Озимандия

Слава смотрит на Мирона и понимает, что не слушает его уже какое-то время, поставив на белый шум все эти странные громкие слова, вылетающие изо рта оппонента. Уши жмёт от звуков вокруг, ноздри раздуваются, когда он вдыхает весь этот смрад окружающей их толпы. Уже надоело. Мирон ему конкретно надоел, а до третьего раунда ещё бесконечное количество его возвышенных речей. Слова, буквы превратились в счётчик, метрономом отстукивающий в голове: «Вот сейчас он закончит». Но время становится законом, законом подлости, который растягивает это самое время в вонючую резину. До таких выёбистых метафор мог додуматься только придурок напротив, а для Славы это всего лишь белый шум.

***

Слава смотрит на Мирона, который в каких-то странных потугах медленно стягивает с него джинсы. Слава жмётся к стене, чтобы отстраниться, но не получается. Его член всё же оказывается у жида во рту. Слава понимает, что Мирон не старается, что рот у него нихуя не рабочий: не для говна, которое вылетает оттуда, не для простого отсоса. Мирон кривится, жмурится, смаргивая с ресниц подступившие слёзы, имитирует бурную деятельность, а давится даже не членом, а собственной слюной. Славе надоело. Слава отталкивает Мирона и на возмущённый и непонимающий взгляд снизу что-то хмыкает и резко застёгивает ширинку. Всё ещё возбуждён? Ну и похуй, лучше у туалета передёрнуть, чем вглядываться в эту корчущуюся рожу.

***

Слава смотрит на бутылку, на цветную россыпь маленьких марочек на столе. Рука кровит, царапины россыпью красного конфетти блестят на костяшках. Слава смотрит — и его тошнит. Мерзко так, будто не наспех закинутым куском остывшей шавермы с утра, а собственным организмом, который отторгал саму мысль о том, что у него на столе ЛСД. Из колонки играет какое-то старьё, и до Славы доходят обрывки фраз: "Мы можем быть героями, хотя бы один день" Сраный шизик с его кокаиновой диетой, лицемерие и не более. Но Слава понимает, что может быть не обдолбанным хотя бы один день.

***

Слава смотрит на Мирона и не понимает, почему открыл дверь, пустил на порог и позволяет карлице пачкать его обосранный коврик грязью с улицы. Жалеет, что не закинулся – обдолбанным он бы и пальцем не пошевелил, чтобы впустить его к себе. Мирон не говорит. Мирон раздевается, проходит на кухню, достаёт какое-то дорогущее вино, или шампанское, или пиво — Славе вглядываться трудно, в глазах помутнело. Слава просто берёт одну из бутылок и принюхивается к горлышку, с прищуром смотрит на жида, будто тот туда плюнул. Отпивает — даже если и плюнул, то похуй. Всё равно потом они сосутся, грязно, с тошнотворным хлюпаньем: язык к языку, зубы к зубам. Если и не кокс втирать в дёсна, то чужую близость и дорогой алкоголь. И Слава отстраняется, когда чувствует колючий ком в горле, чувствует, как в глазах защипало. Отпихивается руками, слабо так, показушно, но понимает, что ни Мирон, ни собственное тело его не слушаются. Мирон с силой прижал его к себе, придерживая за плечи, вслушиваясь в бешеное биение чужого сердца. — Принял, что ли? — тихо спросил он, погладив Славу по волосам, пальцами почувствовав, как тот вздрогнул. — Тебе какое дело, уёбок? — шипит Слава и прижимается к Мирону сильнее. Мирон пожал плечами и откинул голову на спинку скрипучего дивана, чем воспользовался Слава, уткнувшись в его шею. — Называй это как хочешь, можешь даже придумать себе, что я волнуюсь за тебя, — снисходительно говорит Мирон. Слава бесится. Славе надоело. — Вот реально заебало, Мирон Янович. Вот здесь уже, — Слава тычет двумя пальцами себе в горло. – Хочешь что-то сказать — говори прямо, а не строй какую-то хуйню из предложений, — договаривает он и опускает руку куда-то на штаны Мирона, озлобленно, сам не знает почему. Тот чуть поёрзал, потёрся о ладонь, выжидающе замер. — Нет, нахуй иди. Слава убрал руку, встал с дивана и, не взглянув на Мирона, поплёлся на кухню за недопитой бутылкой.

***

Слава смотрит на своё расплывающееся отражение в тёмном стекле и понимает, что перед ним какое-то дешёвое пойло. Не то, что принёс Мирон, — далеко не то. Хмурится, сжимает в пальцах горлышко и тащит в гостиную, чтобы предъявить жиду, сам не зная за что. — Что за хуйню ты принёс? — спрашивает он, до того как поднять взгляд на злоебучий диван. Вот только ответом ему стала какая-то давящая, вязкая тишина. В висках загудело, он закатил глаза и наконец-то заметил, что никого в комнате нет. Слава смотрит и понимает: в комнате никого нет и не было. Ни в настоящем, ни в прошедшем. Озадаченно сверяет взглядом маленький столик, на котором валяется пустой пакетик с оставшимися клочками бумажек, поднимает руку с бутылкой, рассматривая своё вмазанное лицо, отчётливо различая в движущихся чертах свои раскрасневшиеся от подступившей температуры щёки. Расстраивается. Где-то там, в лиминальном пространстве опустевших мыслей раздался гудок. Вибрация, прерываемая чётким временным периодом, отмеренным посекундно в стерильной холодной полости черепной коробки. Объебись Мирон с траханьем его мозгов бессмысленными словами, которые он начал приписывать к нынешнему состоянию. Не глядит на экран, сразу принимает вызов и подносит телефон к уху, отчётливо слыша знакомое дыхание на другом конце провода. — А я думал, что ты уже в собственной рвоте валяешься, скорую вызывать хотел. Дверь откроешь? Молчит. Долго молчит, без ебучих мыслей. Слышит, как звякает бутылка, упавшая на пол, чувствует, как в воздухе завоняло недопитым алкоголем. Приоткрывает рот в попытке что-то сказать и через несколько секунд выдаёт только тихое: — Нахуй иди. — Тогда завтра буду, приходи в себя. — Хорошо.