ненавидь меня правильно

6 Просыпаться в чужом месте — это всегда странно, но не так, как ожидала Адель. Нет резкого испуга, нет паники, нет желания вскочить и сразу же понять, где она. Есть другое — тяжёлое, вязкое ощущение реальности, которое накрывает постепенно, будто кто-то медленно тянет её обратно в тело. Она открывает глаза не сразу. Сначала просто чувствует: жёсткий диван под спиной, неприятную прохладу, которая пробирается под одежду, тяжесть в голове после почти бессонной ночи. Запах сигарет всё ещё висит в воздухе, въевшийся в стены, в ткань, в само пространство. И только потом она моргает, смотрит в потолок, на трещины, на неровности, и память возвращается слишком быстро. Она не дома. И это не временно. Адель медленно садится, проводит рукой по лицу, пытаясь стряхнуть остатки сна, но легче не становится. Всё тело ноет, мышцы будто затекли, и даже простое движение даётся с усилием. Она оглядывается, уже не так внимательно, как вчера, но с тем же ощущением чужого пространства, в которое она всё ещё не вписывается. Из другой комнаты доносятся тихие звуки — шаги, щелчок зажигалки, короткий кашель. Вика уже не спит. Адель на секунду замирает, будто решает — вставать или притвориться, что её здесь нет. Но это глупо. Она не ребёнок, который может спрятаться под одеялом и сделать вид, что всё исчезнет. Она встаёт. Пол холодный, неприятный, и это ощущение сразу отрезвляет. Адель проходит чуть дальше, останавливается в проходе, опираясь плечом о стену, и видит Вику. Та стоит у окна, курит, смотрит на улицу, будто там есть что-то важное. — Ты рано встала, — голос Адель звучит хрипло после сна. Вика не оборачивается сразу, только выдыхает дым, делает ещё одну затяжку. — Я вообще не спала, — спокойно отвечает она. Адель молчит секунду, переваривая это, потом проходит чуть дальше. — Почему? Вика усмехается тихо, но без веселья. — А у меня, блять, есть причины. Ответ звучит так, будто дальше лезть не стоит. Адель и не лезет. Она подходит к столу, замечает кружку, стоящую на краю, и машинально берёт её, не думая. Пальцы касаются холодной поверхности, и в этот же момент голос Вики становится резче: — Не трогай. Адель замирает, поворачивает голову. — Я просто… — Я сказала, не трогай мои вещи, — перебивает Вика, уже глядя на неё. Взгляд жёсткий, без намёка на извинение. Пауза повисает тяжело. Адель медленно ставит кружку обратно, не отрывая взгляда. — Ладно. Никакой агрессии в голосе. Но и уступки нет. Вика ещё пару секунд смотрит, будто проверяет, не будет ли продолжения, потом отворачивается обратно к окну. — Тут всё просто, — добавляет она чуть тише. — Хочешь остаться — не лезь куда не надо. Адель сжимает челюсть, но ничего не отвечает. Потому что понимает: сейчас это не про кружку. Это про границы. И она их нарушила. Они собираются в школу молча. Это даже не напряжённая тишина — это что-то более неловкое, непривычное, как будто они оба не знают, как теперь себя вести. Адель надевает куртку, поправляет волосы, мельком смотрит на себя в отражении стекла и на секунду зависает. Выглядит она так же, как всегда. Но ощущается иначе. Словно что-то внутри уже сдвинулось. Они выходят вместе, но идут не рядом. Между ними сохраняется расстояние — небольшое, но ощутимое. Люди вокруг проходят, кто-то бросает взгляды, кто-то шепчется, и Адель это замечает. Конечно замечает. — Смотри, это та самая, — доносится сбоку. — С Николаевой ходит теперь… — Пиздец. Она не реагирует. Делает вид, что ей плевать, но внутри снова поднимается раздражение. Раньше она бы ответила. Сейчас — нет. Потому что не до этого. У школы они почти одновременно останавливаются, но не смотрят друг на друга. — Дальше сама, — бросает Вика коротко. — Я и не просила сопровождения, — отвечает Адель так же ровно. Вика хмыкает и уходит первой. И вроде бы всё как раньше. Но нет. На уроках Адель не слушает. Слова учителей пролетают мимо, одноклассники шепчутся, кидают взгляды, и всё это смешивается в один сплошной шум. Она ловит себя на том, что ищет глазами Вику, хотя сама не понимает, зачем. И когда находит — та сидит, уткнувшись в тетрадь, постукивает пальцами по столу и выглядит так же отстранённо, как и раньше. Но теперь это цепляет. Сильнее, чем нужно. После школы они снова пересекаются. Не договаривались, не планировали, просто так вышло. Стоят рядом, молчат, и это молчание уже не кажется чужим. — Ты всегда такая? — вдруг спрашивает Адель. Вика косится на неё. — Какая? — Напряжённая. Пауза. — А ты всегда лезешь? — спокойно парирует Вика. Адель усмехается едва заметно. — Только когда интересно. — Я не интересная, — отрезает та. — Врёшь. И на секунду между ними что-то меняется. Очень коротко, почти незаметно, но этого достаточно, чтобы