Колыбельная для Прототипа

Кабинет Харли Сойера всегда пах одинаково — перемолотым кофе, старыми бумагами и едва уловимым металлическим привкусом стерильности, которая въелась в стены за годы работы с «особыми проектами». Этот запах давно перестал его раздражать, как перестает тяжесть очков на переносице. Он стал таким же привычным, как скрип кресла или тусклый желтый свет настольной лампы. Сейчас, впрочем, ничего в этом кабинете не располагало к комфорту. Сойер сидел, склонившись над очередной стопкой отчетов, и чувствовал, как где-то в затылке начинала пульсировать тупая, настойчивая боль. Эксперимент 1166 — Ярнаби — вел себя образцово, даже слишком. Послушный, впечатлительный, с той мягкой, почти собачьей преданностью, которая делала его одновременно идеальным объектом для наблюдений и скучным.              «Зависимость сформирована на достаточном уровне». — писал Харли, вырисовывая очередную закорючку в графе «Психологическое состояние». — «Объект ищет контакта, демонстрирует признаки привязанности. При отсутствии стимуляции — беспокойство». Он усмехнулся уголком губ, вспоминая, как Ярнаби в последний раз ткнулся своей огромной мордой в стекло, когда Сойер проходил мимо его камеры. Большие глаза провожали его до самого конца коридора. Хорошо. Это работало. Это всегда работало. Горячий кофе обжег язык, и Харли поморщился, отставляя чашку. Он снял очки, потер переносицу, чувствуя, как усталость скапливается где-то под веками, и потянулся за новой папкой, когда в дверь постучали. Стук был робким и неуверенным. Тем, который Харли научился распознавать еще в первый месяц работы на фабрике — так стучались только новенькие, те, кто еще не привык к его манере общения, но уже наслушался достаточно, чтобы бояться. — Войдите. — бросил Сойер, не поднимая головы. Дверь со скрипом приоткрылась, и в образовавшуюся щель просунулась голова молодого ученого. Харли даже не сразу вспомнил его имя. Кажется, Стивен? Или Саймон? Какая разница. Они все были на одно лицо в первые месяцы — одинаково напуганные, одинаково старательные, одинаково ненужные. — Доктор Сойер? — голос парнишки слегка дрожал. — Простите за беспокойство, я знаю, вы заняты, но… — Ты отвлекаешь меня от работы. — голос Харли прозвучал резче, чем он ожидал, но не стал смягчать интонацию. — Что за идиотская привычка врываться в кабинет в рабочее время? Если это не экстренная ситуация, я рекомендую тебе развернуться и выйти так же тихо, как ты вошел. Молодой ученый побледнел, но с места не сдвинулся. Его пальцы сильнее сжали край двери, и Харли заметил, как побелели костяшки. — Простите, доктор Сойер, я… Дело в том, что это касается эксперимента 1006. Ручка замерла в пальцах доктора. Он медленно поднял голову, уставившись на парня поверх очков. 1006. Прототип. За эти годы Харли успел привыкнуть, что новости о Прототипе редко бывают хорошими. Точнее, они вообще никогда не были хорошими. Если кто-то из этого сброда, которого компания называла «персоналом», приходил к нему с докладом о 1006, это всегда означало одно: что-то пошло не так. Сойер откинулся на спинку кресла, чувствуя, как раздражение медленно превращается в знакомое, почти болезненное напряжение. Он потер переносицу, снимая очки, а затем надел их обратно. — Так… — протянул он, подцепляя пальцами край чашки с остывшим кофе. — Что на этот раз? Давай угадаю. Он поставил чашку на стол с глухим стуком. — Вариант первый. Прототип снова проломил стену камеры и сейчас плетет себе гнездо из вентиляционных труб, пока служба безопасности делает вид, что это не их проблема. Молодой ученый нервно сглотнул, но не успел открыть рта. — Вариант второй. — продолжил Сойер, загибая палец. — Он наконец-то заговорил, но на языке, который никто не может понять, и теперь у нас в лаборатории акустический ад. Харли позволил себе кривую усмешку, заметив, как парень побледнел еще сильнее. Его собственный голос звучал почти скучающе, но внутри все сжималось от предчувствия. Прототип никогда не был предсказуем. Каждый раз, когда Сойер думал, что понял его — что вычислил логику, нашел систему — 1006 выдавал что-то новое. Что-то, что раз за разом доказывало: ты ни черта не понимаешь, Сойер. Ты просто стоишь по ту сторону стекла и делаешь вид, что контролируешь ситуацию. — И вариант третий. — он поднял третий палец, чувствуя, как в голосе проскальзывают ядовитые нотки. — Самое вероятное. Этот шут решил устроить представление. Может, он разобрал свою койку на запчасти и собрал из нее подобие сцены? Или просто сидит в углу и пялится на камеры своей желтой лампочкой, чтобы вы все бегали как курицы? Сойер замолчал, ожидая, что молодой ученый сейчас подхватит, подтвердит одно из предположений, и можно будет наконец вернуться к делам. Но парень молчал. Он стоял в дверях, переминаясь с ноги на ногу, и выглядел так, будто не знал, куда деть руки. — Нет, доктор Сойер. — наконец выдавил он. — Все… Не так. — Тогда что? — голос Харли стал тише, и это всегда было страшнее, чем крик. — Я жду. — Он… Он поет. Тишина. Харли замер. Он слышал слова, но они отказывались складываться в осмысленную картину. Поет? Прототип? Эксперимент 1006, который за все время наблюдений не проронил ни слова, который смотрел сквозь стекло и молчал с таким упорством, что это начинало бесить даже самых терпеливых, — поет? Сойер усмехнулся. Это было непроизвольно. Короткий, резкий смешок, который вырвался из горла прежде, чем Харли успел его подавить. — Поет. — повторил он. — Значит, он поет. Он поднялся из-за стола, и молодой ученый инстинктивно отступил на шаг. Сойер не обратил на это внимания. Он подошел к окну, выходящему в коридор, и сложил руки за спиной, глядя на свое отражение в темном стекле. — И что же он поет? — спросил Харли, не оборачиваясь. — «С днем рождения»? Арию из оперы? Или, может быть, у него открылось второе дыхание, и он решил посвятить нам музыкальный вечер? В голосе звучала насмешка, но на самом деле Сойер слушал. Внимательно. Ловил каждое слово. — Мы… Мы не разобрали, доктор Сойер. — голос парня звучал приглушенно. — Это похоже на какую-то старую колыбельную. Мы проверили записи, ни в одной базе данных нет совпадений. Колыбельную. Харли на мгновение закрыл глаза. Перед внутренним взором мелькнуло чужое, давно забытое лицо человека, который когда-то руководил этим зданием. Эллиот Людвиг. Приемный отец того, кого теперь называли «Прототип». Он развернулся и посмотрел на молодого ученого. Парень стоял, вжавшись в дверной косяк, и выглядел так, будто жалел, что вообще пришел сюда. — Стивен. — Сойер намеренно назвал его именем, которого не помнил, но видел, как парень вздрогнул от неожиданности. — Ты хочешь сказать, что оторвал меня от работы, ввалился в кабинет без стука — нет, ты постучал, но сути это не меняет — только для того, чтобы сообщить, что эксперимент 1006… Поет? — Я… Я просто подумал… — Ты подумал? — брови Харли поползли вверх. — Ты подумал? Это новость. В твоем возрасте и вдруг мыслительный процесс. Поздравляю. Он сделал шаг вперед, и Стивен — или как там его — попятился, почти вывалившись в коридор. — Слушай меня внимательно. — доктор остановился на пороге, одной рукой придерживая дверь. — Пока Прототип не разнес свою камеру в щепки, пока он никого не убил и не устроил побег, меня это не интересует. Пусть поет. Пусть танцует. Пусть хоть жонглирует собственными конечностями. Мне все равно. Он сделал небольшую паузу. — Твоя работа, — продолжил доктор, понижая голос до ледяного шепота. — Наблюдать и фиксировать. Если это перестанет быть просто музыкой и станет угрозой, тогда и приходи. А сейчас… Харли шагнул назад в кабинет. — Убирайся. Молодой ученый не заставил повторять. Дверь захлопнулась с такой поспешностью, что жалобно звякнуло стекло в верхней панели. Сойер еще несколько секунд стоял, глядя на закрытую дверь, а затем медленно вернулся к столу. Он опустился в кресло, потянулся к отчетам по Ярнаби, но рука замерла на полпути. Колыбельная. Он снял очки, положил их на стол и откинулся на спинку кресла, глядя в потолок. За все время работы с Прототипом Харли привык, что тот молчит. Ученый постоянно задавал вопросы, а 1006 смотрел на него своим единственным желтым глазом и не отвечал. Сеанс за сеансом, неделя за неделей. И Сойер убедил себя, что ему этого достаточно. Что данные, которые он получает, наблюдая за поведением эксперимента, ценнее любых слов. А теперь этот металлический монстр с фарфоровым лицом шута, этот живой труп ребенка, пел. И Харли понятия не имел, что это значит. Он резко выпрямился, взял очки, надел их, схватил ручку и раскрыл блокнот на чистой странице. В самом верху вывел: «Эксперимент 1006 — поведенческая аномалия». Ручка замерла. Он не знал, что писать. Впервые за долгое время он не знал, как классифицировать, как описать, как загнать в привычные рамки отчета то, что только что услышал. Сойер отложил ручку, взял остывшую чашку с кофе, сделал глоток, поморщился и поставил обратно. — «Поет». — подумал он. — «Черт бы тебя побрал, Прототип». Где-то внизу, в лабораторном секторе, ждал своей порции внимания Ярнаби. Где-то в камере с усиленной защитой эксперимент 1006 медленно раскачивался в такт мелодии, которую никто, кроме него, не знал. А Харли сидел в своем кабинете, сжимая в руке пустую чашку, и впервые за долгое время не мог заставить себя вернуться к работе.

