bad things

Черный автомобиль с затонированными окнами наконец-таки останавливается на парковке. Илья знает, что машина здесь не задержится — водитель раздражающе причавкивает жвачкой, кидая на пассажира безэмоциональный взгляд через зеркало заднего вида. Розанов-младший понимает намек. Пора ретироваться из этой машины, пропахшей дорогим ароматизатором и кожаным салоном. Илья открывает дверь, захватывает черную спортивную сумку с красными линиями и яркой надписью «Nike», прощается с водителем. В ответ перед тем, как закрыть дверь, из машины доносится «Заберу Вас после тренировки. Отец ждёт на ужине вовремя». Хлопок разрывает и так не начавшийся диалог, выражает недовольство Ильи и дает возможность не отвечать. Он злится даже от одной мысли о том, что придется снова выслушивать писклявые выкрики мачехи и смотреть на ехидное лицо отца, не скрывающего своих похотливых мыслей даже во время принятия пищи.  Вся эта официальность раздражает. За Ильей и так везде наблюдают: СМИ ждут, пока он оступится, видят в подростке без матери ошибку, ту самую неблагополучную нотку, которая поможет не только «свергнуть» его отца с высокой должности в правительстве, но и закопать карьеру Розанова-младшего. Карьеру, которую он строил с детства через травмы, истерики и кровь. Пальцы сами собой сжимаются в кулак, ногти впиваются в ладонь через тонкую ткань спортивных штанов — Илья заставляет себя выдохнуть, отпустить, забыть. Хотя бы до конца тренировки. В кроссовки снова попадает вода. Новые найки не справляются с суровой московской весной, наполнившей каждую дырку в асфальте водой. Илья щурится, тихо матерясь. В его планы не входило мочить белые носки и издевательски хлюпать по лестнице, поднимаясь к дверям в спортивный комплекс. Арена доброжелательно переливается на солнце, приветствуя сына чиновника. Стеклянные панели фасада ловят закатные лучи и дробят их на сотни бликов — невероятное зрелище. Илье даже дверь открывать необязательно, чтобы почувствовать тяжелый запах резины, вызывающий улыбку на молодом лице. Этот запах — нечто по-настоящему честное. Он врывается в ноздри ещё на подходе, густой, чуть сладковатый, обещающий игру, пот, напряжение — всё, ради чего Илья вообще терпит эту жизнь. На входе снова толпится парочка сокомандников. Они ярко приветствуют капитана, докуривая сигареты без фильтра. Тоненькая золотая линия на мальборо, отделяющая фильтр от табака, красиво переливается на закатном солнце. Один из парней — Андрей — держит сигарету особенно артистично, зажав между указательным и средним пальцами, и дым выдыхает медленно через нос, двумя ровными струями, как дракон из дешёвого фэнтези. Илья мысленно подмечает, что сигареты вообще идеально смотрятся в спортивных мускулистых руках.  — Слышь, Роз, ты готов новичка сегодня встречать?  Илья немного щурится. В него предательски, но явно не специально, выдыхают сигаретный дым. Облако аккуратно растворяется на солнце, заставляя Розанова откашляться в кулак. Кудри юноши аккуратно переливаются золотом, резво отдаваясь каждому малейшему движению хозяина шевелюры.  — Да, конечно. И английский ради него на уровне носителя уже выучил. London is the capital of Great Britain, — усмехается Розанов, кладя руки в карманы. Парочку парней смеются с сухим кашлем, и Илья в который раз задумывается о том, как эти ребята могут курить и так в совершенстве играть.  Впрочем, резвая мысль покидает капитана, как только он замечает тренера. Одно появление мужчины средних лет на горизонте заставляет всех выкинуть или спрятать предательски тлеющие сигареты. Илья улыбается ещё шире, наблюдая, как тренер поднимается по лестнице ко входу в спортивных комплекс. Конечно, Иван Владиславович давно все заметил. Кто-то из курящих захлебывается кашлем явно не вовремя, за что получает удар в бок. Илья только слышит это, не видя виновника и обидчика. Розанов здоровается с тренером, пожимая руку мужчине. Все, у кого нет сигареты в руке, поступают также. Остальные же ограничиваются кивком, но быстро тушуются и прячут глаза — Иван Владиславович проходится по каждому безэмоциональным взглядом, прежде чем произнести: — Выкидывайте всё, что попрятали. Сегодня отдуваться за свое неподобающее поведение будете, надоели уже. Точно дети малые. Бегом внутрь и на поле.  