Бюро безысходности

Стук в дверь. Ян делает плотную затяжку — в глазах зарябило. Он улыбнулся. На стенах старенькой хрущевки осела табачная смола. Уже изрядно грязный тюль трепался от дуновения ветра, скорее всего, тот остался от прошлых владельцев. Парень успел испортить его еще больше, на пыльном кружеве зияло несколько пропаленных от сигарет дыр. Одинокая лампочка, служащая на кухне люстрой, покачивалась, иногда прекращая гореть — скоро перегорит. Деревянная облезлая табуретка давила в спину. Было плохо. В холодильнике давным давно ничего не было. Да и работал ли он? Стук не прекращался. Ян снова улыбнулся, закрывая глаза. Он знал, кто пришел. Так бессильно могла стучать только она. Измучено царапать короткими ногтями исхудавшую дверь, загонять под них грязь, стучаться до последнего, стирая кулаки, до заноз под мягкой кожей. Парень лениво поднялся, разминая шею. Позвонки игриво хрустнули. Приятно. Сигарета между зубов — они и так слишком дорогие, чтобы тушить только начавшуюся. Коридор был грязным. Старенький линолеум, повидавший явно не одно поколение, вздулся пузырями от влаги, отошел, в каких-то местах покрываясь плесенью. Одни лишь голые, унылые стены, с потрескавшейся штукатуркой. Ему было не стыдно. Щелчок бесполезного замка, дверь спокойно можно было выбить, Ян распахнул ее, стряхивая пепел себе под ноги. Мокрая. С блондинистых волос стекали мутные капли — дожди в его захудалом районе, видимо, были кислотными, из-за рядом стоящих высоток башен химзавода. Отводит глаза. Забавно. Не хочет смотреть на него? Не хочет признавать, что пришла сюда вновь? Лакированные носки дорогих туфель отражали ее грустный вид лица. Ян прошелся по ней глазами снизу вверх. Не изменилась. —А ты забавная, — голос прокурился, стал хриплым и сиплым, но от того не менее приятным. Парень улыбнулся привычно. Шрам на щеке натянулся. В его квартире всегда неприятно пахло сыростью, плесенью и невыносимо дешевым куревом. Лэйн брезговала даже снять обувь, вдруг, занесет грибок. Да и им она тоже брезговала. Были сомнения, есть ли в его коробке, называемой квартирой, нормальный водопровод. Но девушка молча переступила порог, опуская голову вниз. Стыдно. Забавная? Это все что он говорит? Все, что было обронено в ее адрес, хотя парень прекрасно понимал, что Лэйн откровенно его брезговала и презирала. Презирала, но оттого тянулась ближе. —Как ты? — Лэйн прошептала, рассматривая грязную резину дешевых тапок, которые Ян использовал как домашние. Скорее всего украденные где-то с секонд-хенда или вообще позаимствованные с мусорки. Таким он не брезговал. —Все хорошо, проходи. Ян был таким противным. Как помойная крыса, обитающая где-то в трущобах, не прочь полакомиться объедками. Не для нее. Не для девушки из приличной, обеспеченной семьи, у которой каждый день расписан по секундам: пилатес, английский, китайский, бизнес и право. Но его улыбка. Мягкая, ласковая. Его взгляд — затуманенный, безразличный, но в то же время какой-то до боли теплый. Она помнит его прикосновения. На кухне не было чайных сервизов, красиво сложенных полотенец, да даже чая банально не было. Лишь недопитая банка энергетика по скидке, самостоятельно сооруженная пепельница из похожей банки и уже месяц открытая бутылка пива. Все. Какое гостеприимство. Ян упал на стул, закидывая ногу на ногу, продолжая пилить ее взглядом. Нет, без осуждения или злобы за то, что когда-то был отвержен. Напротив, с каким-то ласковым интересом. Лэйн чувствовала себя посмешищем. Она не присела, зная, что вторая табуретка скорее всего липкая и грязная от чего-то пролитого и не убранного, осталась стоять, нелепо пяля в узоры на сколотой плитке. —Какая ты веселая, — с сарказмом прошептал Ян, делая