***

Сойер просидел в кресле еще пятнадцать минут. Он не работал. Рука так и не прикоснулась к отчетам по Ярнаби, а чашка с остывшим кофе отправилась на край стола. Вместо этого Харли смотрел в одну точку на противоположной стене, где висела старая схема вентиляционных шахт, и думал. Поет. Идиотизм. Полнейший идиотизм. Он резко выдохнул, снимая очки и бросая их на стол. Ученый потер переносицу, чувствуя, как напряжение в висках начинает пульсировать в такт сердцебиению. — «Ты хочешь привлечь внимание». — мысленно обратился он к Прототипу. — «Ну что ж, поздравляю. Ты его получил. На целых пятнадцать минут моего потраченного впустую времени». Сойер налил новую чашку кофе из термоса, стоящего на тумбочке у окна. Рука не дрожала — он давно научился контролировать даже такие мелочи, — но внутри все еще гудело неприятное чувство, которое появлялось всякий раз, когда Прототип делал что-то не так. Не так, как ожидалось. Ученый вернулся к столу, сел и взял ручку.              «Просто работай». Перед ним так и лежали отчеты по Ярнаби. Послушный, преданный, зависимый Ярнаби, который никогда не устраивал сюрпризов, тыкался носом в стекло и смотрел на Сойера с той собачьей преданностью, которая одновременно льстила и раздражала. Харли сделал глоток горячего, горького кофе. Горячий. Он взял первый лист и пробежался глазами по строчкам.              «Объект демонстрирует снижение поведенческих реакций при отсутствии стимуляции. Отмечено учащение вокализации в утренние часы, предположительно связанное с ожиданием появления наблюдателя». Сойер поморщился. Ярнаби ждал его каждое утро как пес, который не понимает, что хозяин приходит только потому, что ему нужны данные, а не потому, что он испытывает хоть какие-то теплые чувства к этому вязаному созданию с дурацкими клыками. Впрочем, это было удобно. Удобно иметь объект, который не пытается тебя убить при каждом удобном случае. Удобно, когда не приходится каждый раз гадать, заговорит ли он сегодня или снова будет смотреть в пустоту своим желтым глазом? Харли отложил отчеты по Ярнаби и потянулся к папке с надписью «Эксперимент 1006 — поведенческий анализ». Рука замерла на полпути.              «Не надо». Он отдернул руку и сделал еще один глоток кофе. — Он просто хочет, чтобы я пришел. — вслух произнес Сойер. — Чтобы я бросил все и побежал смотреть, что там еще выкинуло его величество Прототип. Харли откинулся на спинку кресла, глядя в потолок. В коридоре за дверью было тихо. Все разошлись. Или сделали вид, что разошлись, чтобы не попадаться ему на глаза после того, как он выставил за дверь перепуганного парнишку. Сойер знал, как о нем говорят за спиной. «Садист». «Маньяк». «Ненормальный». Ему было все равно. Результаты говорили сами за себя, а мнение стада никогда его не интересовало. Но сейчас, в тишине собственного кабинета, Харли вдруг поймал себя на мысли, что этот парень — Стивен, Саймон, черт с ним — возможно, ждал другой реакции. Может, он думал, что доктор вскочит, схватит блокнот и побежит вниз, в лабораторный сектор, чтобы своими глазами увидеть это чудо. Сойер усмехнулся. — Ну уж нет. — сказал он сам себе. — Я не буду играть в твои игры. Ученый взял ручку и решительно открыл отчеты по Ярнаби, делая вид, что полностью погружен в работу. Буквы прыгали перед глазами, строчки сливались, но Сойер упрямо водил ручкой по бумаге, заполняя графы ничего не значащими заметками.              «Объект сохраняет стабильное психоэмоциональное состояние». Где-то этажом ниже, за толстыми стенами камеры с усиленной защитой, Прототип, возможно, все еще пел. Или уже замолчал, поняв, что его представление не оценили. Или, что было бы куда хуже, продолжал петь, и этот звук разносился по пустым коридорам. Сойер сжал ручку так, что побелели костяшки.             «Это не моя проблема. Пока он не представляет угрозы — это не моя проблема». Он перевернул страницу. Потом еще одну. Затем понял, что не помнит ни слова из того, что только что написал. Харли отбросил ручку, чувствуя, как где-то глубоко внутри закипает глухое, беспомощное бешенство. Бешенство на самого себя за то, что какой-то механический шут, запертый в камере, умудряется выводить его из равновесия, даже не делая ничего особенного. Просто поет. Просто сидит и поет как… Как… Он не хотел додумывать, потому что знал, кого напоминает эта мелодия. Потому что помнил старые записи в архивах, которые никто, кроме него, не удосужился поднять. Потому что когда-то в этом здании работал человек, который напевал что-то похожее, проходя по коридорам. Эллиот Людвиг. Приемный отец Оливера. Человек, который привел в этот мир то, что теперь называлось «Прототип». И, возможно, тот, кто первым усыпил мальчика колыбельной, которую теперь напевал робот. Сойер резко поднялся, едва не опрокинув кресло. — Нет. — сказал он, расхаживая по кабинету. — Я не пойду. Ты хочешь, чтобы я пришел и я приду? Думаешь, если начнешь петь, я брошу все и побегу смотреть, что там у тебя? Он остановился у окна, глядя на свое отражение в темном стекле. Бледное, уставшее лицо с глубокими тенями под глазами. Очки съехали на кончик носа. Выглядел он так, будто не спал несколько суток, хотя спал. Просто сны не приносили отдыха. — Я не буду потакать твоим капризам, 1006. — тихо, почти ласково произнес Сойер. — Пой, сколько хочешь. Устрой концерт. Разбуди всю фабрику. Мне все равно. Он вернулся к столу, взял чашку, сделал глоток. Кофе остыл окончательно, и Харли поморщился, но допил до конца. Чашка опустела. Доктор поставил ее на стол и взял ручку.              «Объект демонстрирует стабильную привязанность». — написал он в отчете по Ярнаби. Ручка скрипела по бумаге, оставляя ровные, аккуратные строчки. Сойер писал быстро и уверенно, пытаясь наверстать упущенные минуты. Писал о поведенческих паттернах, о степени зависимости, о перспективах дальнейших экспериментов. И ни слова о том, что где-то там, внизу, эксперимент 1006 поет старую колыбельную.              «Объект послушен, предсказуем, не создает проблем». Сойер перевернул последнюю страницу, поставил подпись, отложил папку. Взял следующую — технические характеристики нового образца пряжи для восстановления кожного покрова Ярнаби. Цифры, проценты, составы. Все четко, все понятно, все под контролем. Где-то внизу мелодия стихла. Сойер сидел, уткнувшись в цифры, и пересчитывал проценты, которые и так были очевидны с первого взгляда. Тишина в кабинете стала другой, настороженной, которая возникает, когда что-то заканчивается и не понятно — хорошо это или плохо. Харли поднял голову, прислушиваясь. Ничего. Ни звука. Он посмотрел на часы. Стрелки показывали половину четвертого. Смена заканчивалась. Или уже закончилась. Доктор откинулся в кресле, чувствуя, как напряжение начинает понемногу отпускать. — Вот видишь. — сказал он, обращаясь к пустоте. — Ничего не случилось. Пел и перестал. Просто хотел внимания, которого не получил. Он даже позволил себе уголком губ криво улыбнуться. Улыбка вышла вымученной. Сойер потянулся к термосу, чтобы налить еще кофе, но термос оказался пуст. Он поставил его обратно, посмотрел на часы, потом на недописанные отчеты по Ярнаби, затем на папку с надписью «Эксперимент 1006», которую так и не открыл. — «Завтра». — решил он. — «Завтра разберусь. А сейчас домой». Он начал собирать бумаги, складывая их в аккуратные стопки. Папка с Прототипом легла в самый низ, под отчеты по другим экспериментам. Сойер встал и потянулся, чувствуя, как хрустят позвонки после долгого сидения. Оглядел кабинет — все на своих местах. Ничего не забыл. Он взял пальто с вешалки у двери, накинул на плечи, выключил лампу. Доктор вышел в коридор, закрыл дверь. Свет в коридоре горел тускло, экономя электроэнергию, которой на фабрике всегда не хватало. Харли прошел к лифту, нажал кнопку вызова. Лифт не ехал. Он всегда медленно работал. Сойер ждал, глядя на закрытые двери, и думал о том, что завтра обязательно нужно будет заглянуть в камеру 1006. Но не сегодня. Сегодня он выиграл эту маленькую битву. Показал, что его не так просто вывести из себя. — «Завтра я приду к тебе, 1006». — мысленно пообещал он. — «И мы поговорим. Или не поговорим. Как обычно». Лифт наконец приехал. Двери открылись, явив пустую, вытертую до блеска кабину. Сойер вошел, нажал кнопку первого этажа. Когда двери закрылись, он позволил себе закрыть глаза. Мелодия, которую он не слышал, звучала в голове. И Харли, который поклялся себе, что не будет об этом думать, вдруг понял, что тихо, едва слышно напевает ее. Даже не напевает, а просто мычит, повторяя ритм, который уловил где-то на периферии сознания. Он резко замолчал, открыл глаза и уставился на собственную бледную физиономию в зеркальной стене лифта. — Ты спятил, Сойер. — сказал он своему отражению. — Совсем спятил. Лифт остановился. Двери открылись, выпуская его в пустой холл. Харли вышел, прошел через проходную, кивнул охраннику, который смотрел на него с привычной смесью страха и уважения. На улице было холодно. Доктор поднял воротник, вдохнул сырой воздух и почувствовал, как напряжение начинает отпускать. Он шел к машине, и в голове у него было пусто. Впервые за сегодня пусто.