Голос тренера не повышается, но в нём столько стали, что сокомандники подскакивают, будто их ударило током. Парни, услышав команду, быстро разбегаются. Многие выкидывают уже истлевшие окурки в мусорку, отряхивают руки от пепла и, подхватив спортивные сумки, заходят в здание. Илья дожидается последнего и самого младшего — Славу. Новичок не курил, но явно был напуган реакцией тренера. Розанов как капитан позволяет мальчишке прийти в себя и только затем зовёт зайти внутрь ко всем. Слава кивает, пару секунд тупит, а затем проходит вперед. Розанов заходит в здание вслед за ним.  В раздевалке, когда заходит Илья, становится ещё громче обычного. Гул голосов отражается от кафельных стен, наслаивается, превращаясь в сплошной шум, который режет уши после тишины коридора. Розанова встречают с шутками и язвительными комментариями о том, что именно ему придется сегодня встретиться с новым игроком их команды. До этого парни воспринимали новичков менее эмоционально: даже к Славе отнеслись снисходительно, несмотря на его 16 лет, веснушчатое лицо и излишнюю скромность. Однако в этот раз юноша хоть и был с ними одного возраста, но совершенно не знал языка и культуры. Как он попал в «Динамо-Москва» и какими усилиями достался их волейбольному клубу Илье предстояло лишь гадать. Такую информацию ему, даже как капитану команды, навряд ли озвучат. У Розанова другая цель — сделать так, чтобы новеньнкий не только освоился в России, но и стал частью коллектива. Илья любит свою команду, но знает, что просто так она никого принимать не станет: уж очень характерные парни собрались в одном месте. Слишком много амбиций, слишком много личных историй, слишком много сломанных носов за неосторожное слово. Из раздумий Розанова вырывает чужое прикосновение. Ярик — самый близкий к Илье человек и зам капитана — кладет свою тяжелую руку на слегка загорелое плечо. Она у него широкая, тёплая, уверенная — такую явно использовали в античности во время первых Олимпийских игр. Розанов кидает на него взгляд, отвлекаясь от шнурков.  — Помочь тебе сегодня? Знаю, будет трудно влить этого иностранца в команду, но я могу поговорить с парнями или на английском помочь что-нибудь объяснить. Ты знаешь, у меня с языком все в порядке.  — Да, Ярик, язык у тебя точно такой, как надо. Шершавый и без костей — приятного много. Но я здесь как-нибудь сам справлюсь. Будешь моим переводчиком и точка, в остальном моя работа. Илья получает в ответ усмешку и кивок — этого достаточно, чтобы понять друг друга. Ярик хлопает его по плечу напоследок, и от этого хлопка по телу разливается что-то родное, надёжное, как старая форма, которую не выкидывают даже после дыр. Розанов заканчивает возиться с кроссовками и осматривает раздевалку. Наконец-то подошли все: и опаздывавшие, слегка со сбившимся дыханием, и те, кто ещё недавно курил, и те, кто уже успел сходить на поле и оставить там свои бутылки с водой. Илья напоследок заглядывает в телефон — экран вспыхивает холодным светом, обнажая отсутствие уведомлений, — а затем, не увидев новых сообщений, закрывает шкафчик. Металлическая дверца захлопывается с глухим звоном, который тонет в общем гаме. В руке остается только бутылка с водой — тяжёлая, прохладная, с капельками конденсата на гладком пластике. — Хей, парни. Минуточку внимания! Розанов выходит в середину раздевалки. Уверенные шаги раздаются по холодному полу, что заставляет несколько голов повернуться раньше, чем это делают слова. Илья проходит взглядом по каждому сокоманднику медленно, с расстановкой, как учил отец на бесконечных деловых ужинах: смотри в глаза, не отводи взгляд, дай каждому почувствовать, что его видят. Все в этой небольшой комнате в который раз смотрят на капитана. — Я понимаю, что сегодня — обычный день. Он ничем не отличается от любой другой тренировки, и это нужно уяснить. Каждый из вас когда-то был новеньким, был на месте человека, которого нам сегодня представят. И пускай он не знает культуры и языка, на данный момент только мы можем помочь ему освоиться здесь. Покажите ему ту Россию, за которую мы выступаем на международке! Покажите ту Москву, за которую каждый из вас бьется на внутренних соревнованиях! Я