «чудном» месте я услышал мерзкий звук. Звук, от которого кровь стынет в жилах. Раздался скрип двери, похожий на предсмертный хрип. Факел в руке стражника дернулся, выхватывая из темноты две фигуры. В проеме стоял личный адъютант вице-адмирала Дэвиса — высокий, костлявый человек с лицом, застывшим как посмертная маска. За его спиной маячил палач в кожаном фартуке, чьи руки по локоть были покрыты свежими и старыми шрамами. — Адмирал недоволен твоим молчанием, Вейн, — голос адъютанта был сухим, как треск ломающихся костей. — Он хочет знать, что именно ты рассказал своей возлюбленной. Имена твоих нанимателей. Как во всем этом замешан Уиллстон. И, самое главное... сколько тебе за всё это заплатили? Я, висящий на цепях, едва поднял голову. Грязь и кровь запеклись на моем лице, превратив его в маску. Каждое движение отзывалось вспышкой боли в разбитых ребрах. — Пусть... твой хозяин... придет сам... — прохрипел я, с трудом фокусируя взгляд. — У него всегда... не хватало яиц... для мужского разговора. Адъютант едва заметно кивнул палачу. Тот шагнул вперед без лишних слов. Тяжелый кулак в кожаной перчатке с хрустом врезался мне под дых. Я согнулся, судорожно глотая ртом затхлый воздух. Следом прилетел выверенный хук в челюсть — профессионально, чтобы выбить дух, но не лишить сознания. — Я так... и думал, что неженка Дэвис наверняка поручит грязную работу какому-то ублюдку вроде тебя, — улыбаясь сквозь боль, произнес я. — Иди к черту ты и твой хозяин! Я вам ничего не скажу! — Мы никуда не торопимся, капитан, — холодно произнес адъютант, глядя, как я дергаюсь на цепях. — У нас впереди вся ночь. И поверьте, к рассвету вы будете умолять о перерыве, чтобы всё нам рассказать. Палач методично продолжал свою работу, превращая мое тело в один сплошной комок боли. Когда я окончательно обмяк, адъютант жестом остановил избиение. — Хватит. Мы его не расколем так быстро. Оставим его начальнику тюрьмы. Пусть этот остроухий попробует свой «интеллектуальный» подход. У него есть час, не больше. Когда тяжелые шаги палача и ублюдка-адъютанта стихли в коридоре, в камере воцарилась тишина. Спустя пару минут послышался мягкий шелест одежды. В камеру вошел высокий эльф в безупречном мундире начальника тюрьмы. Он поставил маленькую масляную лампу на колченогий табурет и сел напротив меня. — Мои извинения за... несдержанность моих коллег, капитан Вейн, — произнес эльф спокойным, мелодичным голосом. Он достал чистый платок и протянул его мне. — Люди Дэвиса слишком верят в силу. Я же предпочитаю разум. Он не угрожал. Он просто смотрел своими древними и живыми глазами. — Я — начальник этого заведения. И моя задача — чтобы вы дожили до суда. Или до того момента, когда решите заговорить. — Какое паршивое место! Как ты здесь вообще работаешь?! — поинтересовался я у начальника тюрьмы. — Без понятия, друг. Я сам не в восторге от этой дыры, но деваться некуда, — с усмешкой сказал эльф. — Ради жены и детей приходится терпеть такие условия. Да и более того, я же эльф. Ну а ты сам знаешь, какое к нам порою отношение... — Ваша правда, господин... как вас? — поинтересовался я. — Дэниел Олдридж, — с искренней улыбкой ответил он. — Очень приятно, Дэниел, — в первый раз за тот день улыбнувшись, сказал я. — Взаимно! — также улыбнувшись, ответил Дэниел. — Знаешь, я наслышан о тебе. — О чем именно? — Что ты настоящий герой и бывалый моряк, — сказал Дэниел. — Знаешь, я и сам когда-то хотел стать моряком, но здоровье не позволило. Хотя чувствую, в этой дыре я угроблю его окончательно. — Ну, теперь ты видишь, до чего доводит геройство и какая «благодарность» за былые заслуги. — Да, я вижу, друг, и это на самом деле очень печально. Знаешь, я верю, что ты не виновен. И будь моя воля, я бы тебя выпустил на волю. Но я вынужден задать тебе пару вопросов. Так, для протокола. — Я понимаю. Хорошо, задавай. — Итак... как ты связан с Элизабет Уиллстон? И раскрывал ли ты ей какие-нибудь государственные тайны? — Никак нет, сэр. — Хорошо... далее. Сама Элизабет Уиллстон проявляла особый интерес к твоим военным обязанностям? — Не припоминаю. Вроде нет... и