Потеряшка

Волгоград не доносит кружку до лица каких-то пару сантиметров — в комнате послышался полусонный стон и шуршание одеяла. Он хмыкает и бросает взгляд на часы. Даже не в три часа дня, рекорд. По полу зашлепали босые ноги, а тапочки, судя по звуку, полетели далеко и надолго. Шаг, два — на кухне сначала слышится протяжный зевок, а потом уже заходит и сам Вильгельм. Помятый и явно находящийся в прострации. И жутко недовольный. И вообще с таким видом, будто безопаснее было бы не трогать его ближайшую неделю. Одним слово выглядел слегка невыспавшимся. — Утречка, — Гриша эту лютую опасность положения неприлично нагло игнорирует и хмыкает, когда на него падает мрачный взгляд Калининграда, явно к разговору непредрасположенного. По крайней мере пока. — Даже до полудня проснулся. Бьёшь собственные рекорды, — между тем неспешно продолжает Волжский и наконец отпивает уже подостывший чай. — Так, авось, переборешь себя и будешь на юге просыпаться так же, как и дома. Вильгельм на это очень красноречиво цыкает и ложится корпусом на стол, с тяжёлым вздохом прикрывая глаза. Гриша мягко усмехается и, пройдя мимо, осторожно, словно ненароком проходится по чужим волосам, приглаживая их. Твангсте на такой жест довольно жмурится и, слегка извернувшись, щурится, поглядывая на Волжского. — Я всё равно не понимаю, как ты просыпаешься раньше. Мы ведь легли в одно время, — ещё хрипловатым после сна голосом бормочет Вильгельм и закрывает голову руками, когда Гриша открывает вторую штору. — Ну за что... — Не знаю. На этот вопрос я, увы, ответить не могу, — пожимает плечами Волгоград и потягивается. — Наверное, здешний воздух на тебя плохо влияет. Вильгельм снова цыкает — глухо, ибо руки с затылка так и не убирает, настойчиво прячась от солнечного света. — А Федя спит ещё? — прерывая мерное тиканье часов, спрашивает Волжский, чуть снизив тон: чего таить, про мальчика, приехавшего на выходные, он немного подзабыл. Несмотря на то, что это он их вчера веселил и не давал спать чуть ли не до самого утра. Вильгельм из своего импровизированного укрытия после этого выглядывает и вопросительно изгибает бровь. — Я сейчас похож на человека, который знает, где вверенный тебе ребёнок? — сонно бормочет он. — Я только проснулся. Волгоград переводит на него слегка озадаченный взгляд. —Он мне сказал, что пойдёт к тебе... Его разве нет в спальне? — Волгоград от такого заявления слегка теряется и хмурится, когда Калининград отрицательно машет головой и подрывается с места, направившись в сторону комнаты. Да и сам не стоит на месте — идёт следом, сворачивая в гостиную и по пути заглядывая в ванную. Вильгельм между тем проносится обратно, пролетев мимо кухни, проходит к двери. — А ты вчера на ночь не закрывался что ли? — ручка легко поддаётся напору, когда Твангсте нажимает на неё, из-за чего, собственно, и вываливается на лестничную клетку, заодно осматривая и её. — Не помню. Честно, не помню, — бормочет Гриша и, не найдя никакого намёка на присутствие Волжского в гостиной, снова заходит в спальню. — А есть вероятность, что он просто ушёл, пока ты не видел? — сглотнув, осторожно спрашивает Калининград и оборачивается, ожидая ответа. Отрицательного, если можно. Волжский на его слова в лице мгновенно меняется. — Думаешь? — Хотелось бы ошибаться, но дома-то его нет, — нехотя признаёт Калининград и, дабы не терять время, натягивает обувь прямо на босую ногу. — Но чем быстрее начнём искать, тем больше вероятность, что он ушёл не так далеко.

