сидеть, следить, завидовать

телефон в руке. темно. миша слегка щурится, напрягая заспанные глаза: в последнее время только дрыхнуть ему и хочется. ну и ещё тупо проёбывать время; сидеть и следить. следить за чужой жизнью и тихо завидовать тому, что в ней всё более чем замечательно. «кир серёгу вытащил. ты слышал?» – слышал. и от услышанного ахуел. не в плохом, конечно, смысле; курседов пускай и не ныл, но чувствовалась в нём какая-то фальшивая, убитая нотка, слегка портящая мелодию. рядом с акумой ему и правда стало лучше. блять. «ты то там как? с максом окончательно разбежались?» – кусакабе молчит. долго и напряжённо. не потому, что не хочет отвечать: недовольство из него так и прёт! хочется высказать всё накопившееся, в своей манере перевернув факты, но внезапно просыпающаяся совесть просто не позволяет. она держит его на поводке с шипами внутри и тянет, издевается, без умалчиваний поясняя: «ты не знаешь, окончательно ли. и ты не хочешь это выяснять». миша никогда не стремился нарываться и спрашивать, почему именно, пускай всё его нутро тянулось к разгадке этой лёгкой тайны. думать об этом, на самом деле, вообще не хотелось: забивать голову стоит только работой или девушкой, которую он подхватил, как болячку какую, совсем недавно, пытаясь избавиться от старой. жаль только, что хворь начала прогрессировать, и гигантских размеров язва в области груди раз за разом щипала и ныла. миша не хотел думать, но думал. касался темы самыми кончиками пальцев и убегал, прятался в экране своего телефона, где мелькали картинки чьей-то спокойной, милой жизни. завидовал. снова шёл касаться, искать ответы без лупы и знаменитой шляпы, ничего не находил и завидовал опять. «порочный круг», – скажет невинный идеалист, – «тупая зацикленность», – скажет честный человек. и миша ужасно не хочет признавать, что прав именно второй. кусакабе пытается найти чужую боль. он смотрит канал, смотрит группы, спрашивает у знакомых; звучит как полный идиот и выглядит так же, а самое уёбищное лишь то, что это заметно. хорошо хоть не заметна его радость, когда кто-то говорит то ли из жалости, то ли из невероятного желания побыть благотворительной организацией: «он тоже про тебя вчера спрашивал». как бы сильно кусакабе не пытался уйти – постоянно возвращался в точку, с которой всё начиналось. вновь те же испытания, та же попытка отказаться от полюбившегося вещества, увы, неудачная; и он лежит на своей кровати, ломается от желания написать и выплеснуть не то злость, не то любовь в адрес того, кто этих чувств вообще не заслужил. ни одного, даже самого мелкого. он перечеркнул всё чрезмерной ветренностью и контролем, безразличием и ревностью; перечеркнул ссорами и публичными высказываниями. их рекорд – полгода. полная изоляция друг от друга, разрыв отношений с общими контактами, блокировки и избегания; но не прикажешь судьбе и сердцу, подкинувшим его, как щенка, побитого и нервного, на мишин порог. тогда он без устали звонил в дверь, перебудил всех соседей, а при встрече на тихую ругань и попытку выставить за дверь лишь ответил: «сука, мне сейчас реально лучше, чем когда-либо». сейчас постель холодная. за окном льёт, никто не ломится, поэтому миша возвращается к своей привычной зависти. курсед с акумой в таиланде, какая сладкая парочка! интересно, спят ли они в одном номере, как раньше делали они с... звонок в дверь. кусакабе от неожиданности даже вздрагивает; так же быстро вскакивает, откладывая свой телефон. образ резво дубасит его палкой за несоответствие и чрезмерную эмоциональность, а совесть гладит по голове: если за дверью тот, о ком он думает, то вечер, должно быть, скрашен. «тебе нужно будет послать его», – советуют остатки адекватности, – «иначе будет как всегда.» хочется целовать себе руки от весьма наивной, но точной попытке предсказывать будущие события: за дверью стоит он. в мокрой насквозь лёгкой кофте, с растрёпанными волосами и этим придурковатым взглядом... – макс, блять... конечно, ничем другим это закончиться не могло. чужое тело – слегка мокрое, холодное и горячее одновременно, маленькое, но до ужаса сильное, вжимает его в стену. тупо сглотнуть и отвернуться – привычный жест, привычный корм, похвала для сабирова, который только этим и питается. – скучал? – спрашивает он по-издевательски, так, словно всё-всё уже знает. – а ты нет? максим тихо смеётся. хрипло так, даже слегка противно: видно, прокурил уже своё горло насквозь этой дешманью из простого желания саморазрушаться. – что ты ощущаешь? прямо сейчас. неожиданный вопрос слегка сбивает с ног. думать до дикости сложно, но ответить словно необходимо. – нихуя... нормального. – сузуя прикусывает нежную кожу у кадыка и миша тихо вздыхает. уже и руки начал распускать! – отстань. – бля... – максим тихо смеётся. – а я бы отсосал тебе хуй. ожидаемо и не ново. нужно разрывать, прятаться и завидовать; нужно стабильно страдать, спрашивать, но никогда не позволять всему этому вновь воскресать. максим всё ещё его держит, и мише представляется просто ахуительная возможность испытать на своём теле все возможности чужих рук. сильные и грубые касания, надавливания, по-девчачьи, у самого паха; словно попытки проверить его лимиты, узнать, не изменились ли они за каких-то два месяца. мише остаётся лишь терпеливо молчать, сдерживая поощрительные вздохи, и надеяться, что закончится всё в ничью и одновременно всеобщую пользу: они разойдутся вновь, и на этот раз окончательно. не будет больше ругани, мозгоебли... – хуесос, ты куда полез? – кусакабе слегка вздрагивает, хватая чужую руку и запрещая ей двигаться ниже: больше он не выдержит. сдастся. развалятся и его новые отношения, потому что джузо молчать при своих и чужих кентах не сможет, и его достоинство. – давай трахнемся. я пиздец устал дрочить. максим явно не понимает, что говорит, но уж точно понимает, что делает; миша откровенно плывёт от чужих касаний, задыхается лишь потому, что к нему ебануто прижались и дышат куда-то в шею, отбирая драгоценное пространство между телами постоянно расширяющейся грудной клеткой. слишком пошло, но совсем не грязно. – ты пьяный? – не могу спать один. приходится хуярить. разбалованный. что раньше, что сейчас, скачет по постелям в поисках того, кто пригреет в своих объятиях и не постесняется того, что они оба – парни. миша как-то сказал, что это «по-пидорски», на что словил крайне осуждающий взгляд. очередное прикосновение. миша пропускает тихий вздох, не успевает увернуться от поцелуя в шею и не понимает, как максим так быстро оказался внизу: кажется, эти несколько минут уже свели его с ума. – ты просто бухой. – кусакабе держится руками за стену, пока джузо возится с его штанами. – макс... иди нахуй. пожалеешь потом ведь. – ну... – сузуя двигается чуть ближе, без капли отвращения проводя языком по... – тогда просто убью себя. договорились? миша завидует тому, как всё хорошо у других. миша тычет пальцами по экрану, благородно бросая свою новую симпатию. возможно, с ней что-то бы и вышло; возможно, не будь максима в этой квартире сейчас и будь кусакабе более уверенным в себе и в своих желаниях, у них бы всё получилось. от этого, наверное, будет ебано. потом, не сейчас: сейчас все мысли, редкие и короткие, заняты лишь собственным идиотизмом и лежащим рядом максимом сабировым, прокуривающим насквозь его квартиру.