да, ее зовут Изабелла. — По документам она Элизабет Уиллстон. Говорю как написано. — А, хорошо... извиняюсь. — Кто-то из твоих знакомых или друзей интересовался в последнее время особенно остро твоей работой? — Хм... вроде нет, сэр. Хотя подождите. Ее двоюродная сестра как-то раз спрашивала меня о моей работе... Но вы же не думаете, что за всем этим стоит она? В конце концов, она могла соперничать с сестрой за мое внимание. Она, скажу я вам, тоже весьма недурна собой. — Так... а вот это уже интересно, Алистер. — Прошу вас, мистер Олдридж, только не говорите об этом адъютанту вице-адмирала Дэвиса или ему самому. Вдруг девушка ни в чем не виновата, а ее кинут в тюрьму или начнут калечить психи и садисты вроде них. — У меня есть свои связи, мистер Вейн. Не переживайте, двоюродная сестра вашей любимой не пострадает. — Я вам верю, мистер Олдридж. Вижу, что честь для вас — не пустой звук. — Благодарю, мистер Вейн. А теперь я должен откланяться, но хочу оставить вам небольшой подарок. Здешняя кормежка — дрянь редкостная, но моя жена отлично готовит и всегда дает мне на рабочую смену эльфийский хлеб. — Большое спасибо вам и вашей жене, мистер Олдридж. — Не благодарите. После этих слов Олдридж встал и ушел по своим делам. Он вышел и захлопнул спокойно за собой дверь решетки, в которой меня держали. Стук двери отозвался в моих ребрах тупой болью. Снова тишина, если не считать этого проклятого капанья со сводов и тиканья часов, которые будто отсчитывали минуты до моего конца. Я сполз по стене, чувствуя, как ледяная жижа пропитывает остатки моего мундира. Я достал сверток, который оставил Олдридж. Хлеб. Настоящий, домашний хлеб. В этом вонючем каземате, пропахшем плесенью и нечистотами, его запах показался мне самым дорогим парфюмом в мире. Я отломил кусок, стараясь не уронить ни крошки в грязную воду. Первый укус... Боги, я словно вернулся на двести лет назад. Вкус был знакомым до дрожи. Так готовила только моя мать. Она не была местной, с Ямайки, как я. Она привезла этот рецепт из Старого Света — кажется, из каких-то туманных долин на севере, о которых всегда вспоминала с такой тихой грустью. В этом хлебе была та самая нотка дикого меда и сушеного вереска, которую не встретишь на Валийских островах. Я закрыл глаза, и каменные стены Форт-Чарльза растворились. Я снова видел её — высокую, статную эльфийку с вечно испачканными в муке руками. Она никогда не жаловалась на жару или тяжелую жизнь в колониях. Помню, как она усаживала меня за стол в нашем маленьком домике на окраине Кингстона, отрезала ломоть еще теплого каравая и говорила своим спокойным, чуть хрипловатым голосом: — Ешь, Алистер. Мужчине нужны силы, чтобы держать удар. Мир не станет к тебе добрее только потому, что у тебя острые уши, сынок. Наоборот, он будет бить тебя ещё сильнее. Но пока в тебе живет вкус этого хлеба и верность своей крови — ты не сломаешься. Я жевал этот хлеб, чувствуя, как по щеке ползет непрошеная слеза, смешиваясь с солью и грязью. Мать всегда знала, что я выберу море. Она не держала меня, только дала этот совет, который сейчас жёг мне сердце сильнее, чем удары палача. — Я не сломаюсь, мам... — прохрипел я, глотая последний кусок. Олдридж даже не представлял, какой подарок он мне сделал. Он дал мне не просто еду. Он вернул мне меня самого. Я больше не был куском мяса на цепях. Я был Алистером Вейном. И теперь я точно знал: я выберусь отсюда, несмотря ни на что. Шаги по коридору Форта-Чарльз звучали чеканно, по-военному. Это не была шаркающая походка надзирателя. Вдруг раздался голос, который я не сразу узнал — он прозвучал глухо под каменными сводами: — Алистер, ты живой? Я поднял голову, щурясь от света факелов, с которыми стояли вошедшие. Это были трое моих старых друзей: командор Ричард Хоук, доктор Генри Уоррен и лейтенант Томас Лоу. Двое из них были военными, как и я, а один — врачом. Я сидел, привалившись к склизкому камню. Между нами была сталь решетки, но я сразу почувствовал, как силы возвращаются ко мне, стоило их увидеть. Ричард, как всегда, безупречный, словно статуя героя; Генри, сжимающий свою походную