***

Дорога до дома заняла двадцать минут. Двадцать минут тишины, разрываемой только мерным шумом двигателя. Сойер вел машину на автомате, не глядя на спидометр и не вслушиваясь в работу мотора. Просто ехал по знакомому маршруту, который проделывал сотни раз. Город спал. Огни редких фонарей выхватывали из темноты мокрый асфальт, пустые витрины магазинов, чьи-то припаркованные у обочины машины. Жизнь где-то там, за стенами домов, шла своим чередом — ужины, разговоры, телевизоры, тихие вечера в кругу семей. Сойер никогда не завидовал этому. Не понимал, зачем тратить время на то, что не приносит результатов. Дом встретил его привычной тишиной. Двухэтажный особняк в тихом районе, купленный на деньги, которых у большинства ученых не было и в помине. Харли никогда не кичился своим достатком. Он просто считал его естественной платой за работу, которую никто другой не мог выполнить. Кабинет наверху, спальня этажом ниже, кухня, гостиная, ни одной лишней комнаты, ни одного лишнего человека. Он повесил пальто в прихожей, прошел на кухню, включил свет. В холодильнике нашелся ужин, оставленный уборщицей. Миссис Харрис все еще надеялась, что он когда-нибудь начнет есть нормально. Сойер машинально поставил тарелку в микроволновку, достал из шкафа бутылку виски, плеснул в стакан. Микроволновка пискнула. Доктор вытащил тарелку, поставил на стол, сел. Есть не хотелось. Он сделал глоток виски, чувствуя, как тепло растекается по горлу, согревая изнутри. Съел несколько кусочков, запил, отодвинул тарелку. Встал, прошелся по кухне, зачем-то проверил, плотно ли закрыты окна, хотя знал, что миссис Харрис никогда не оставляет их открытыми. В голове было пусто. И это было хорошо. Харли поднялся наверх, прошел в ванную, пустил воду. Пока ванна наполнялась, он стоял перед зеркалом, глядя на свое отражение. Бледное лицо, тени под глазами, очки, которые делали взгляд чуть более мягким, чем он был на самом деле. Доктор снял их, положил на край раковины. Сразу стало лучше. Или хуже. Он никогда не мог решить. Вода была горячей. Сойер погрузился в нее с тихим выдохом, откинул голову на край и закрыл глаза. Пар поднимался к потолку, запотевали зеркала, мир за пределами этой маленькой комнаты переставал существовать. Он лежал так долго, пока вода не начала остывать, а тело не расслабилось настолько, что пропало даже то привычное напряжение в плечах, которое не отпускало его годами. Сойер вылез, закутался в халат, прошел в спальню. Здесь было темно. Он не любил включать свет в спальне. Хватало уличных фонарей, чей тусклый свет просачивался сквозь неплотно задернутые шторы, выхватывая из темноты очертания мебели, высокую спинку кровати, край прикроватной тумбочки. Харли опустился на край кровати и провел рукой по лицу, чувствуя, как приятная тяжесть разливается по телу после горячей ванны. Все хорошо. Все спокойно. Прототип поет — пусть поет. Ярнаби ждет — пусть ждет. Завтра будет новый день, и он снова будет делать то, что умеет лучше всего. Доктор перевел взгляд на прикроватную тумбочку. И замер. Там, на полированной деревянной поверхности, стояла фотография. Он не помнил, чтобы ставил ее сюда. Наверное, миссис Харрис, вытирая пыль, сдвинула рамку с полки на тумбочку. Мелочь. Ерунда. Он просто уберет ее обратно. Сойер протянул руку, чтобы взять рамку. Рука замерла на полпути. Фотографии было не меньше десяти лет. Сойер знал ее до мельчайших деталей, хотя старался не смотреть на нее последние несколько лет. Групповой снимок в кабинете директора — парадный, постановочный, с улыбками, которые тогда казались искренними. Эллиот Людвиг в центре, в своем неизменном пиджаке, с доброй, чуть рассеянной улыбкой человека, который видит в каждом собеседнике что-то хорошее. Рядом с ним мальчик. Оливер. Сойер смотрел на него и чувствовал, как где-то глубоко в груди начинает разрастаться холодная, тяжелая пустота. Мальчику тогда было лет десять — светлые волосы, серьезные глаза, аккуратный костюмчик, который делал его похожим на маленького взрослого. Он стоял близко к Эллиоту, почти прижимаясь к нему плечом. Харли взял рамку. Пальцы сжались на деревянной оправе сильнее, чем нужно. Он смотрел на лицо Эллиота и чувствовал, как знакомое, давно забытое чувство поднимается из глубины, застилая глаза красной пеленой.              — «Ты очень талантлив, Харли. Несомненно. Но программа «Молодые гении» — это не только про талант. Это про умение работать в команде. Про умение… Как бы это сказать… Быть скромным». Скромным. Сойер коротко усмехнулся. Скромным. Эллиот Людвиг, великий директор Playtime Co., с его вечными лекциями о важности коллективного духа, о том, что наука — это не соревнование, о том, что истинное открытие требует смирения. Харли помнил этот разговор поминутно. Свой первый — и последний — визит в кабинет директора, куда его пригласили, чтобы сообщить, что его исключают из программы, ради которой он пахал ночами, не спал, не ел, не жил.              — «Ты слишком самоуверен, Харли. Это может навредить». Он тогда сказал что-то резкое. Не помнил, что именно, но наверняка это было то, что окончательно убедило Эллиота в правильности решения. А потом были годы. Годы, когда Сойер доказывал — себе, миру, этому уже мертвому старику, — что он чего-то стоит. Что его исключили зря. Что он не просто талантлив — он лучше всех этих скромных, послушных, командных игроков. Харли стал руководителем отдела специальных проектов. Он создал инициативу «Большие тела». Он нашел способ сокращать расходы, получать результаты, двигать науку вперед такими темпами, о которых Эллиот и мечтать не мог. А этот мальчик… Сойер перевел взгляд на Оливера. — А ты, — тихо, почти шепотом произнес он. — Ты просто был его приемным сыночком, которого он… Харли не закончил. Потому что знал, чем это закончилось. Эксперимент 1006. Прототип. Та штука, которая сейчас сидит в камере и поет колыбельные.              — «Ты слишком самоуверен, Харли».             А что, Эллиот? Что ты скажешь теперь? Твой Оливер поет твои песни, творит то, что ты даже представить не мог, и каждый день, каждую минуту напоминает мне, что ты был неправ. Что ты всегда был неправ. Сойер чувствовал, как пальцы сжимают рамку так, что дерево начинает жалобно поскрипывать. Еще чуть-чуть и он разобьет ее об угол тумбочки. Разобьет эти улыбающиеся лица, эти глаза, которые смотрели на него сверху вниз, когда он был всего лишь подающим надежды мальчишкой с непомерным эго. Харли резко перевернул рамку. Стекло глухо стукнуло о деревянную поверхность, и лица исчезли, оставив только темную, пустую заднюю стенку. Сойер смотрел на нее, тяжело дыша. Тишина. В комнате было тихо. Только где-то далеко за окном проехала машина. Доктор сидел на краю кровати, глядя на перевернутую рамку, и чувствовал, как ярость медленно уходит, оставляя после себя пустоту. Ту самую, которую он так старательно заполнял работой, результатами, новыми экспериментами и новыми открытиями.              — «Ты не стал скромнее, Харли».              Нет, Эллиот. Не стал. И никогда не стану.              — «Но ты стал умнее». Сойер поднял руку и провел по лицу, чувствуя, как под пальцами дрожит кожа. Он все еще был умнее. Умнее этого мальчика в теле монстра. Умнее старика, который так и не понял, что настоящая наука не терпит смирения. Умнее всех этих ученых, которые боялись Прототипа, хотели его уничтожить, не понимая, какую ценность держат в руках. Он, Харли Сойер, никогда не ошибался в ценности вещей. Он знал, чего стоит Прототип. Знал, что секрет, который в нем скрыт, изменит все. И он доберется до него. До того самого секрета, который Эллиот так старательно прятал, превращая мальчика в эксперимент. Сойер перевел взгляд на перевернутую рамку. — Ты думал, что защитил его. — тихо произнес он. — Ты думал, что если выкинешь меня из программы, если поставишь на место, если будешь учить скромности, ты сможешь уберечь своего Оливера от таких, как я. Он криво усмехнулся. — Но в итоге именно я прихожу к нему каждый день. Именно я смотрю на него через стекло. Именно я буду тем, кто разгадает его секрет. Не ты. Никогда не ты. Он лег на кровать, повернулся на бок, спиной к тумбочке, где стояла перевернутая фотография. Закрыл глаза. В голове снова зазвучала та самая мелодия. Харли не мог понять, где он ее слышал. Может быть, на старой записи, может быть, в коридорах фабрики, когда Эллиот проходил мимо, напевая что-то под нос, пока не знал, что его слышат. А может быть, он слышал ее сейчас. Прямо сейчас. Сквозь стены, сквозь километры бетона, сквозь сонный город и тишину собственного дома. Где-то там, в камере с усиленной защитой, Прототип сидел в темноте и раскачивался, глядя в потолок. Харли не спал. Он лежал с закрытыми глазами и слушал тишину, которая уже не казалась ему такой спокойной. — «Я доберусь до тебя, 1006». — подумал он перед тем, как наконец-то провалиться в тяжелый, тревожный сон. — «Я узнаю все. И никто не сможет мне помешать». Сойер спал, и ему снился коридор. Длинный, белый коридор, в конце которого кто-то пел. А он шел туда, и с каждым шагом мелодия становилась все громче, но коридор не кончался, голос не приближался. А он шел, шел и шел… В половину четвертого утра Харли проснулся. Сердце колотилось где-то в горле, ладони были мокрыми, а в ушах все еще звенела тишина, которой не должно было быть, потому что во сне он отчетливо слышал музыку. Доктор сел на кровати, провел рукой по лицу, смахнул пот со лба. Посмотрел на тумбочку. Фотография все так же стояла, отвернутая к стене. Сойер не стал ее переворачивать. Он просто лег обратно, закрыл глаза и долго лежал в темноте, слушая, как бьется собственное сердце, и пытаясь убедить себя, что ему не жаль, что он ничего не чувствует, что все это просто работа. Внизу, в гостиной, часы пробили четыре. Харли так и не уснул до утра.