глоток энергетика, а потом затягиваясь влажными губами. Сигаретный дым смогом разлился по крохотной кухне, выедая Лэйн глаза. Ему нравилось так жить. Беззаботно. Абсолютно безответственно. Шляться по каким-то тусовкам, жить на бездарные копейки, полученные с подработок разнорабочим, еле еле оплачивать себе эту несчастную конуру. У него не было ничего. Но было все. Лэйн не понимала. Ян был счастлив, как ребенок. Всегда спокойный, всегда умиротворенный, веселый. В его несчастной жизни стакан всегда наполовину полон. Легко жить не имея ожиданий и стандартов на завтрашний день, да? Девушка так не могла. —Ян, я… — на глаза навернулись слезы. Стало невыносимо стыдно и горько. Ян всегда относился к ней, как к равной. Не как к дочке какого-то важного чина. Просто как к человеку. С ним смех всегда был искренним. Его поцелуи всегда теплые и искренние, объятия крепкие и надежные. Любил ли он ее? Вряд ли. По крайней мере, девушка так считала. Любовь слишком обременяющее чувство для такого свободолюбивого человека. И для нее тоже. Для нее, нагруженной ожиданиями и обязанностями, это чувство не подходило, как платье, с которого она давно выросла. Но отчего-то Лэйн вернулась сюда. Вернулась в эту грязную дыру, где тревожно даже машину припарковать, оставляя без присмотра. Отчего-то… —Иди сюда, — он заботливо опустил руку с сигаретой вниз, чтобы девушка не прожгла себе одежду и не пропахла. Но она пропахла. Лэйн помедлила. Тело не двигалось, пораженное стыдом и спазмами слез. Но в итоге сдалась. Наконец-то. Этого не хватало, как наркотика. Опять его руки. Ладони, шероховатые от мозолей. Пальцы худые, но ловкие, залезли под свитер, оглаживая ее хрупкие плечи. Он делал это так бесцеремонно, но так чувственно, по своему. Мягкий поцелуй в шею. Губы затряслись. Щека мазнула по чужой. Этот удушающий сигаретный дым больше не беспокоил. Ян украдкой вдохнул ее дорогой парфюм, насмешливо скривившись. Не нравится. Нравится ее родной запах. Лэйн обмякла, полностью облокачиваясь на чужое крепкое тело. Ян был подтянут. Он никогда не занимался спортом, лишь иногда по утрам разминал забившиеся после долгого физического труда мышцы. Кожа. Теплая. Пахнет машинным маслом, чем-то горьким. Родным. Девушка не могла надышаться. Слезы душили. Его голое плечо заблестело от скопившейся влаги. —Ну что ты.. что случилось? — парень спрашивал так, будто ничего до этого не происходило. Голос ровный, на губах все та же усмешка. С ним было легко. Не было обид, недоговорок, намеков и трудностей. Он понимал с полуслова, словно мудрый старик, повидавший все на этом свете или ее самый настоящий соулмейт. Но в то же время с ним было невероятно трудно. Нельзя целовать его когда захочется, нельзя быть с ним, просыпаться каждое утро в одной постели. Нельзя думать о нем. Нельзя. Лэйн оторвалась от объятий, заглядывая в карие глаза. Ян смотрел как кот, сонно моргая. Никакого беспокойства, никаких заморочек. Девушка знала — ему и так все понятно. Понятно, почему слезы умывают розовые щеки, почему губы дрожат, почему пальцы, словно деревянные, цепляются за его шею, не в силах отпустить. —Извини, Ян, я такая дура, — она прикрыла рот дрожащей рукой, не в силах выносить собственного позора. За окном послышался раздражающий звук сигнализации. Это ее машина. Обчистят. Плевать. Парень рассмеялся, ласковым движением убирая мокрые от слез пряди волос за ухо. —Разве я обижен? Нет. Не может быть. Он не может быть таким. Невозможно. Размокший фильтр опять коснулся губ. Худой кадык перекатился. Ян вдохнул горький дым. Мерзость. Первый поцелуй после разлуки. Губы соленые, потрескавшиеся от холода, от того такие грубые. Приятно . Нежно, лениво, он проникал горячим языком в ее