***

— Очень надеюсь, что я вам помешал, — ехидно усмехается Черняховск, когда им с Рахимом открывает взъерошенного и по виду очень взбалмошный Вильгельм. — Здрасьте, кстати. — Какой тут помешал, — отмахивается Калининград, полностью проигнорировав подкол, на что Астрахань с Черняховском недоуменно переглядываются. — Что-то случилось? — Рахим проходит первым, когда Твангсте, наконец, с порога уходит, освобождая проход. — Федя куда-то пропал, найти не можем. — Да ну, — вскидывая брови, тянет Тарханов и оглядывается, словно ища подтверждение чужим словам. Черняховск хмурится. — Давно пропал? — Мы без понятия. Но к двенадцати его точно дома уже не было, — судорожно бормочет Вильгельм, зачесывая пятерней волосы. — Может, ещё раз по соседям пройтись? Черняховск и Рахим, не сговариваясь, поворачивают голову в сторону часов. Стрелки покоились на половине пятого. — Весомо... — хмуро заключает Рахим и тяжело вздыхает, видимо, прикидывая их дальнейший план действий, как вдруг его дёргают за локоть. — А милицию? — Пойдём. Я попрошу у знакомого машину, — произносит Черняховск и тащит его за собой. — Вот приедь раз в полгода в гости. Бестолковые... — Если милицию, то до Московского уже до вечера дойдёт. Нам тогда всем прилетит, — Волжский, стягивая ключи с полки, идёт за ними, намереваясь, как и сказал Вильгельм, снова наведаться к соседям. Черняховск криво усмехается, натягивая обувь. — Sie haben Ihre Prioritäten falsch gesetz, — мрачно тянет он и, кинув недовольный взгляд на них, скрывается за дверью, довольно ощутимо хлопнув ей. — Как будто раньше позвонить нельзя было, — вдогонку глухо доносится его голос, перебиваемый быстрыми частыми шагами. — У него и так настроения не было, — вздыхает Рахим. — А где искали вообще? — Да уже везде. И у соседей, и в близлежащих дворах, и в магазинах, и в парке. Везде, где пройти можно было. — Ясно, — Рахим нащупывает на полке второй комплект ключей и дёргает ручку. — Я на всякий, — бросает он и тоже скрывается за дверью. В квартире повисает тяжёлое молчание, которое, однако, перерывает Твангсте — на такую роскошь у них сейчас времени точно не было. — Пойду-ка я ещё по остановкам поспрашиваю. Вдруг где-нибудь видели, — тихо мямлит он и переводит взгляд на окно. — Скоро стемнеет. Волгоград на это ничего не отвечает.