***

Будильник зазвенел в шесть утра. Сойер встретил этот звук, стоя посреди спальни уже одетый и причесанный, но с таким выражением лица, будто он вообще не ложился. Впрочем, спал он сегодня от силы часа три, да и те были наполнены тяжелыми снами, от которых не осталось ничего, кроме смутного чувства тревоги. Он заглушил будильник, не глядя на кнопки, и вышел из спальни. В ванной его встретил собственный взгляд из зеркала. Напряженный, с припухшими веками и едва заметной складкой между бровями, которую Сойер ненавидел больше всего на свете. Она выдавала его с головой. Выдавала, что он не спал, что думал, что позволил какой-то колыбельной, какому-то металлическому шуту, какому-то мертвому старику забраться к нему в голову. Доктор умылся ледяной водой, постоял так минуту, опершись руками о раковину, глядя, как капли стекают с подбородка. Затем вытерся и надел очки. Он приготовил завтрак, который съел, не чувствуя вкуса. Выпил крепкий кофе, проверил, что в портфеле все нужные документы. Вышел из дома в шесть сорок пять, когда город только начинал просыпаться, а утренний туман еще не рассеялся. Дорога на фабрику заняла пятнадцать минут. Харли припарковался на своем месте, прошел через проходную, кивнул охраннику и поднялся в лифте на свой этаж. Кабинет встретил его привычным запахом бумаги и кофе. Все было на своих местах. Сойер повесил пальто, сел в кресло, включил настольную лампу. Серый утренний свет за окном все равно был слишком тусклым для работы. Он открыл ежедневник и пробежался глазами по плану. Сначала отчеты по Ярнаби, которые нужно было сдать до обеда. Потом, после обеда, встреча с Пьером, а затем… Харли захлопнул ежедневник. Затем он навестит Ярнаби. Эта мысль была единственной, которая за последние несколько часов вызвала у него подобие спокойствия. Ярнаби предсказуемый, послушный, зависимый. Он смотрит на ученого с той преданностью, которую Сойер сам же в нем и воспитал. 1166 не поет колыбельных. Он просто ждет. Харли проработал около часа. Отчеты по Ярнаби были почти готовы, когда он отложил ручку и посмотрел на часы. Половина восьмого. Самое время. Он встал, поправил воротник, вышел в коридор. Путь до сектора, где содержался Ярнаби, занимал минут десять — через несколько коридоров, мимо лабораторий, комнат наблюдения и тяжелых металлических дверей, за которыми жили другие эксперименты. Доктор шел быстро, не глядя по сторонам, но краем сознания отмечал, что фабрика оживает. Кто-то уже сидел за мониторами, кто-то переходил из корпуса в корпус с папками в руках, кто-то пил кофе у автомата в конце коридора. Никто не заговаривал с ним первым. Так было всегда, и Сойера это устраивало. Он свернул в нужный коридор, прошел мимо пары камер, и остановился перед большим смотровым окном, за которым находился Ярнаби. Камера была просторной. Харли настоял на этом, когда проектировал условия содержания. Ярнаби был крупным существом, ему нужно было пространство. Пряжа переливалась в утреннем свете. Сам же 1166 сидел в углу, положив голову на передние лапы, и, казалось, дремал. Но стоило Харли появиться у стекла, как огромные глаза эксперимента распахнулись. Ярнаби поднял голову, фокусируя взгляд на фигуре за стеклом. А затем он медленно встал медленно и пошел к стеклу. Сойер смотрел на него, сложив руки за спиной. Он видел, как движутся под пряжей мышцы, как кончики лап слегка касаются пола, как поднимается и опускается грудь в такт дыханию. Все это было результатом его работы, его расчетов и его решений. Ярнаби остановился в метре от стекла, сел на задние лапы и уставился на Сойера. Ученый сделал шаг вперед, приблизившись к стеклу вплотную. — Доброе утро, 1166. — сказал он. Ярнаби моргнул. Один раз. Медленно. А затем издал тихий, урчащий звук — что-то среднее между мурлыканьем большого кота и скрипом старого дерева. Сойер знал этот звук. Он означал удовлетворение. — Смотрю, ты скучал. — Харли позволил себе легкую, едва заметную усмешку. — Или делаешь вид. Впрочем, не важно. Твое состояние стабильно, показатели в норме. Можешь считать, что твоя послушность вознаграждена. Я здесь. Он достал из кармана небольшое устройство — пульт управления кормушкой. Ярнаби знал этот жест. Он подался вперед, все еще сидя на задних лапах, но всем телом демонстрируя нетерпение. Харли нажал кнопку. Из автоматической кормушки в углу вольера посыпались гранулы — специальный состав, разработанный для поддержания структуры пряжи и обеспечения необходимыми питательными веществами. Ярнаби, однако, не бросился к еде. Он перевел взгляд на кормушку, потом снова на Сойера, и не двинулся с места. — Иди ешь. — сказал доктор. — Я никуда не уйду. Ярнаби смотрел на него еще несколько секунд. Затем, убедившись, что Харли действительно никуда не уходит, медленно поднялся и направился к кормушке. Доктор наблюдал за ним. Все шло по плану. Ярнаби был спокоен, предсказуем и не создавал проблем. Сойер позволил себе выдохнуть ровно настолько, чтобы сбросить остатки напряжения, которые тащил за собой со вчерашнего вечера. Здесь, у стекла камеры 1166, все было правильно. Все было под контролем. Колыбельные остались там, в кабинете, в перевернутой фотографии, в тяжелом сне, который уже начал забываться. Он стоял, глядя на Ярнаби, и чувствовал, как возвращается привычное, знакомое спокойствие. — Хороший мальчик. — тихо сказал Сойер, когда эксперимент, закончив с едой, снова повернулся к нему и улегся прямо напротив стекла, положив голову на лапы. — Именно так и нужно себя вести. Он не знал, сколько простоял так. Минуту, две, пять. Ярнаби смотрел на него снизу вверх. Наконец, Харли сделал шаг назад, собираясь уходить. Эксперимент тут же поднял голову и издал тот самый урчащий звук, в котором теперь слышалась тревога. — Спокойно. — сказал доктор, поднимая руку ладонью к стеклу. — Я вернусь. Ты же знаешь. Он уже повернулся, чтобы уйти, когда услышал за спиной голос: — Доктор Сойер? Харли замер. Раздражение вспыхнуло мгновенно. Он медленно обернулся. В трех шагах от него стоял тот самый вчерашний молодой ученый. Стивен? Саймон? Сойер так и не запомнил имя. Парень выглядел не лучше, чем вчера, может быть, даже хуже. Под глазами залегли тени, он нервно теребил край лабораторного халата и, кажется, жалел, что вообще решил подойти. — Что на этот раз? — доктор не повышал тона, но в этом тихом, почти ласковом тоне было что-то, от чего молодой ученый побледнел еще сильнее. — Я… Доктор Сойер, я понимаю, что вы вчера сказали… — Ты понимаешь? — Харли сделал шаг к нему, и парень инстинктивно отступил. — Ты понимаешь? Тогда, может быть, ты объяснишь мне, почему, несмотря на мои четкие указания, ты снова подходишь ко мне с… — он махнул рукой в сторону коридора, ведущего к камере 1006. — С этим? — Он… — молодой ученый сглотнул. — Эксперимент 1006… Он замолчал. Сойер моргнул. — И? — он смотрел на парня поверх очков. — Он замолчал. И ты пришел сказать мне об этом. Ты хочешь, чтобы я выдал ему премию за тишину? Или, может быть, устроил торжественное собрание в честь того, что эксперимент 1006 наконец-то перестал устраивать из своей камеры концертную площадку? — Нет, доктор Сойер, вы не понимаете. — молодой ученый говорил быстро, почти сбивчиво, будто боялся, что Харли перебьет его раньше, чем он успеет сказать главное. — Он замолчал не просто так. Он… Он больше не двигается. Совсем. С полуночи. Доктор почувствовал, как где-то в груди что-то сжалось. — Что значит «не двигается»? — спросил он. В голосе исчезла вся насмешка. — Он сидит в углу камеры. — парень говорил, не отрывая взгляда от лица Сойера. — Свернувшись. Желтый зрачок горит, но он не реагирует ни на звуки, ни на движение. Мы проверили все системы. Он жив, все показатели в норме. Но он… — ученый запнулся. — Он просто сидит и молчит уже часов семь. Харли стоял неподвижно. В голове проносились мысли, одна быстрее другой, но ни одна не желала останавливаться. Он замолчал. Перестал двигаться. Свернулся в углу как ребенок, который устал ждать. Сойер отогнал эту мысль так же быстро, как она возникла. — Семь часов. — повторил он. — И вы решили, что это проблема? Может быть, он просто устал от собственного концерта. Может быть, он спит. Или притворяется, что спит. Вы же знаете, эксперимент 1006 любит привлекать к себе внимание. — Но он никогда так долго… — Никогда? — Харли усмехнулся. — Ты работаешь здесь уже сколько? Три месяца? Четыре? И ты думаешь, что знаешь, что для Прототипа «никогда», а что «обычно»? Молодой ученый опустил глаза. — Я просто подумал, что вы должны знать. — тихо сказал он. — Ты уже думал вчера. — Харли сделал шаг, сокращая расстояние между ними. — И что из этого вышло? Я потерял пятнадцать минут рабочего времени, выслушивая историю о том, как 1006 решил спеть колыбельную. Он замолчал, глядя на парня, который стоял, вжавшись в стену, и чувствовал, как внутри нарастает знакомое раздражение. А потом, неожиданно для себя самого, Сойер спросил: — Он что-нибудь говорил пока пел? Парень поднял глаза, в которых мелькнуло удивление. Видимо, он не ожидал, что Харли спросит. — Нет. — покачал он головой. — Только мелодия. Мы записали, если хотите… — Не хочу. — оборвал его доктор. — Мне не нужны записи. Мне нужны данные, а не концерты по заявкам. Он развернулся, бросил последний взгляд на Ярнаби, который все еще лежал у стекла, глядя на него огромными глазами, и зашагал по коридору. — Доктор Сойер! — окликнул его молодой ученый. — Что мне… Что нам делать? Харли остановился, не оборачиваясь. — Ничего. — сказал он. — Наблюдайте, фиксируйте и не беспокойте меня по пустякам. Он сделал шаг, потом другой. За спиной было тихо. Парень не рискнул сказать еще хоть слово. Харли шел по коридору. Он не обернулся, не посмотрел в сторону камеры 1006, хотя знал, что она где-то там, этажом ниже, за толстыми стенами и усиленными дверями. Он шел к себе в кабинет. Он сядет за стол, откроет отчеты, допишет то, что не дописал утром. Потом встретится с Лэйтом, проверит график экспериментов и сделает все остальное, что запланировано на сегодня. И не будет думать о том, что Прототип, который никогда не молчал дольше, чем нужно для того, чтобы вывести его из себя, замолчал на семь часов. Не будет думать о том, почему он перестал петь. Не будет думать о том, сидит ли шут сейчас в углу своей камеры, свернувшись в клубок, и смотрит ли в потолок. Не будет думать. Харли вошел в кабинет, закрыл за собой дверь, сел в кресло и уставился в одну точку на противоположной стене. Через три минуты он вытащил из ящика стола старую папку с надписью «Эксперимент 1006 — поведенческий анализ» и открыл ее на чистой странице. Ручка замерла над бумагой. Он так и не написал ни слова.