это почувствовать. Вечером они снова в квартире. Всё повторяется: тишина, сигареты, разные углы комнаты. Адель сидит, подтянув ноги к себе, смотрит в пол, и внутри снова поднимается это странное чувство — не злость, не обида, а что-то глубже. — Почему ты меня пустила? — спрашивает она вдруг. Вика не отвечает сразу. Делает затяжку, выдыхает, смотрит в сторону. — А почему ты осталась? Вопрос повисает в воздухе. И ни одна из них не отвечает. Потому что обе не знают. И, возможно, не хотят знать. Они сидят рядом, не глядя друг на друга, не разговаривая, но и не расходясь. И в этой тишине нет ни уюта, ни близости. Но уже нет и той стены, что была раньше. И это, блять, пугает сильнее всего. Тишина не заканчивается, она просто меняет форму. Сначала она давит, потом растягивается, становится фоном, почти привычным, но от этого не легче. Адель ловит себя на том, что уже не пытается её разорвать словами или колкостями, не ищет повод зацепиться. Просто сидит, слушает, как Вика делает затяжку, как где-то за стеной кто-то громко включает телевизор, как в трубах проходит вода. И всё это — чужое. Но уже не настолько. Она поднимает взгляд, скользит им по комнате, снова цепляется за детали, которые утром казались просто грязью и хаосом, а сейчас воспринимаются иначе. Не потому что стали лучше, а потому что она сама перестала смотреть на них как на что-то временное. Это не “переждать”. Это “жить”. Мысль неприятно оседает внутри. — Ты долго тут? — вдруг спрашивает она, не сразу понимая, зачем вообще это делает. Вика не отвечает сразу. Докуривает, тушит окурок о край пепельницы, потом только бросает: — Достаточно. — И тебя всё устраивает? Вопрос звучит почти нейтрально, но в нём всё равно сквозит что-то лишнее. Вика медленно поворачивает голову, смотрит прямо. — А у меня есть выбор? И вот это уже не грубость. Это тупик. Адель замолкает, потому что понимает — дальше лезть нельзя. Не потому что Вика не ответит, а потому что ответ ей не понравится. Они снова уходят в тишину, но теперь она тяжелее. Потому что сказано уже больше, чем нужно. Через какое-то время Вика встаёт, проходит мимо, открывает окно, впуская холодный вечерний воздух. Становится прохладнее, резче, и Адель невольно передёргивает плечами. — Замёрзла? — бросает Вика, не оборачиваясь. — Нет. — Врёшь. — И что? Вика усмехается еле слышно. — Ничего. Она закрывает окно не полностью, оставляет щель, возвращается на своё место и садится, опираясь локтями на колени. И в этом движении есть что-то уставшее, почти выжатое, что Адель замечает, но не комментирует. Время тянется медленно. Часы будто застревают где-то между “слишком рано спать” и “уже нечего делать”. Телефон снова вибрирует в кармане, и на этот раз Адель достаёт его, просто чтобы посмотреть. Сообщения. Много. От матери. Отца. Вована. Она открывает одно — длинное, раздражённое, почти приказное. Читает пару строк и тут же закрывает, блокирует экран, будто обожглась. — Пишут? — голос Вики звучит спокойно, но слишком точно. — Угу. — И чё? Адель пожимает плечами. — Ничего нового. — Заберут? — Вика смотрит на неё чуть внимательнее. — Попробуют, — сухо отвечает Адель. — Но я не поеду. Пауза. — Уверена? — тихо. — Да. И в этот раз это звучит не как упрямство. Как решение. Вика кивает едва заметно, будто принимает этот ответ, но не комментирует. Позже, когда становится совсем тихо, они расходятся по комнате, каждый в свой угол, но это не выглядит как дистанция — скорее как попытка сохранить остатки личного пространства. Адель снова ложится на диван, подтягивает ноги, смотрит в потолок, и мысли начинают возвращаться. Не резко. Постепенно. Сначала — обрывки: родители, дом, вчерашний крик, потом — Вика, её взгляд, её слова, её “я не умею”. И это цепляет сильнее, чем хотелось бы. Потому что Адель вдруг понимает: она тоже не умеет. Не умеет жить так. Не умеет без привычной защиты. Не умеет рядом с кем-то, кто не пытается её подстроить под себя. Она переворачивается на бок, смотрит в темноту, где угадывается силуэт Вики, и на секунду кажется, что можно что-то сказать. Что-то важное. Что-то настоящее. Но слова не приходят. И она молчит. Потому что так проще. И потому что так же делает Вика. Проходит ещё немного времени, прежде чем усталость берёт своё. Не мягко, не спокойно, а резко, как будто кто-то просто выключает внутри свет. Мысли обрываются, тело тяжелеет, и она проваливается в сон, даже не заметив, когда именно это произошло. А где-то рядом Вика ещё долго не спит. Сидит, уставившись в темноту, с сигаретой, которая давно уже догорела, и впервые за долгое время не может просто отмахнуться от происходящего. Потому что теперь в её пространстве есть кто-то ещё. И это начинает что-то менять.