***

— Спокойней, этим делу не поможешь... — осторожно прерывает гневную тираду Рахим, когда Черняховск, молчавший пару минут, в очередной раз начинает отчитывать и так бледного от переживания Вильгельма. —Нет, я просто реально не понимаю, wie hätte man ein Kind übersehen können? Совсем в глаза долбитесь? — Черняховск болезненно шипит, когда тлеющая сигарета между пальцев, про которую он благополучно забыл, догорает и прижигает кожу. — Scheiße, — окурок тут же лёгким движением руки летит на стол, где её тут прижимают кулаком. — Это да, не котёнок же, чтобы не заметить, как он уходит, — соглашаясь, добавляет Астрахань и рвано вдыхает: грудь всё ещё тяжело ходит после того как он безрезультатно оббежал все близлежащие магазины и ларьки. Снова. — Ментов привлекать тоже нельзя. Sie haben mehr Angst um Ihre Haut, ja? — Черняховск ядовито усмехается, в очередной раз набирая кому-то. — Я позвоню, куда надо, но учтите, если и они не помогут, то идём в участок, ясно? — он обводит их взглядом, но дождаться хоть какого-то ответа не успевает, ибо на том конце провода сняли трубку. —Hallo? Ну наконец-то, я думал, вы там померли все. Слушай, дело есть срочное, — с этим он уходит в гостиную, оставляя Рахима с ходящим из стороны в сторону Калининградом. — Может, он на набережной? А если утонет? Оступится и упадёт, — бормочет Вильгельм, судорожно заламывая пальцы. — Или куда-нибудь провалился... Ты не обратил внимание, там нигде люки не открыты? Или подвалы? Рахим на это распахивает глаза, словно осознав весь ужасный смысл этих слов, и поднимается со стула. — Не обратил. Пошли-ка проверим, — голос Тарханова на мгновение, кажется, дрогнул, однако он ничего подобного не показывает, на ватных ногах плетясь к двери. Дверь тем временем открывают, впуская в квартиру Гришу. — Если мы ещё раз пройдёмся по соседям, думаю, они точно в милицию позвонят, — бросая ключи на полку, он прерывисто выдыхает и сползает по косяку, усаживаясь возле порога. — Понятия не имею, где он может быть. — Тц, deine Mutter... Всё, отбой, ребят. Фраза Черняховска, что донеслась из гостиной прямо в момент всеобщего молчания, звучит как приговор. Все трое между собой переглядываются — складывается ощущение, что сердца одновременно пропускают удар. Следом доносится и смешок, чем-то напоминая смех свихнувшегося. Волжский, рывком поднявшись с пола, идёт в комнату первым. За ним кидаются и Калининград с Астраханью. — О господи... Какие же вы недоумки, — тихо посмеиваясь, произносит Черняховск и, смотря на остальных через плечо, хмыкает. — И как вы искали, позвольте спросить? С этим он отходит в сторону от раскрытого шкафа, открывая им вид... на вполне целого и невредимого Федю. Который, причём, очень сладко спал, зарывшись в небрежно сложенные вещи. Вильгельм выдыхает так, словно с него сняли ярмо — спрятав лицо в ладонях, он оседает в кресло, пошатываясь из стороны в сторону. Черняховск его состояние, кажется, разделяет, и вовсе усаживается подле этого самого шкафа и запрокидывает голову, о чём-то молчаливо размышляя. Рахим ободряюще хлопает Волгоград по плечу — тишину все, несговориваясь, сдерживают, дабы не разбудить и не напугать мальчишку своими воплями. Вместо этого Черняховск оборачивается на него и мягко щёлкает его по носу. Волжский щурится, пряча нахмурившееся личико в шерстяном шарфе, и сонно приоткрывает один глаз, внимательно рассматривая присутствующих. — Просыпайся давай, ночью что делать будешь? — тихо усмехается Черняховск, щекоча ему босую стопу, которой он ненароком упёрся ему в шею, когда поворачивался. — А вы чего здесь все? — тоненьким голоском лопочет он, потирая глаза кулаком, и отпускает невольно вырвавшийся зевок. —Вот дал ты сегодня жару, малец, — улыбается ему Рахим, подходя ближе. — Мы же полгорода перерыли, пока тебя искали. Федя распахивает глаза, хлопая пушистыми ресницами. — Искали? — сонливость после этих слов пропадает быстро, сменившись на неподдельное удивление. — Вы меня потеряли? — Ну, есть такой момент, — подаёт голос, видимо, наконец пришедший в себя Вильгельм и откидывается на спинку кресла. — Я думал, с ума сойду... — Проглядели, скорее, а не потеряли, — поправляет его Волгоград. — Так что тут наш косяк. Черняховск хмыкает. — Парное помешательство это, конечно, сильно, — он чуть щурится, когда Федя беспардонно пользуется его сидячим положением и усаживается ему на плечи. — Сразу видно, нашли друг друга. Dummköpfe. — А что это значит? — спрашивает Федя, держась за чужую шевелюру, и чуть наклоняется, когда Черняховск намеревается ему рассказать. — Это нехорошее слово. Не стоит, — обрывает его Волгоград, с укором смотря на недовольно цыкнувшего немца. — Но иногда можешь называть так своих нянек, я разрешаю.