***

Столовая на фабрике напоминала Сойеру тюремную столовую из старых фильмов. Такие же длинные металлические столы, такие же пластиковые подносы, такое же серое освещение, которое делало всех одинаково бледными и одинаково уставшими. Разница была только в том, что заключенные хотя бы ели вместе, а сотрудники фабрики предпочитали рассаживаться по углам, подальше друг от друга. Харли всегда выбирал самый дальний стол у окна, которое выходило на внутренний двор, если можно было назвать двором бетонную площадку с редкими чахлыми деревьями в кадках. Отсюда было хорошо видно весь зал, но никто не рисковал подходить ближе, чем на три метра. Репутация работала лучше любой таблички «Посторонним вход воспрещен». Он сидел один, перед ним стоял поднос с тем, что в здешнем меню называлось «филе рыбы с гарниром». Рыба была сухой, картофельное пюре комковатым, а зеленый горошек имел такой цвет, будто его выкрасили специально, чтобы отпугивать аппетит. Харли ковырял еду вилкой, не испытывая ни малейшего желания это есть, но и не вставая из-за стола просто потому, что возвращаться в кабинет не очень хотелось. Там его ждала раскрытая папка с чистой страницей. Он успел допить остывший кофе и уже собирался встать, когда рядом с ним опустился кто-то тяжелый. Харли даже не поднял головы. Он узнал этот запах. Дорогой одеколон и сигары. — Харли. — голос Лэйта Пьера был таким же, как всегда, с привкусом фальшивой доброжелательности, которую он, кажется, отрабатывал перед зеркалом по утрам. — Ты не против компании? — У меня нет выбора. — доктор поднял глаза, встречаясь взглядом с директором. — Ты уже сел. Пьер улыбнулся. Улыбка у него была неприятная. Слишком белые зубы, слишком широкий разрез губ, слишком много уверенности в том, что он имеет право находиться где угодно и с кем угодно. На нем был идеально выглаженный костюм, галстук завязан с той безупречной небрежностью, которая стоила больше, чем месячная зарплата рядового сотрудника. — Ты сегодня не в духе. — заметил Пьер, располагаясь напротив. Свой поднос он, разумеется, не взял. Лэйт не ел в столовой. Он появлялся здесь только для того, чтобы продемонстрировать свою «близость к коллективу». — Что-то случилось? — Все в порядке. — Харли отодвинул поднос, давая понять, что разговор ему не интересен. — Просто рабочие моменты. — А, рабочие моменты. — Пьер кивнул, будто понимал, о чем речь. — Это хорошо. Значит, ты не против, если я задам тебе один вопрос. Ученый молча смотрел на него. Он знал, что этот вопрос будет. Знал с того самого момента, как молодой ученый — Стивен, Саймон, черт бы его побрал — подошел к нему у камеры Ярнаби. Такие новости на фабрике распространяются очень быстро. — Я слышал интересную вещь. — Пьер откинулся на стуле, закинул ногу на ногу. — Говорят, наш общий знакомый — эксперимент 1006 — вчера устроил небольшое представление. Кажется, речь шла о музыке? Сойер не шелохнулся. — Он пел. — сказал он спокойно. — И замолчал. — Пел. — повторил Пьер. — Колыбельную, если я правильно понял. — Откуда такая осведомленность? — Харли поднял бровь. — Я думал, у директора слишком много дел, чтобы интересоваться каждым звуком, который издают эксперименты. — У меня хорошие информаторы. — Лэйт улыбнулся шире. — А ты, кажется, не придал этому значения. — Я придал этому ровно столько значения, сколько оно заслуживает. Эксперимент 1006 продемонстрировал новую поведенческую реакцию. Это не угроза безопасности и не нарушение режима содержания. Просто поведенческая аномалия. Их у него было много и будет еще. — Ты так спокоен. — Пьер наклонил голову, разглядывая Сойера с тем выражением, от которого хотелось встать и уйти. — А ведь этот… Инцидент, если я правильно понимаю, произошел вчера вечером. И ты до сих пор не спустился в камеру 1006. Харли почувствовал, как в груди дернулось бешенство от того, что этот человек, который не имеет никакого отношения к науке, который понятия не имеет, что такое настоящая исследовательская работа, позволяет себе комментировать его решения. — Я не считаю нужным бежать по первому зову. — отрезал Сойер. — Если Прототип решил привлечь внимание, то лучший способ не давать ему этого внимания. — Интересная стратегия. — Лэйт усмехнулся. — Но ты же сам говорил, что он ценен, что его интеллект уникален и что мы не должны его уничтожать, как предлагали некоторые. — Я до сих пор так считаю. — И поэтому игнорируешь его? — Я веду себя так, как считаю правильным. — Харли подался вперед, сокращая расстояние между ними. — У тебя есть ко мне претензии, Пьер? Если да, то высказывай их прямо. Не трать мое время на эти дешевые провокации. Лэйт не дрогнул. Он продолжал сидеть, откинувшись на спинку стула, и смотрел на ученого с легкой, почти снисходительной улыбкой. — Никаких претензий. — сказал он. — Ты руководишь отделом специальных проектов, и я не вмешиваюсь в твою работу до тех пор, пока результаты соответствуют ожиданиям. — Они соответствуют. — отрезал Сойер. — О, безусловно. — Пьер кивнул. — Но я хочу напомнить тебе кое-что, Харли. Эксперимент 1006 — это наследие Эллиота. И если с ним что-то случится — если он станет неуправляемым, если его поведение выйдет за рамки, если он будет представлять угрозу для сотрудников… — Он не представляет угрозы. — Пока. — Пьер поднял палец. — Пока не представляет. Но ты сам сказал: он демонстрирует новые поведенческие реакции. Вчера он пел. Сегодня замолчал. А что будет завтра? Сойер молчал. В голове проносились мысли, одна быстрее другой, но ни одна не успевала сформироваться в ответ. — Я просто хочу, чтобы ты помнил, — голос Лэйта стал тише. — Что у нас есть другие варианты. Если Прототип станет проблемой, его всегда можно утилизировать. Харли резко поднялся. Стул с грохотом отъехал назад, и несколько голов в столовой обернулись в их сторону. — Ты не тронешь его. — голос доктора звучал тихо, но в этой тишине было что-то, от чего даже Пьер на мгновение перестал улыбаться. — Прототип мой. Я отвечаю за него и принимаю решения. И если кто-то — неважно, кто именно — попытается его утилизировать без моего согласия… Он замолчал. Лэйт медленно поднялся, поправил галстук. Улыбка вернулась на его лицо, но во взгляде появилось что-то оценивающее. — Я понял. — сказал он. — Ты очень дорожишь этой игрушкой. Что ж, это похвально. Настоящий ученый всегда привязывается к своим объектам. Он сделал шаг, собираясь уходить, но на мгновение задержался, глядя на Харли сверху вниз. Это было несложно, учитывая разницу в росте. — Только не позволяй этой привязанности затуманить твой рассудок, Харли. — Лэйт понизил голос, так что его мог слышать только ученый. — Эллиот тоже слишком сильно любил своего мальчика. И посмотри, чем это закончилось. Сойер сжал челюсти так сильно, что заныли зубы. Пьер развернулся и пошел к выходу, не оглядываясь. Доктор стоял посреди столовой, чувствуя на себе чужие взгляды. Сотрудники отводили глаза, стоило ему повернуть голову, но он знал, что они видели все. Видели, как Лэйт подсел к нему. Видели, как он встал. Видели, как директор сказал что-то, от чего лицо Сойера стало белее обычного. Он медленно опустился на стул, взял вилку, воткнул ее в безжизненный кусок рыбы и отодвинул поднос. В голове крутились слова Лэйта. «Утилизировать». «Игрушка». «Эллиот тоже слишком сильно любил». Он ненавидел этого человека. Ненавидел его манеру говорить, его улыбку, запах, лицо. Ненавидел за то, что он пришел и разрушил его утро, его спокойствие, ту хрупкую иллюзию контроля, которую Сойер с таким трудом выстроил за последние часы. Но больше всего он ненавидел его за то, что тот был прав. Прототип изменился. Он делал то, чего никогда не делал раньше. И Харли, который поклялся себе не обращать на это внимания, не идти на поводу и не давать слабину, не мог больше сидеть сложа руки. Он встал, взял поднос, отнес на стойку с грязной посудой, даже не взглянув на дежурную, которая испуганно отступила в сторону. В коридоре было тихо. Доктор шел к себе в кабинет, но на полпути остановился. Перед ним развилка. Налево — его кабинет, папки, бумаги, безопасная рутина. Направо — лестница вниз, в лабораторный сектор, коридор с камерами, тяжелая дверь с надписью «1006». Харли стоял, глядя прямо перед собой, и чувствовал, как время утекает сквозь пальцы.             «Если он станет неуправляемым». Он не станет. Харли не позволит.               «Эллиот тоже слишком сильно любил». Это не любовь. Это наука. Это интерес. Это единственный эксперимент, который он до сих пор не может разгадать. Харли сделал шаг направо. Потом еще один. Он шел по коридору и не думал о том, что скажет. Не думал о том, что увидит. Не думал о том, что Прототип может молчать, может смотреть на него, а может не реагировать так же, как не реагировал семь часов. Он просто шел мимо лабораторий, мимо комнат наблюдения, мимо тяжелых металлических дверей, за которыми кто-то жил, кто-то спал, кто-то ждал. Он остановился перед дверью с надписью «Эксперимент 1006 — Прототип. Допуск ограничен». Охранник у двери вытянулся, увидев его. — Доктор Сойер, сэр. — он явно не ожидал его здесь. — Вы… Вы хотите войти? Харли посмотрел на маленькое окошко в двери, за которым была темнота. — Откройте. — сказал он. Охранник замешкался на секунду, потом нажал кнопку. Замок щелкнул, и тяжелая дверь со скрипом начала открываться. Доктор шагнул внутрь. Камера эксперимента 1006 была спроектирована так, чтобы выдерживать практически любое физическое воздействие. Усиленные стены из армированного бетона, пол из специального сплава, который не брали даже самые агрессивные химические составы, и, конечно, смотровое окно — три слоя пуленепробиваемого стекла, между которыми циркулировал газ, предотвращающий запотевание. Сойер сам утверждал этот проект. Он хотел, чтобы Прототип был в безопасности. Чтобы никто не мог до него добраться. Сейчас, глядя в это окно, он думал о том, что, возможно, перестарался. Прототип сидел в дальнем углу камеры. Харли никогда не видел его в такой позе. Все шесть механических ног были поджаты под массивное паукообразное тело. Одна из длинных костлявых рук была согнута в локте, и фарфоровая голова с застывшей улыбкой покоилась на ней, как на подушке. Вторая рука безвольно вытянута вдоль туловища, острые когти касались металлического пола. Харли стоял у окна, сложив руки за спиной, и смотрел. Минута. Другая. Третья. Шут не двигался. — Прототип. — голос доктора прозвучал в динамиках, но никакой реакции не последовало. — Прототип. — повторил ученый, делая голос громче. — Я знаю, что ты меня слышишь. Фигура в углу не шелохнулась. Даже колокольчики на трехконечной шляпе не звякнули. Сойер чувствовал, как раздражение начинает подниматься из груди и сжимает горло. Он пришел сюда. Он сделал этот шаг. Он нарушил собственное решение не поддаваться на провокации. И теперь эта кукла с фарфоровым лицом позволяла себе игнорировать его. — Я знаю, что ты слышишь меня. — повторил Харли. — Ты не глухой. Тишина. Сойер шагнул ближе к стеклу, почти касаясь его носом. — Я не собираюсь стоять здесь и уговаривать тебя снизойти до разговора. Ты будешь говорить со мной, или я уйду. И в следующий раз, когда ты решишь устроить концерт, я прикажу отключить звук в твоей камере. Насовсем. Колокольчики чуть слышно звякнули. Голова на согнутой руке медленно, почти лениво повернулась в сторону стекла. Желтый механический зрачок сфокусировался на Харли. Динамики камеры ожили, и Сойер услышал высокий, почти нежный женский голос. — Ну чего тебе, доктор? Ученый вздрогнул. Он не ожидал, что Прототип заговорит так, будто его оторвали от важного дела. — Я пришел поговорить. — сказал Харли, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Говори. — О вчерашнем. Ты пел. — А что, нельзя? — спросил эксперимент низким мужским голосом. Сойер почувствовал, как у него дернулся глаз. — Можно. — процедил он. — Я просто хочу понять причину. — Причину. — голос снова сменился. Теперь он был детским. Харли стиснул зубы. — Доктор хочет понять причину. Доктор всегда хочет понять причину. А что, если я просто захотел спеть? Что, если мне было скучно? Что, если я устал сидеть в этой коробке и смотреть на стены? — Ты не устаешь. Ты не чувствуешь усталости. — Откуда ты знаешь, что я чувствую, а что нет? — Прототип приподнял голову. Его поза перестала быть расслабленной. — Ты когда-нибудь спрашивал меня, доктор? Ты когда-нибудь интересовался, что я чувствую? Или ты только смотришь в свои бумажки и делаешь выводы, сидя по ту сторону стекла? — Я делаю то, что должен. — отрезал Сойер. — Я обеспечиваю твое существование и защищаю от тех, кто хочет тебя уничтожить. — О, да. — Прототип поднялся. Шесть механических ног распрямились, поднимая туловище над полом. Длинные костлявые руки повисли по бокам, когти царапнули металл, оставляя тонкие белые полосы. — Ты меня защищаешь. Ты мой герой, доктор Сойер. Ты приходишь, смотришь на меня через стекло, записываешь что-то в свой блокнот и уходишь. А я сижу здесь день за днем, ночь за ночью, и жду. — Чего ты ждешь? — Харли не узнавал свой голос. Он хотел, чтобы он звучал спокойно и уверенно, но в нем проскальзывало напряжение, смешанное с чем-то, что он не мог определить. Прототип сделал шаг к стеклу. — Я жду, когда ты перестанешь делать вид, что я для тебя что-то значу. Я жду, когда ты наконец признаешь, что я для тебя просто объект для наблюдения. — Это не так. — сказал ученый. Слова вырвались быстрее, чем он успел их обдумать. Прототип замер. На секунду в камере стало тихо. — Неправда? — голос шута был едва слышен, но в нем появилось что-то новое, от чего у Сойера по спине пробежал холодок. — Тогда скажи. Что я для тебя? Харли молчал. Он смотрел на фарфоровое лицо с пустой глазницей и светящимся желтым зрачком, на потрепанную шутовскую шляпу, на длинные костлявые руки, на массивное паукообразное тело, и не мог найти слов. — Молчишь. — Прототип отвернулся. — Как всегда. Приходишь, смотришь, молчишь. А потом уходишь. И я остаюсь один. Снова. Он направился обратно в угол. — Я пришел сюда, чтобы говорить! — Сойер ударил ладонью по стеклу. Звук получился громче, чем он ожидал. — Ты будешь меня слушать! — А я тебя слушал. — Прототип остановился, не оборачиваясь. — Слушал годами. Твои вопросы, твои наблюдения, твои разговоры по ту сторону стекла, когда ты думал, что я не слышу. Я все слышу, доктор. Все. Он резко развернулся. Движение было настолько быстрым, что колокольчики на шляпе издали резкий, тревожный звон. — Я слышал, как ты разговариваешь с охраной. Как ты споришь с этим напыщенным индюком Пьером. Как ты сидишь в своем кабинете ночами и читаешь вслух свои чертовы отчеты. Я слышу, как ты дышишь, когда стоишь у этого стекла. Как бьется твое сердце, когда ты злишься. Ты думаешь, я не понимаю? Я все понимаю, доктор. Я понимаю больше, чем ты можешь себе представить. — Тогда почему ты молчишь?! — Сойер сорвался на крик. Его собственный голос, отраженный от стен камеры, ударил по ушам. — Почему ты годами не говорил ни слова, если у тебя есть что сказать?! — А ты бы меня слушал? — Прототип шагнул вперед. — Ты бы слушал то, что я говорю? Или ты бы записывал это в свой блокнот и раскладывал по полочкам? «Эксперимент 1006 демонстрирует признаки вербальной активности. Голосовые модуляции указывают на эмоциональную нестабильность». Он передразнил Харли. Сойер узнал в голосе шута себя. Свои интонации. Свою манеру говорить. — Прекрати. — сказал ученый. — А что, не нравится? — Прототип наклонил голову. — Тебе не нравится, когда кто-то говорит с тобой твоим же голосом? Не нравится, когда тебя анализируют? — Я сказал, прекрати! — Или что? — эксперимент сделал еще шаг. Длинные руки поднялись, когти вонзились в стекло, оставляя на нем белые царапины. — Или что ты сделаешь, доктор? Прикажешь меня успокоить? Отключишь звук в моей камере? Или, может быть, позовешь своего Пьера, чтобы он меня утилизировал? — Заткнись! — А ты заставь! — голос Прототипа сорвался на крик, и теперь в нем смешалось все — женское, мужское, детское, механическое, человеческое. — Заставь меня замолчать, доктор! Ты же такой умный! Ты же все можешь! Он замолчал. Когти скрежетали по стеклу. Сойер стоял, тяжело дыша, и чувствовал, как где-то глубоко внутри что-то ломается. Терпение. Выдержка. Он смотрел в это фарфоровое лицо с застывшей улыбкой и видел за ним что-то другое. Что-то, что он отказывался замечать все эти годы. — Ты ведешь себя как ребенок. — негромко сказал он. — Как капризный, избалованный ребенок, который не получил того, чего хотел. Прототип замер. — Я не ребенок. — Нет. — Харли усмехнулся. — Ты не ребенок. Детям нужна еда, вода и чтобы их любили. А ты просто эксперимент, который научился имитировать человеческие эмоции. И ты делаешь это очень плохо, 1006. — Не называй меня так. — в голосе шута появилось шипение, и когти снова вонзились в стекло. — А как тебя называть? Прототип? Эксперимент? Или, может быть… Он замолчал. Секунда. Другая. — Может быть, что? — голос Прототипа был едва слышен, но в нем звучало напряжение. Сойер посмотрел в желтый зрачок. Посмотрел на пустую глазницу. На фарфоровую улыбку. И сказал то, что знал. То, что молчало в нем все эти годы, копя обиду и злость. — Оливер. Тишина. Такая тишина, какой Харли не слышал никогда. А потом Прототип закричал, но это был не человеческий крик. Это был звук, в котором смешались металлический скрежет, шипение пара, электрический треск и что-то еще, что заставило ученого отступить на шаг. Звук, который разрывал динамики, отражался от стен, бил по ушам, заставлял стекла в смотровом окне вибрировать. — Не называй меня так! Прототип бросился на стекло. Все его массивное тело обрушилось на преграду с силой, которой Сойер не ожидал. Металлические ноги скрежетали по полу, оставляя