хочу, чтобы этот иностранец влюбился не только в нашу игру, но и в страну. И мы сделаем это. Влюбим его в наш менталитет, влюбим в себя! В ответ басом раздаются лишь положительные ответы. Разгоряченная речью толпа ярко реагирует, поднимая дикий шум в раздевалке. Розанов, усмехнувшись, кивает сам себе и, хлопнув в ладоши, произносит коронное «разъебемся сегодня на поле!». Звук получается звонким, как выстрел, и под него парни начинают двигаться: застегивают сумки, хватают бутылки, поднимаются со скамеек. Илья направляется на выход в спортзал, чувствуя за спиной привычный гул команды. Там уже ждал Иван Владиславович, подписывающий какие-то бумажки. Тренер стоит у кромки площадки, и на его лице то самое выражение спокойного ожидания, которое Илья выучил ещё в детстве: ничего не ускользнёт, всё будет замечено. Через пару секунд Розанов замечает вдалеке на трибунах аккуратно сидящего юношу азиатской внешности. Он казался слишком маленьким для этой арены, слишком неподвижным в этом пространстве, которое дышало потом и движением. Его фигура темнела на фоне пустых синих кресел одинокой точкой, и Розанов поймал себя на мысли, что новенький выглядит так, будто пытается стать невидимым. Илья делает глубокий вдох, чувствуя, как в лёгкие врывается знакомый запах покрытия, пота и победы. Что ж, посмотрим, канадский ты наш. Посмотрим, чего ты стоишь.  —— Холландер никак не принимал участие в построении команды. Его представил тренер, аккуратно погладив по спине, но Шейн ощущал на себе не приветственную доброту европейских белых улыбок, а оскал дикий русских волков, готовящихся напасть в любой подходящий для рывка момент. Холландер чувствовал эти взгляды кожей: кто-то рассматривал его откровенно, с вызовом, кто-то исподлобья, прищурившись, кто-то с ленивым любопытством, но ни один не был дружелюбным. И пусть Иван Владиславович казался человеком добрым и справедливым, парни в строю совсем не казались добрыми и предрасположенными к знакомству. Холландер уже осознавал — влиться в коллектив будет неимоверно трудно. Где-то внутри, под рёбрами, заворочалось что-то тревожное, но Шейн привычным усилием загнал это чувство в самый дальний угол. Он здесь не для того, чтобы нравиться. Он здесь, чтобы играть. Илья заметил его ещё на трибунах. Темное пятно со слегка загорелыми ногами и в черной кофте с фамилией и старым номером на спине показалось Розанову слишком ярким. В новобранце был какой-то едва заметный стержень, позволяющий дать отпор каждому из них в неопределенном будущем. Возможно, это было одной из причин, почему Шейн Холландер оказался в российской команде.  Фамилия новенького неприятно отскакивала на языке тренера, когда тот представлял юношу команде. «Холландер» — твёрдое, чужое, оно повисало в воздухе колючим комком, не вписываясь в привычный ряд русских фамилий. Илья стоял рядом с Иваном Владиславовичем, смотря на товарищей. Конечно, они были настроены скептически: понимали, что теперь может произойти небольшая, но важная смена позиций. По взгляду каждого из них было ясно — никто свое отвоеванное потом, кровью и многолетними страданиями место отдавать пришедшему из за границы выскочке не собирается. Илья за себя не волновался, но прекрасно понимал эмоции каждого — от скрытого интереса до явной неприязни. Именно с этим и предстоит работать. Сделать Шейна частью команды будет сложно, но для Розанова нет ничего невозможного.  — Чтобы никто из вас не расслаблялся, сразу скажу. Через две недели мы принимаем у себя «Динамо-Минск», а это значит, что никто и ни в коем случае не переключается в режим энергосбережения. Работаем на полную, нам нужно победить беларусов и отправить их домой собирать свои утешительные призы. В этом сезоне мы либо показываем класс, либо я спущу с каждого по три шкуры. И начну с сегодняшнего дня, всем ясно? Голос тренера режет воздух, как лезвие, и по строю пробегает невидимая волна — кто-то выпрямляется, кто-то опускает глаза, кто-то сжимает челюсть так, что слышен скрип зубов. Илья стоит неподвижно, только пальцы на бутылке с водой сжимаются сильнее, пластик жалобно похрустывает под нажимом. Розанов, выслушав тренера, кинул взгляд на информационное табло. Время ему не было интересно, только