рот, обводя чужой аккуратно, часто отстранялся, чтобы задеть зубами нижнюю губу и оттянуть ее. Опять, игриво, мягко, принимал печаль, проглатывал, сублимируя в странные бабочки внизу живота. Пальцы бесцеремонно коснулись застежки бюстгальтера — дорогое, бессмысленное кружево. Лэйн вздрогнула от волнения. Все это было как впервые. Вторая рука игралась с гладкими волосами, портя напрочь идеальную укладку. Он портил все идеальное. Лямки спали. Это все бессмысленно и не нужно. Перед ним девушка всегда голая. Морально и физически, неважно. Ян огладил ягодицы, без энтузиазма сжав их. Нет, нельзя. —Ян, я пришла не за этим, — Лэйн мягко оттолкнула его ладонями, нажимая на плечи, и тот покорно послушался, отодвигаясь. Ему не было обидно. Улыбка не спала с усталого, сонного лица. Как же ему хотелось спать. Впадины под глазами, доходившие практически до переносицы, пугали своей синевой. Изредка моргающий цвет подчеркнул и так до невозможности впалые щеки. Может, он и сейчас спал? Может. Парень лениво, не спеша поднялся, подходя к окну. На худой спине кожа покрылась мурашками — вечно не закрывающаяся форточка продувала, щипала холодным летним ветром. Пепел упал на облезлый, дырявый подоконник. Его волосы, слегка завивающиеся на концах, окончательно растрепались. Он безмятежен и лениво безразличен. И в своем мизантропичном безразличии к миру он прекрасен. —Мы не можем так, — Лэйн осталась стоять на расстоянии, прижимая локти к телу, чтобы лямки белья окончательно не упали. Как-то унизительно. Парень рассмеялся, оборачиваясь в профиль одной лишь головой. Хитрые глаза прищурились. У Яна было плохое зрение, хотя тот и не хотел признаваться. На усталом лице выступили мимические морщинки. —Не можем как? — колючая издевка в голосе. Дым выходит через ноздри. Интонация маленьким кортиком кольнула под ключицей. Девушка замолчала. Есть ли смысл объяснять? Тюль опечалено качался от сквозняка, сметая пепел с сигареты на пол. Ужасно грязно. —Кошка, — начал Ян, показательно впечатывая сигарету в подоконник вкручивающими движениями, а потом выкинул ее в открытую форточку, — если ты хочешь приходить сюда, то просто делай это, окей? Я не прошу от тебя конкретики, любви, романтики. Ничего. Мне ничего от тебя не нужно. «Кошка» Он всегда называл Лэйн так. Сначала от прозвища кривились губы, оно было слишком грубым и каким-то… сальным что ли? Абсолютно не романтичным, словно дворовская кличка у собаки. Это был его язык, какая-то изощренная квинтэссенция нежности и привязанности. От старого прозвища передернуло. Ничего уже не будет так, как раньше. Ян никогда ничего не требовал. Не требовал звонков, частых встреч, долгих разговоров по душам. Они могли молчать сутками. Просто молчать, в исступлении пялясь в зияющую трещину на потолке его спальни. Когда отец Лэйн бушевал, запрещая ей даже выходить из дома, та пропадала. Парень никогда не обижался. Никогда. Принимал ее обратно без лишних слов и расспросов, никогда не влезая в личные раны. Тишину прерывало трещание проклятого холодильника. Всю безысходность этой грязной хрущевки отражал один полуоблезлый магнит с надписью «Токио». Обои, отвратительного оливкового цвета, порванные в каких-то местах, зашуршали по непонятной причине. Мыши? Может быть. Интересно, умел ли парень готовить? у него не было посуды, одна лишь чашка, в которой, по всей видимости, завелись детеныши плесени. Чем он питался? Ян выключил свет. Кухню уныло осветила луна. Настенные часы, точно не идущие в ногу со временем, противно затикали в унисон с холодильником. На подоконнике лежала толстовка с капюшоном, вся грязная от краски и пыли, видимо, тот надевал ее на работу. Быстрым движением натянув ее на спину, парень миновал