сумку и с ужасом смотрящий на мои опухшие от сырости суставы; и Томми, который стоял чуть позади, в тени, и чья рука нервно теребила эфес сабли. — Ты выглядишь жутко, старина! Словно тебя выполоскали в помоях! — сказал Ричард. — Добро пожаловать в мой Эдем, господа, — прохрипел я, пытаясь встать, но ноги, сведенные судорогой от сырости, подкосились. — Проходите, не стесняйтесь. Места на всех хватит. — Нет уж, спасибо. Я еще пожить хочу, — сказал доктор Уоррен и протер запотевшие от высокой влажности очки. — Тем более у тебя тут полнейшая антисанитария. — Мы пришли не просто навестить тебя, Алистер, — тихо сказал Ричард, и его лицо стало серьезным. Он стоял, заложив руки за спину, и свет факела играл на его золотых эполетах. — Тогда зачем, Ричард? — прохрипел я. — Надеюсь, не для того, чтобы проститься и зачитать смертный приговор? — Напротив. Я здесь, чтобы дать тебе надежду, — Хоук сделал знак стражнику отойти. — Адмиралтейство в панике. Нам нужно доставить «особый груз» в Старый Свет, а половина наших капитанов либо в запое, либо отправлена на войну с испанцами. Блэквуд скрипел зубами, но я убедил его: нам нужен лучший навигатор сектора. Нам нужен ты, Вейн. Я вцепился пальцами в прутья решетки. — А Уиллстон? Его тоже освободят? Ричард отвел глаза. В каземате повисла тяжелая, как чугунное ядро, тишина. — Нет, — коротко бросил он. — Риск слишком велик. Его дочь в бегах... Ее мать — испанская аристократка, и Адмиралтейство считает, что старик — это рычаг, на который могут нажать враги короны. Он остается здесь как заложник твоего «хорошего поведения». — Заложник? — я дико расхохотался, и этот смех больше походил на лай. — Вы выпускаете меня, чтобы я вез ваши секреты, пока мой наставник киснет в этой дыре? — Мы неделю обивали пороги Блэквуда, чтобы вытащить тебя из этой выгребной ямы, — сказал Уоррен, снова нацепляя на нос свои очки-цилиндры. Томми просунул руку сквозь прутья и на мгновение сжал мои грязные пальцы своими — теплыми и сухими. — Нам не дали забрать Уиллстона, — он виновато опустил голову, и в его голосе послышалась настоящая горечь. — Клянусь, мы сделали всё, что могли. Но Ричард прав: если ты не согласишься на этот контракт, вы оба сгинете здесь — и ты, и Уиллстон. А вместе с вами и ваша честь. Я посмотрел на него. Томми выглядел как человек, который искренне страдает от того, что не может спасти всех. Он смотрел на меня с той самой преданностью старого сослуживца, который помнит, как мы вместе делили паек в штиль. — Мы будем рядом, парень, — тихо добавил Томми, поправляя мой воротник. — Весь путь до Старого Света. Мы прикроем твою спину, как в старые добрые времена. Я забыл описать, как выглядели мои друзья? Прости, юнга, старого дурня. Совсем из башки вылетело, как ядро из пушки. Значит так. Командор Ричард Хоук — это был настоящий человек-скала. Широкие плечи, волевой подбородок, русые волосы и глаза цвета грозового неба. Его мундир сидел на нем как вторая кожа. Он был элитой королевского флота Англии. В нем была та самая рыцарская честь, которая меня иногда бесила, а еще — потому что Ричард единственный, кто мог составить мне конкуренцию в глазах Изабеллы. А доктор Генри Уоррен — это был наш «мозговой штурм» и логика. Ему бы одной из колоний руководить с его-то мозгами, а не в этих банках-склянках копошиться. Это был худой мужчина среднего возраста с вечно взъерошенными волосами с проседью, пахнущий йодом и лавандой. У него были добрые, но бесконечно усталые глаза человека, который видел слишком много оторванных конечностей. Также он носил очки-цилиндры, которые иногда сползали ему на край носа. Он всегда стремился помочь мне и другим людям словом и делом, а ещё он был пацифистом. Что касаемо нашей боевой тройки — Ричарда, Томми и меня — то вот Томми Лоу был самым старшим из нас (за исключением Генри). Томми всегда очень расстраивало, что, будучи старшим, он все так и оставался лейтенантом. И еще его очень бесила его собственная фамилия Лоу (Low — низкий), которая как бы лишний раз издевалась, что его звание ниже нашего. Но это был опытный боец и фехтовальщик. Конечно, до