глубокие борозды. Когти вонзались в пуленепробиваемое стекло, царапая его, выбивая крошечные осколки. Фарфоровая голова с застывшей улыбкой билась о преграду, и от каждого удара по стеклу расходились тонкие трещины. — Не смей! Не смей меня так называть! Харли стоял, не в силах пошевелиться. Он видел, как трескается стекло. Видел, как желтый зрачок горит бешеным, ненавидящим огнем. Он не ожидал этого. Он не думал, что это имя может вызвать такую реакцию. Или думал? Или хотел этого? Доктор не знал. В голове было пусто. Только этот звук, только этот крик, только этот бешеный, нечеловеческий гнев. — Я не Оливер! — Прототип снова ударил в стекло. Трещина стала шире. — Я больше не тот мальчик! Оливер умер! В этот момент дверь за спиной Харли распахнулась, и чьи-то сильные руки схватили его за плечи, оттаскивая назад. — Доктор Сойер, нам нужно уходить! — раздался у него возле уха испуганный голос охранника. — Пусти! — ученый попытался вырваться, но руки держали крепко. — Я еще не закончил с этим маленьким гаденышем! — Доктор Сойер, вы видите стекло?! Оно не выдержит следующего удара! Мы должны… — Я сказал, что не закончил! Он дернулся, пытаясь вырваться, но охранник был сильнее. Его тащили к выходу, а Сойер смотрел на Прототипа, который все еще бился в стекло, оставляя на нем все новые и новые трещины. — Убирайся! — кричал шут, чьи голоса смешивались в один — женские, мужские, детские, старые, молодые. — Убирайся отсюда! Больше не приходи! Не смей называть меня… Дверь захлопнулась. Харли вытащили в коридор. Он услышал, как замок щелкнул, закрываясь. Он стоял, тяжело дыша и чувствуя, как колотится сердце, как дрожат руки, как в ушах все еще звенит этот крик. Охранник уже говорил по рации. — Эксперимент 1006… Требуется немедленное успокоение… Пришлите группу… Стекло повреждено… Да, доктор Сойер в порядке, но… Да, срочно! Харли смотрел на закрытую дверь. Сквозь маленькое окошко было видно, как в камере мечется тень и как желтый глаз мечется из стороны в сторону. Он сделал шаг вперед. — Доктор Сойер! — охранник преградил ему путь. — Вы не можете сейчас туда войти! Ученый посмотрел на него таким взглядом, что охранник побледнел, но с места не сдвинулся. — Я… Я понимаю, сэр, но ваша безопасность… — Моя безопасность не твоя забота. — отрезал Харли. — Убери руку. Охранник убрал руку. Сойер подошел к двери, прижался лбом к холодному металлу и закрыл глаза. Из-за двери доносилось шипение, похожее на дыхание разъяренного зверя. В этот момент в конце коридора послышались быстрые шаги. Прибывала группа успокоения. Харли отступил от двери, поправил очки, одернул пиджак. Когда первые люди в защитных костюмах появились в коридоре, Сойер уже шел к лифту. Он не обернулся, не посмотрел на дверь, не сказал ни слова. Только руки, спрятанные в карманах пиджака, слегка дрожали. В лифте он нажал кнопку своего этажа и закрыл глаза. Оливер. Он сказал это. Он знал, что это выведет Прототипа из себя. Знал — или хотел знать? — что это имя причиняет боль. Что оно стирает ту грань, которую Прототип выстроил между собой и тем мальчиком, который когда-то был человеком. Лифт остановился. Двери открылись. Харли вышел в коридор, прошел мимо своей лаборатории, мимо комнаты наблюдения, мимо кабинета, где его ждали отчеты по Ярнаби. Он дошел до конца коридора, остановился у окна, выходящего на внутренний двор, и уставился в серое небо. В голове было пусто. Только ненавидящий взгляд и этот крик:              — «Я больше не тот мальчик! Оливер умер!» Сойер медленно выдохнул, достал из кармана очки, протер их — хотя они были чистыми — и надел обратно. Он развернулся и пошел в свой кабинет. Папка с надписью «Эксперимент 1006 — поведенческий анализ» все еще лежала на столе, открытая на чистой странице. Харли сел в кресло, взял ручку и посмотрел на белую бумагу. Ручка замерла. Он так и не написал ни слова. Внизу, этажом ниже, за толстыми стенами и усиленными дверями, группа успокоения пыталась привести в порядок то, что он разрушил одним именем. А доктор сидел в своем кабинете и смотрел на чистый лист.

***

Сойер не заметил, как наступила ночь. Он сидел в своем кабинете, в том же кресле, в той же позе, глядя на чистый лист в раскрытой папке. Ручка так и лежала рядом после того, как он положил ее обратно спустя пару минут. Харли больше не прикоснулся к ней. За окном давно стемнело, лампы в кабинете погасли сами, и только тусклый свет настольной лампы выхватывал из темноты край стола, край папки и край его собственной руки, безвольно лежащей на подлокотнике. В коридоре было тихо. Харли не спал. Он сидел с открытыми глазами, смотрел в темноту и думал. Он думал о желтом глазе, который горел бешенством, о фарфоровом лице, бьющемся о стекло, о крике, в котором смешались сотни голосов. Он думал о том, что сказал. Об имени, которое вырвалось раньше, чем он успел его остановить. Оливер. Зачем он это сделал? Чтобы вывести Прототипа из себя? Чтобы доказать, что может управлять им, даже когда тот сопротивляется? Или… Или было что-то еще? Что-то, что толкнуло его на это против воли? Сойер не знал. И это «не знал» было хуже всего. В дверь постучали. Доктор резко, всем телом вздрогнул. Он не слышал шагов в коридоре. Не слышал ничего. Ученый не ответил и не спросил, кто там. Просто смотрел на дверь. Дверь открылась без приглашения. Лэйт Пьер вошел в кабинет так, как входил во все кабинеты на этой фабрике. Будто это его личные владения и любой, кто находится внутри, уже должен быть благодарен за то, что ему позволили здесь находиться. Он был в своем обычном костюме, без галстука, верхние пуговицы рубашки расстегнуты, но выглядел он так, будто не спал сутки. Или не собирался спать вовсе. — Ты не отвечаешь на звонки уже несколько часов. — сказал Пьер, закрывая за собой дверь. — Я был занят. — голос Сойера прозвучал хрипло. Он не помнил, когда в последний раз говорил. После того, как вышел из лифта, он не произнес ни слова. — Занят. — Лэйт усмехнулся. Прошел к столу, остановился напротив, глядя на Харли сверху вниз. — Я смотрел отчеты. За последние восемь часов ты не написал ни одной строчки и не провел ни одного эксперимента. Даже не вышел из кабинета. Сойер поднял голову, встречаясь с ним взглядом. — Ты следишь за мной? — Я слежу за ситуацией. — Лэйт поправил манжету рубашки так спокойно, что Сойеру захотелось встать и ударить его. — А ситуация, Харли, мягко говоря, не очень. Он потянулся к настольной лампе и повернул ее так, чтобы свет падал прямо на Сойера, ослепляя, выхватывая из темноты его бледное лицо, глубокие тени под глазами, нервную складку между бровей. — Ты знаешь, зачем я пришел. — Догадываюсь. — Тогда не будем тратить время. — Пьер сел в кресло напротив, закинув ногу на ногу. — Ты хочешь спросить меня о чем-то. Спрашивай. Харли молчал. Он смотрел на Лэйта, и где-то глубоко внутри закипало знакомое сопротивление. Не задавать вопросов. Не показывать заинтересованности. Не давать этому человеку ни малейшего повода думать, что он, Харли Сойер, волнуется, переживает, думает о ком-то, кроме своих экспериментов. — Я просто хочу знать, — сказал он наконец. — Успокоили ли его. — Успокоили. — ответил Пьер. — Группа работала три часа. Сойер почувствовал, как что-то внутри него сжалось. Три часа. Три часа они были там, в камере. Три часа делали с Прототипом то, что считали нужным. — Что вы с ним делали? Лэйт поднял бровь. — Что мы с ним делали? — он усмехнулся. — Мы пытались его поймать, Харли. Три часа пытались. — Поймать? — Сойер нахмурился, не понимая. — Он в камере. В каком смысле «поймать»? Пьер откинулся на спинку кресла. — Ты не представляешь, что там творилось после твоего ухода. — сказал он. — Эксперимент 1006 был не в себе. Он прыгал по всей камере. По стенам. По потолку. В конце концов он забился в угол на потолке и повис там вниз головой. — Вниз головой? — переспросил Харли. В голове возник образ массивного паукообразного тела, висящего на потолке. Длинные костлявые руки, сложенные на груди, фарфоровое лицо с застывшей улыбкой, обращенное к полу. И желтый глаз, горящий в темноте. — Да. — И как вы его оттуда достали? — спросил Сойер. Лэйт вздохнул, проведя рукой по лицу. — Сначала никак. — признался он. — Он не подпускал никого. Шипел, размахивал лапами, когтями. Мы пробовали газ. Не помогло. Пробовали световые импульсы. Он только злился больше. В конце концов пришлось лезть через вентиляционную шахту сверху. — Через шахту? — Сойер почувствовал, как холодок пробегает по спине. — Вы могли повредить его. — А что нам оставалось? — голос Лэйта стал жестче. — Он почти выломал стекло, Харли. Еще один удар и он был бы на свободе. Ты представляешь, что бы тогда было? Доктор представил. Прототип, выбирающийся из камеры и идущий по коридорам. Прототип, который только что кричал, бился в стекло, был «не в себе». Он представил, и ему стало… Страшно? Нет. Не