Лэйн, направляясь к выходу. Дверь, с давно выбитой вставкой стекла, противно заскрипела, намереваясь пойти за ним. —Куда ты? — девушка обеспокоено обернулась ему в след. Ян отозвался в прихожей, зашнуровывая кроссовки. Задники уже, конечно, давно порвались. Это были старые «газели», когда то ярко салатового цвета. Когда-то. Видимо, это была единственная его обувь. Почему-то он питал к ним особую любовь, даже мыл иногда, не просто дома, а находил деньги на химчистку. Уходит? Почему? Хотя, парень точно имеет на это право, после всей грязи, вываленной одним махом безжалостными словами. Лэйн задумалась, что приходить сюда было еще одним издевательством для них двоих. —В магазин, — Ян не повернулся, заканчивая завязывать шнурки. Голос мурлычет, — ты ведь голодная, кошка, я знаю. Переоденься, найди какую нибудь футболку в комнате, я думаю, там есть чистые. Так просто? Не спросив, останется ли Лэйн, он точно знал, будто сам себе на уме. Знал, что она не будет есть его еду, не ляжет в его кровать с колючим шерстяным пледом, и скорее всего, она вообще сейчас уйдет. Или нет? Дверь закрылась. Девушка не знала, сколько Ян зарабатывает. Денег у него не было. Об этом свидетельствовал давно болевший зуб, старые очки для зрения с слегка треснутыми линзами, все твердило об этом, даже его усталый, изнеможенный вид. Но он всегда платил. Всегда. Пару раз даже дарил девушке жалкие букетики — пару роз, купленных в переходе метро у бабули, которая точно обманула о их свежести. Но он дарил. С гордым видом, хитро улыбаясь одними лишь уголками, Ян целовал ее в щеку, протягивал этот скромный веничек, ласково приговаривая «мята для кошки, для сладкого сна». Лэйн шоркающими шагами направилась в комнату. Встретил скрипящий металлический каркас кровати. Маленькой. Ему, наверное, самому здесь было неудобно спать, с прохудившимся матрасом, не спасающим от ржавых пружин. Постельное белье было чистое, хоть и в дырах от частой стирки. Когда-то, возможно, оно было красивое, сейчас стерся рисунок, а ткань пропахла табаком. Ян часто любил покурить в кровати. Странный стол, которого месяц назад не было, подметила Лэйн, выбирая какую футболку почище накинуть на голое тело. На стене уныло красовалась какая-то красотка, вроде, Памела Андерсон, с невероятно старой обложки playboy. Опять этот дурацкий шерстяной плед. Шкафа не было, вместо этого, какая-то металлическая этажерка, будто позаимствованная с чьего-то гаража или производства. На зарядке покоится старенький телефон, Лэйн даже не видела такой модели. Что-то ее улыбнуло. Плеер. В такое время Ян остается собой. К нему присоединены проводные наушники, перемотанные изолентой на месте сгиба. В углу стоит одинокий мольберт, сколоченный своими руками. Прибитый маленьким гвоздем кусок пошарпаного ватмана приманил изображенным на нем рисунком. Лэйн. Этот скетч не про утонченную картину, нет, это другое. Смазанные карандашные мазки, где-то остались отпечатки подушечек пальцев, измазанных в грифеле. Но все ее пропорции, вся пластика ее тела — все сохранено до невозможности точно. Лэйн запнулась об очередную пепельницу, наполненную до краев. В квартире холодно. Отопления нет, но голый бетон дома не согревался ни днем, ни ночью. Или после его ухода стало так холодно? Опять на нее по родному смотрит трещина на потолке. Интересно, как скоро обвалится столетняя побелка? Ян шутил, что если дом пережил войну, значит побелка переживет и их детей. Общих детей? Растянутая футболка пахла хозяйственным мылом. Он стирал вещи в ручную. Ноги злобно колол плед. Возле кровати, на пыльном подоконнике, покоились несколько фантиков от самых дешевых, невкусных конфет. Лэйн даже не пробовала такие. Стало тоскливо. Захотелось спать