уровня Ричарда ему было далеко, но со мной мы были практически на равных. Что касаемо его внешности, то у Томми были светлые волосы и янтарные глаза. И еще он был весьма неравнодушен к Изабелле. Правда, держал это в тайне, потому что Изабелла не обращала на него никакого внимания и считала его неудачником. Ричард снова подозвал стражника, и тот открыл дверь. Я, еле волоча ноги, следуя за друзьями, поковылял к выходу. Почти у самого выхода я остановился. — Подождите... — прохрипел я. — Уиллстон... Старик Уиллстон здесь, в соседней камере. Я слышал его кашель. — Алистер, у нас не так много времени, — недовольно сказал Хоук. — Тем более мы скоро отплываем, а тебя еще надо привести в порядок и явиться с докладом к губернатору. — Вы и идите. Подождите меня у выхода. Мне нужно с ним поговорить. Я еле дошаркал обратно и наконец нашел камеру, из которой доносился кашель Уиллстона. — Сэр, как вы? Это я, Алистер. Старик медленно поднял голову, вглядываясь в мое лицо и пытаясь узнать его. — Алистер... — его голос был слабее шепота. — Ты жив, слава Богу. Я думал, эти ублюдки забьют тебя до смерти. — Сэр, я давно хотел сказать... вы мне как отец. Вы научили меня всему, и я сделаю всё, чтобы вас освободить. — Я знаю, ты славный парень... в отличие от меня. — О чем вы? — Я был строг с ней... чересчур строг. Мне казалось, что я поступаю правильно. Но я ошибался, поэтому она и сбежала. Я не дал ей того, что было у нее в крови. Жажда свободы... а я ее этого лишил. Это у нее в крови... как и у ее отца. — Ну, родители часто бывают строги со своими детьми. Это нормально, и я думаю, что... — Послушай... — Уиллстон закашлялся. — Ты... ты должен знать... Она... она не моя родная дочь, Алистер. Эти слова прозвучали как гром в душной камере. Я замер, не веря своим ушам. — Уиллстон... о чем вы? Ваша жена... — Моя жена... она изменила мне... с каким-то... испанцем. Капитаном, который управлял галеоном, — старик выговорил это с трудом, каждое слово давалось ему с болью. — Она забеременела... и я... я не смог ее бросить. Я принял ребенка как своего. Я так ее любил, Алистер... Он снова закашлялся, и его голос дрожал. — Но я так и не смог рассказать ей правду... Я... я боялся, что она возненавидит меня. Уиллстон крепко схватил меня за руку и, глядя мне в глаза, сказал: — Пожалуйста... — он почти умолял. — Найди ее... Найди и... проследи, чтобы она была жива и здорова. Я... я всё равно очень люблю ее... даже если в ее жилах течет горячая южная кровь... — Я найду ее. Даю слово, — сказал я и зашагал к выходу. Дверь каземата наконец открылась нараспашку. Солнечный свет, ворвавшийся в коридор, ударил по глазам как раскаленный клинок. Я пошатнулся, и Томми тут же оказался рядом. Его рука, затянутая в чистую перчатку, бережно поддержала меня под локоть. — Осторожней, Алистер, — мягко сказал он, и в его голосе было столько искренней заботы, что я едва не прослезился от благодарности. — Ты слишком долго пробыл в темноте. Мы вышли на внутренний двор Форта-Чарльз. Ричард Хоук шел впереди, чеканя шаг, его сабля ритмично хлопала по бедру. А Томми шел рядом со мной, подстраиваясь под мою хромую походку. — Как Изабелла? — выдавил я, щурясь от нестерпимого блеска залива. — Она успела скрыться, Алистер, — Томми понизил голос до шепота, и я почувствовал, как его рука на моем плече чуть дрогнула. — Когда люди Дэвиса ворвались в резиденцию... я сделал всё, что мог, чтобы дать ей фору. Я... я не смог защитить твоего тестя, старик Уиллстон просто не стал бежать. Но Изабелла на свободе. Она где-то там, — он кивнул в сторону туманных гор в глубине острова. — И она верит в тебя. Я посмотрел на него. Томми выглядел как человек, который не спал неделю. Темные круги под глазами, уставший голос — он действительно переживал этот крах вместе со мной. Адъютант, потерявший всё, кроме верности другу своего командира. — Спасибо, Томми, — прохрипел я. — Я твой должник. Без тебя я бы не вышел отсюда. Лоу лишь грустно улыбнулся и поправил мой изгвазданный мундир. — Мы друзья, Алистер. О каких долгах речь? Сейчас главное — привести тебя в порядок.