дата. Илья не сможет поехать с отцом на конференцию в Петербург — это не может не радовать. Вот только битва с минским Динамо уже слишком резкое начало. Как за две недели вписать новенького в плотный коллектив и раскрыть способности иностранца в команде — вопрос пока открытый. Пальцы сами собой начинают отбивать дробь по пластику бутылки. Ритм успокаивает, возвращает в привычное русло. Илья перенимает на себя бразды правления, а затем отправляет ребят на разминку: парочка кругов с ускорением, растяжение мышц, работа с мячом. Парни разбегаются по залу, и привычный шум постепенно заполняет пространство — топот кроссовок, глухие удары мячей об пол, выдохи, короткие команды тренера. Розанов выдергивает Ярика из основного состава и просит перевести для новенького банальное: «Меня зовут Илья, я капитан команды. Это Ярослав, он больше всех знает язык и будет помогать нам общаться». Холландер спокойно выслушивает парней, а затем отвечает с акцентом, но довольно уверенно: «Я немного знаю язык». Ярик и Илья переглядываются, а затем вместе кидают взгляд на смеющегося тренера, который тут же дает свое пояснение: — Парнишка-то умный нам достался. У него тетя из России, тоже спортсменка. Как объяснила мать, она обучала Шейна языку с детства просто для общего развития. Он вообще этот… Полиглот, во. Короче, Илья, не парься над ним так. Недельку пообщаетесь и точно друг-друга понимать будете. Вперед по залу, давайте!  Иван Владиславович хлопает в ладоши, и этот звук разлетается под сводами спортзала, заставляя всех ускориться. Холландер первым выполняет приказ Ивана Владиславовича. Он срывается с места легко, словно бег для него не разминка, а привычный способ существования. Длинные ноги, размеренное дыхание, спина прямая — видно, что канадец знает, что делает. Розанов с недоумением снова глядит на Ярослава, затем на убегающего Шейна, а потом на ребят, делающих уже третий круг подряд. Пожав плечами, первым из ступора выходит Ярик. Он подключается к пробегающим парням, перед этим похлопав Илью в одобрительном жесте по плечу. Розанов хмурится, заправляет кудри назад и наконец-таки тоже срывается с места. В груди разгорается привычный огонь. Раз так, то даже лучше. Языковой барьер не будет такой яркой проблемой, как, видимо, характер Холландера. Что-то европейское в нем все-таки есть.  Как обычно, гулкий зал обеспечивается нарастающим эхом ударов и скрипом кроссовок по покрытию. Воздух здесь тяжелый, спертый, пропитанный чужим потом и резким запахом резины от волейбольных мячей. Не помогают даже открытые нараспашку окна: гуляющий ветр просто несравним с атмосферой и обстановкой в светлом помещении. С каждой минутой бега мышцы потихоньку начинают гореть, но Розанов не позволяет себе сбавить темп — слишком упрям. Когда наконец звучит свисток, парни останавливаются, тяжело дыша, и тут же получают новые задачи: разминка всего тела и сразу следом отработка подач. Разгоряченный, Розанов снова кричит на сокомандника через весь спортзал. Илья зол: мячи, которые кидает в него Андрей, слишком легки для поимки. Без крученых минское Динамо не выиграть — парни там очень хороши в приеме мячей и передаче для атаки. Розанов зол: пока они не отработают подачу, двигаться просто некуда и о победе можно даже и не мечтать.  Следующий в очереди получается такую же порцию замечаний от капитана. Мячи, которые вряд ли словит даже часть лучших игроков мира в мужском волейболе для Розанова кажутся слишком недостаточными. Он с легкостью отбивает подачи, находясь в шестой зоне. Несмотря на боль в запястьях, Илья только больше злится на недостаточно сильные удары, пока очередь не доходит до новенького.  