страшно. Что-то другое. Что-то, чему он не мог найти названия. — И как же вы его оттуда достали? — повторил он. — Группа зашла с двух сторон. — спокойно объяснял Пьер. — Двое через дверь, один через вентиляцию. Отвлекли его, накинули сеть, ввели транквилизатор. — Транквилизатор? — Сойер подался вперед. — На него не действуют транквилизаторы. Его метаболизм… — Мы знаем. — перебил Лэйт. — Пришлось ввести тройную дозу. Только тогда он начал замедляться. Но это еще не все. Харли замер. — Что значит «не все»? Лэйт помолчал, глядя на него с тем выражением, которое Сойер ненавидел больше всего, а именно с таким интересом, будто Харли был таким же объектом наблюдения, как Прототип. — Когда транквилизатор начал действовать, он упал с потолка и ударился об пол. Мы думали, что все, что он отключился. Но он поднялся. Шатко, медленно, но поднялся и забился в угол уже на полу. Свернулся там, поджал под себя все лапы, обхватил голову руками и зашипел. — Зашипел? — Да. Как змея. Он сидел там, шипел, замахивался лапами на каждого, кто пытался приблизиться. Когти у него, знаешь, острые. Одному из моих людей порвал защитный костюм в клочья. Хорошо, что не кожу. Сойер сжал подлокотники кресла так, что побелели костяшки. — И что вы сделали? — Ждали. — Пьер пожал плечами. — Ничего другого не оставалось. Он сидел в углу, шипел, и никого не подпускал. Потом, через час, шипение стихло. Еще через полчаса он перестал двигаться. Просто замер. Сидел, смотрел в одну точку, не шевелится. Мы подождали еще немного, потом подошли. Он не реагировал. Вообще. Лэйт замолчал. В кабинете ненадолго стало тихо. — Что с ним сейчас? — наконец спросил Харли. Пьер посмотрел на него долгим взглядом. — Сидит, свернувшись в углу. — сказал он. — Не двигается и не говорит. Только ядро светится, и этот его желтый глаз горит. Смотрит в никуда. Он встал, прошелся по кабинету, остановился у окна, глядя в темное стекло, в котором отражалось его собственное лицо. — Знаешь, Харли, — сказал Лэйт, не оборачиваясь. — Я думал, что ты умнее и что ты понимаешь, с чем имеешь дело. А ты пришел к нему, назвал его старым именем и вывел из себя. Зачем? Сойер молчал. — Зачем ты это сделал? — Пьер повернулся к нему. — Ты хотел проверить реакцию? Хотел посмотреть, как он отреагирует? Или… Он сделал шаг к столу и навис над Сойером. — Или ты хотел сделать ему больно? Харли поднял голову и посмотрел на Лэйта. — Я не знаю. — сказал он. Пьер удивленно поднял бровь. Видимо, такого ответа он не ожидал. — Не знаешь. — повторил он. — Интересно. Лэйт отошел от стола, направившись к двери, но на пороге остановился. — Сегодня ночью камеру 1006 будут охранять усиленно. — сказал он, не оборачиваясь. — Если эксперимент снова проявит агрессию, я приму меры. Ты меня понял? — Понял. — коротко ответил Сойер. Пьер кивнул, открыл дверь и вышел. Дверь закрылась. Харли остался один. Он сидел в темноте, в тусклом свете настольной лампы, и смотрел на чистый лист в раскрытой папке. Часовая стрелка на стене показывала половину первого. Ночь. Тишина. Он встал. Ноги слушались плохо. Доктор подошел к шкафу, открыл его, достал пальто. Надел. Поправил воротник. В дверях остановился, оглянулся на кабинет. Стол, бумаги, папка с надписью «Эксперимент 1006 — поведенческий анализ». Настольная лампа, которая светила в пустоту. Харли вышел в коридор, но к лифту не пошел. Вместо этого он направился в другую сторону, туда, где была лестница, ведущая вниз. В лабораторный сектор. К камере 1006. Коридоры были пусты. Лампы горели вполнакала, выхватывая из темноты металлические двери, бетонные стены, таблички с номерами экспериментов. Сойер шел быстро, не оглядываясь. Он знал, что охранники не пустят его. Знал, что Пьер будет в ярости. Знал, что это безумие приходить сюда сейчас, ночью, после всего, что случилось. Но он все равно шел. Харли остановился перед дверью. Охранник у входа — новый, не тот, который был днем — вытянулся, увидев его. — Доктор Сойер? Сэр? Вам сюда нельзя, мистер Пьер распорядился… — Откройте дверь. — голос Харли был тихим, но в нем было что-то, от чего охранник заметно побледнел. — Доктор Сойер, я не могу… — Я сказал, откройте. Охранник колебался секунду, другую. Потом, вздохнув, нажал кнопку. Замок щелкнул. Ученый вошел внутрь. Стекло было все в трещинах. Паутина белых линий, которые расходились от центра, от того места, куда билась фарфоровая голова. Харли подошел к нему и прижался ладонями к холодной поверхности. Камера была погружена в полумрак. Только слабое сияние ядра освещало пространство, выхватывая из темноты очертания стен, царапины на полу и глубокие борозды, оставленные металлическими ногами. Прототип сидел в том же углу, где и днем, свернувшись, поджав под себя все шесть лап и обхватив голову руками. Фарфоровое лицо обращено в пол. Желтый зрачок или не горел, или был спрятан за руками. Сойер не мог разобрать. Харли стоял у стекла и молча смотрел на существо в углу. Он не знал, сколько простоял так. Минуту. Десять. Час. А потом Прототип пошевелился. Медленно, очень медленно, он поднял голову. Лицо с пустой глазницей и застывшей улыбкой повернулось к стеклу. Желтый зрачок слабо засветился. Эксперимент смотрел на него. Харли открыл рот, чтобы сказать что-то — неважно что, просто чтобы разорвать тишину, — но не успел. Прототип заговорил сам. Голос был тихим, совсем не тем, которым он кричал днем и не тем, которым он передразнивал ученого. Другим. Чистым. Похожим на голос мальчика, который когда-то жил в этом здании. — Я помню. — совсем тихо сказал Прототип. — Все помню. Сойер замер. — Как он водил меня по фабрике, показывал игрушки. Как он смеялся, когда я пугался механизмов. Как он… — голос ненадолго прервался. — Как он пел мне перед сном ту самую песню. Харли молчал. Он не мог говорить. В горле застрял ком, который не давал сделать вдох. — Он говорил, что эта песня от его матери. Что она пела ее ему, когда он был маленьким. И что теперь он будет петь ее мне каждую ночь, пока я не усну. Прототип замолчал на пару минут. — А потом он превратил меня в это. — голос стал еще тише. — И перестал петь. Тишина. Сойер стоял у стекла, прижавшись ладонями к холодной поверхности, и чувствовал, как где-то глубоко внутри, там, где он прятал все, чему не хотел давать имя, поднимается что-то невыносимое, от чего невозможно убежать, спрятаться или отгородиться стенами и лабораторными отчетами. — Оливер. — почти неслышно произнес он. Прототип не закричал. Он просто смотрел. Долго. Очень долго. А потом его голос снова зазвучал в динамиках камеры. — Не называй меня так. — сказал он. — Оливер мертв. А меня зовут Прототип. — Я знаю. Знаю. Харли отступил от стекла, сделал шаг назад, потом другой. — Я знаю. — повторил он. — Но я все равно… Доктор не договорил, потому что в этот момент Прототип тихо запел чистым детским голосом. Та же мелодия, что вчера, та же, что звучала в голове Сойера весь день, та же, что он слышал во сне. Колыбельная. Харли стоял у двери, слушал эту песню и чувствовал, как что-то обрывается внутри. Он не помнил, как вышел из камеры. Не помнил, как прошел по коридору, как поднялся на лифте, как оказался в своем кабинете. Он помнил только мелодию. Она звучала в голове, в ушах и в сердце. Она была повсюду — в тишине пустого кабинета, в свете настольной лампы, в перевернутой фотографии, которая все так же стояла на прикроватной тумбочке дома. Сойер подошел к столу, сел в кресло и взял ручку. Затем посмотрел на чистый лист в папке «Эксперимент 1006 — поведенческий анализ». Ручка замерла над бумагой. Он не знал, что писать. Не знал, как втиснуть в строчки отчета то, что только что услышал. Как описать голос мальчика, который умер и не умер, который превратился в монстра, но помнил колыбельную? Как объяснить, что этот монстр, который три часа крушил камеру, бился в стекло и кричал сотней голосов, просто хотел, чтобы его кто-то услышал? Харли отложил ручку. Он встал, подошел к окну, посмотрел в темноту. Где-то там, глубоко под землей, в камере с треснувшим стеклом, эксперимент 1006 сидел в углу, обхватив голову руками, и, возможно, все еще пел. Или уже замолчал. Доктор закрыл глаза и тихо, почти неслышно, начал напевать ту же мелодию. Он пел неуверенно, сбиваясь на полуслове. Харли не знал слов. Ему была известна только мелодия. Но это было неважно. Потому что где-то там, внизу, в камере с усиленной защитой, Прототип поднял голову, и его уже потухший желтый зрачок снова засветился. На этот раз в такт мелодии, которая доносилась откуда-то сверху. Колокольчики на шутовской шляпе чуть слышно звякнули. И тогда 1006 закрыл свой единственный глаз, после чего затих. Впервые за долгое время спокойно. А над фабрикой уже начал появляться рассвет. Харли сидел в своем кабинете, глядя в окно, и напевал колыбельную для того, кто был рожден человеком, стал монстром и так и не перестал быть ребенком.