Шейн выходит на линию подачи, и на мгновение в зале повисает тишина, нарушаемая лишь гулом с улицы. Розанов не видит в Холландере даже возможного улучшения ситуации. По мнению Ильи, если парни до этого не справлялись с его требованиями, то и Шейн пролетит по ним стопроцентно. Однако капитан все-таки дает шанс новобранцу, хоть и наблюдает за ним, не скрывая скептицизма. Недавно подавшие парни сбоку переглядываются — зал замирает в предвкушении и явном вызове показать Холландеру, на что он способен. Мяч в руках Шейна кажется игрушечным на фоне его широких ладоней. Новенький делает шаг назад, коротко выдыхает, и в следующее мгновение зал взрывается сухим, хлестким ударом. Мяч прошивает воздух быстрее, чем Розанов успевает моргнуть, и с глухим стуком врезается в пол в каком-то сантиметре от лицевой линии, даже не касаясь сетки. Тишина возвращается, но теперь она совсем другая. Розанов замирает, провожая взглядом отскочивший в сторону мяч, и медленно переводит глаза на новенького. В груди разливается что-то среднее между злостью и неожиданным, не вовремя проснувшимся уважением. Капитан, до этого не проронивший ни слова, молча поднимает большой палец, адресуя жест Шейну, и тут же оборачивается к Розанову с многозначительным взглядом: «Думаешь, я просто так его взял?» В Илье просыпается дикий азарт. Он усмехается, говорит Шейну остаться на месте и сам берет укатившийся мяч. За Розановым точно наблюдает весь зал. Тренер, сложивший руки на груди, товарищи по команде, видящие уже знакомый огонь в глазах и новенький, совершенно не понимающий, чего ожидать, но хорошо скрывающий это.  В зале становится слишком тихо. Мячи не бьются, на улице замолкают певчие пташки, абсолютно все молчат. Только Ярик сбоку складывает руки на груди и чуть заметно ухмыляется — он уже видел, на что способен Илья, когда тот по-настоящему зол. А сейчас Розанов зол. Зол на слишком лёгкие мячи, на собственную боль в запястьях, на этот проклятый языковой барьер, а больше всего на себя за то, что позволил какому-то новенькому выбить себя из колеи даже на пару секунд. Мяч взлетает вверх. Розанов подпрыгивает, прогибаясь в спине, и вкладывает в удар всё: накопленную за тренировку злость, выгоревшие лёгкие после бесконечных кругов, гордость, не позволяющую уступить. Мяч срывается с ладони с глухим, сочным звуком — не таким сухим, как у Шейна, но более тяжёлым, вязким, словно свинцовым. Он проносится над сеткой и вонзается в пол на скорости, заставляя принимающего дернуться в сторону слишком поздно. — Вот это подача, — тихо выдыхает кто-то сзади. Капитан молчит, но уголки его губ ползут вверх. Он кивает Розанову — коротко, по-деловому, но в этом жесте читается больше признания, чем в любых словах. Шейн с противоположного конца площадки смотрит внимательно, чуть прищурившись. В его глазах нет ни вызова, ни растерянности — только холодное любопытство. Он поправляет напульсник на запястье и, по выражению лица кажется, делает для себя какую-то заметку. Розанов ловит на себе этот взгляд с другой стороны поля и внезапно понимает, что сейчас здесь происходит нечто большее, чем просто отработка подач. Двери в команду всегда открываются не через уговоры и даже не через общий язык. Только через игру. И если Холландер пришёл сюда с чем-то своим, то у Розанова есть, что ответить. Илья ловит кинутый ему мяч, пару раз подбрасывает в ладони и краем глаза смотрит на Шейна. — Ещё! — бросает Ярик, и в его голосе слышится предвкушение. Розанов усмехается уголком губ. Пусть посмотрит, как это сделают в минском «Динамо». С такими подачами можно сразу выходить на мировые соревнования: уровень техники и сложности просто зашкаливает. Илья с ухмылкой ставит на свое место парней с результатами похуже, приказывая Холландеру накидать на них пару таких подач. Тренировка начинает набирать свои обороты.  —— Разгорячённые, мокрые от пота, Розанов и Холландер заходят в раздевалку последними. Илья сам отпустил команду немного раньше: нужно было поговорить с тренером наедине и дать Шейну ещё парочку упражнений чисто для понимания уровня его подготовки. Теперь Розанов наконец чувствует, как снова гудят собственные мышцы, но вида не подаёт. Парни уже разбрелись по всей раздевалке: кто-то сидит в телефоне, кто-то стягивает кроссовки, кто-то, перекрикивая шум душа, обсуждает сегодняшнюю тренировку. — Илья, ты сегодня решил превзойти Карча Кирая? — усмехается Андрей, проходя мимо с полотенцем на плече. — Я уж думал, ты нас до утра гонять будешь. — Если надо будет — и до утра, — Розанов отмахивается, но в голосе нет привычной жёсткости. Шейн молча проходит к своей ячейке, не глядя по сторонам. Илья замечает, как напряжены его плечи, как туго покраснели запястья даже через напульсники — наверное, тоже побаливают после таких ударов. В груди у Розанова всё ещё горит тот самый азарт, который не отпускал всю тренировку: подача за подачей, удар за ударом, будто они с канадцем вели собственную, никому не объявленную дуэль. Парни расходятся по душевым. Гул воды, пар, запах геля для душа и мужского пота смешиваются в привычную атмосферу после тренировки. Илья стоит под горячими струями дольше обычного, позволяя воде смыть напряжение с плеч, с шеи, с уставших рук. Он закрывает глаза и слышит, как в соседней кабинке кто-то тяжело дышит, прижимаясь лбом к кафелю — узнаёт этот ритм, эту манеру выдыхать сквозь зубы. Холландер. Розанов выходит из душа первым. Он натягивает свободные спортивные штаны и майку, волосы оставляет мокрыми — кудри тяжело падают на лоб, с них всё ещё капает вода. Он садится на лавку напротив ячейки Шейна, рассеянно наматывая бинт на кровоточащий от недавнего удара палец. Когда Холландер появляется из-за перегородки, в раздевалке уже почти никого нет. Только где-то в конце коридора стихают голоса и хлопает дверь. Шейн вытирает волосы полотенцем, и в этом движении есть что-то расслабленное, почти домашнее, чего Илья раньше ни в ком не замечал. Без формы, без мяча, без напряжения схватки канадец выглядит иначе. Моложе, что ли. И более… человечным. Холландер замечает взгляд Розанова и на секунду замирает. — Ты чего не ушёл? — голос у Шейна низкий, чуть хриплый после тренировки, с лёгким акцентом, который явно становится заметнее, когда он устаёт. Розанов усмехается про себя. Капитан обычно уходит последним, это правило, которое он сам же и установил, но сейчас причина не в этом. — Жду, — Илья пожимает плечами, хотя сам не до конца понимает, чего именно ждёт. Шейн медленно опускается на лавку напротив. Между ними всего шаг, и в полумраке раздевалки этот шаг кажется почти неприличным. — Ты хорошо подавал, — говорит Илья, и слова даются ему тяжелее, чем он ожидал. — В конце. Он говорит это не как капитан, делающий замечание или выносящий вердикт. Он говорит это как товарищ по команде, как друг. Холландер поднимает на него глаза — черные, почти неразличимые при таком освещении. В них нет привычной отстранённости, только усталость и что-то ещё, чему Розанов боится подобрать название. — Я тоже заметил, — тихо отвечает Шейн. — Твои последние подачи… они были злыми. — Не злыми. Точными. — Точно злыми, — поправляет Холландер, и уголок его губ дёргается в подобии улыбки. Розанов не выдерживает — усмехается, отводя взгляд. Он снова начинает наматывать бинт на палец, просто чтобы занять руки. — Ты всегда так злишься, когда проигрываешь? — Я не проиграл. — Не проиграл, — соглашается Шейн. — Но и не выиграл. Даже капитан не может выиграть всё время. Тишина повисает между ними, густая, как тот воздух в зале перед первой подачей. Илья чувствует, как сердце начинает биться чаще. От чего именно: от усталости или от этого разговора, он не хочет себе признаваться. — Твои запястья, — вдруг говорит Холландер, кивая на руки Розанова. — Болят? Илья смотрит на свои руки, на запястья, покрытые алыми пятнами, и пожимает плечами: — Привык.  — Дай посмотреть. Розанов не успевает возразить — Шейн уже пересаживается ближе, осторожно берёт его руку в свои ладони. Пальцы у канадца горячие, слегка шершавые, с мозолями в тех же местах, что и у Ильи. Он аккуратно прикасается, осматривая покрасневшую кожу на запястье, и водит большим пальцем по внутренней стороне руки, где кожа тоньше всего. Отдельное внимание новенький уделяет кровоточащему пальцу.  — Неправильно бинтуешь, — тихо говорит Шейн, не поднимая глаз. Русские слова даются ему с лёгким напряжением, но сейчас он говорит медленно и осторожно. — Слишком туго. Так только хуже.  — Я знаю, как бинтовать, — голос Розанова звучит глуше, чем хотелось бы. — Знаешь, но делаешь неправильно. Или специально себя не жалеешь. Шейн берёт со скамейки свежий бинт и начинает заново обматывать палец Ильи — спокойно, сосредоточенно, чуть надавливая, чтобы предотвратить кровотечение. Розанов смотрит на его склонённую голову, на мокрые черные волосы, которые ещё не успели высохнуть, на веснушки, покрывающие щеки, которые до этого не замечал. — Откуда ты знаешь, как надо? — спрашивает Илья, и голос его почему-то срывается на шёпот. — В Канаде… — Шейн замолкает на секунду, поправляя край бинта. — В моей прошлой команде был один физиотерапевт. Он научил. Илья чувствует, как тепло от пальцев Холландера разливается по руке, поднимается выше, к груди, к шее. Это неправильно. Всё это неправильно. Капитан не должен позволять себе такого, но Илья не отстраняется. — Шейн, — тихо говорит Розанов. Холландер поднимает глаза. Теперь они совсем близко — в двух ладонях друг от друга. В непроглядных радужках отражается тусклый свет раздевалки, и Илья видит там ещё что-то, от чего внутри всё переворачивается. — Что? — голос канадца звучит мягче, чем когда-либо, акцент почти исчезает, словно в этой близости не нужно стараться говорить правильно. Розанов замирает. Он не знает, что хотел сказать. Или знает, но не может. Холландер не торопит. Он заканчивает бинтовать палец, но не отпускает руку. Только водит большим пальцем по тыльной стороне ладони Розанова — медленно, почти невесомо. — Ты завтра придёшь? — спрашивает Илья, и вопрос звучит глупо даже для него самого. Конечно, придёт. Он же в команде. — А ты меня приглашаешь? — в голосе Шейна появляется едва уловимая насмешка, но глаза остаются серьёзными. — Я капитан. Я всех приглашаю на тренировки. — Всех? — Шейн чуть наклоняет голову, и прядь мокрых волос падает на лоб. Розанов сглатывает. Илья знает, что сейчас должен встать, одернуть себя, напомнить, кто здесь главный. Но вместо этого он слышит собственный голос: — Тебя — в первую очередь. Шейн улыбается. По-настоящему, открыто, впервые за всё время. У Ильи внутри что-то переворачивается окончательно и бесповоротно. — Тогда я приду, — тихо говорит канадец. — Куда же я денусь от такого капитана. Он не убирает руку. И Илья не убирает. В раздевалке тишина становится совсем другой — не тяжёлой и давящей, как после тренировки, а какой-то… тёплой, что ли. Розанов смотрит на их переплетённые пальцы и чувствует, как глупо звучат его собственные мысли: Какого чёрта я делаю? Однако отстраняться не хочется. Шейн первым нарушает молчание. Он аккуратно отпускает ладонь Ильи, но не отодвигается, остаётся рядом, так близко, что Розанов чувствует исходящий от него запах геля для душа — что-то свежее, с нотками мяты и дерева. — У тебя есть планы на завтрашний вечер? — спрашивает вдруг Холландер, и в его голосе слышится неуверенность, которая совсем не вяжется с тем, как он подавал сегодня на тренировке. Илья усмехается, заправляя мокрые кудри назад. Планов никаких, если не считать разбора тактики, который он сам себе назначил, и ванны с солью для уставших мышц. Но сейчас ему почему-то совершенно не хочется сидеть одному и смотреть записи матчей. — Вообще-то, — Розанов делает паузу, словно взвешивая слова, — один знакомый предлагал заскочить. Отдыхает после соревнований, собирает народ. Неофициально совсем. Я думал отказаться, но… Он замолкает, не зная, как закончить. Сказать «но теперь я хочу пойти» — слишком откровенно. Сказать «но ты вроде неплохой чувак, может, составишь компанию» — звучит как приглашение на свидание, а это уже совсем за гранью. Шейн смотрит на него внимательно, чуть прищурившись. Кажется, он улавливает то, что Илья пытается спрятать за напускной небрежностью. — Но? — подталкивает канадец, и уголок его губ снова дёргается вверх. — Но если хочешь, можем заскочить, — выдыхает Розанов, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Компания там будет своя, в основном спортсмены. Неофициально, без тренеров, без прессы. Иногда такие посиделки бывают полезнее, чем тактические собрания. — Полезнее? — переспрашивает Шейн с лёгким скептицизмом. — Ну, знаешь, — Илья пожимает плечами, — когда люди видят друг друга не в зале и не в форме, они становятся… понятнее. Он сам не до конца понимает, зачем говорит это. В его правилах не водить новичков по тусовкам, не смешивать личное и командное. Но Холландер сегодня разобрал его по косточкам своими подачами, а потом так аккуратно бинтовал больной пальчик, что от всех правил остался только пепел. Шейн молчит несколько секунд, и Илья уже готов сказать, что это была дурацкая идея, что он пошутил, что просто проверяет, насколько новенький вписывается в коллектив. — Там будет еда? — серьёзно спрашивает канадец. Розанов моргает, не ожидая такого вопроса. — Что? — Еда, — повторяет Шейн. — В Канаде такие вещи называют kickback. Обычно там есть еда и алкоголь. Я после всех разбирательств с документами буду голодный, как… как… Он замирает, подбирая слово, и Илья не выдерживает — смеётся. Громко, искренне, запрокидывая голову. Смех эхом разносится по пустой раздевалке. — Как волк? — подсказывает он. — Да, как волк, — кивает Шейн, и теперь уже они оба улыбаются. — Еда будет, — говорит Розанов, поднимаясь с лавки, — и алкоголь тоже. У Димы — это мой знакомый — всегда полный холодильник после сборов. И он, кстати, говорит по-английски, если тебе будет так проще. — Я могу по-русски, — тихо говорит Шейн, тоже вставая. — Просто иногда забываю слова. Или путаю. — Ничего, научишься, — Илья хлопает его по плечу, и этот жест выходит более тёплым, чем он планировал. — Наша команда — это ускоренный курс русского языка и алкогольной устойчивости. Холландер усмехается, но не отстраняется. — Тогда, наверное, мне стоит подготовиться, — говорит он, кивая на свою спортивную сумку. — Какой там дресс-код? Розанов делает серьёзное лицо,прежде чем ответить:  — Для капитана команды и нового канадского диагонального чистый нюд. Строго. Шейн смеётся коротко, но звонко, и этот звук отдаётся где-то в груди у Ильи странным, тёплым толчком. — Хорошо, капитан, — говорит канадец, и в его голосе появляется что-то игривое. — Только скажи адрес. — Я сам отвезу, — вырывается у Розанова быстрее, чем он успевает подумать. — То есть… я всё равно туда поеду. Могу за тобой заехать. Ты где остановился? Шейн смотрит на него долгим взглядом. В полумраке раздевалки его глаза приобретают уже более янтарно-шоколадный оттенок.  — Снял неподалеку отсюда квартиру, — медленно говорит Холландер. — Но я могу и сам добраться. — Знаю я, как ты можешь сам, — Илья усмехается. — В новой стране, без навигатора, в вечер. Уверен, что доедешь? Холландер открывает рот, чтобы возразить, но потом, кажется, передумывает. — Ладно, — говорит он просто, — заедешь. Во сколько? Розанов достаёт телефон, быстро печатает сообщение Димке, чтобы уточнить, не изменились ли планы.  — Завтра в это же время, — говорит он, поднимая глаза. — Успеешь привести себя в порядок? — Успею, — Шейн кивает. — Только номер телефона оставь, чтобы я знал, когда выходить. Они обмениваются номерами, и Илья замечает, как канадец аккуратно вбивает имя в контакты: не «капитан», не «Розанов», а просто «Илья». Почему-то это маленькое, казалось бы, ничего не значащее действие заставляет сердце биться чаще. — Шейн, — зовёт Розанов, когда Холландер уже поворачивается к своей ячейке, чтобы собрать вещи. Канадец оборачивается. В свете тусклой лампы его волосы всё ещё влажные, на плечи накинуто полотенце, и в этом небрежном образе есть что-то неожиданно уязвимое. — Ты хороший игрок, — говорит Илья. — Я не сказал этого при всех, потому что… ну, ты знаешь, ещё поймут. Но ты отлично себя показал.  Шейн замирает на секунду, а потом улыбается той самой открытой, настоящей улыбкой. — Спасибо, капитан, — тихо говорит он. — Ты тоже. Они смотрят друг на друга несколько мгновений, и в этой тишине есть что-то, что не требует перевода ни с английского, ни с русского, ни с языка спорта, на котором они уже научились говорить без слов. — До завтра? — напоминает Илья, первым нарушая молчание. — До завтра, — кивает Шейн. Розанов выходит из раздевалки, но на пороге останавливается, оборачиваясь. Холландер стоит к нему вполоборота, собирая вещи, и в тусклом свете очертания его плеч, спины, рук кажутся почти идеальными — сильными, скульптурными, обожжёнными сегодняшней тренировкой. Илья отворачивается, чувствуя, как к лицу приливает кровь. Соберись, Розанов. Ты капитан. Ты просто пригласил новичка в компанию. Это называется адаптация. Это нормально. Но внутренний голос звучит неубедительно даже для него самого. Илья идёт к выходу, сжимая в кармане телефон с новым контактом. «Шейн Холландер». Канада. Подача, от которой у Ильи до сих пор звенит в ушах. Улыбка, которую он почему-то не может выкинуть из головы. Розанов выходит на улицу, глубоко вдыхает вечерний воздух и позволяет себе то, чего не позволял никогда — улыбнуться без причины.