Горечь на твоих губах

Вечерний Стамбул медленно погружался в лиловые сумерки. С минаретов доносился призыв муэдзина к молитве, и его тягучий, печальный голос разливался над Босфором, смешиваясь с криками чаек и далеким стуком весел. В гареме Топкапы зажигали свечи. Воздух наполнялся ароматами розового масла, ладана и жасмина — сотни запахов, которые должны были успокаивать, расслаблять, настраивать на покой. Пак Чимин не чувствовал покоя. Он сидел на низком диване в своих покоях, скрестив ноги, и смотрел на свои руки. Он уже был готов к ночи — вымыт, надушен редкими маслами, облачен в тончайший шелк, который струился по его телу, как вода. Его губы были натерты медом, чтобы стать слаще, его волосы были распущены и пахли амброй. Он ждал. Каждую ночь последних пяти месяцев он ждал. И каждую ночь приходил евнух Хасан с неизменным: «Господин, султан ждет вас». Но сегодня Хасан пришел с другими словами. — Господин, — старый евнух стоял на пороге, не решаясь поднять глаза. — Сегодня султан… сегодня он призвал другого наложника. Чимин не понял сначала. Слова дошли до него не сразу, как будто он слышал их сквозь толщу воды. — Что? — переспросил он. — Султан призвал на ночь господина Хвана, — повторил Хасан, и в его голосе было сочувствие. — Нового наложника. Он прибыл во дворец на прошлой неделе. Султан увидел его сегодня в саду и… — И? — голос Чимина был тихим, но в этой тишине слышалось что-то опасное. — И призвал его на ночь. Чимин молчал. Его лицо ничего не выражало — пухлые губы сжаты, глаза опущены. Хасан, знавший его уже полгода, почему-то испугался больше, чем если бы Чимин закричал или заплакал. — Господин… — начал было он. — Спасибо, Хасан, — ровно сказал Чимин. — Можешь идти. Евнух поклонился и поспешно удалился, чувствуя, что сейчас лучше не попадаться под горячую руку. Чимин остался один. Он сидел неподвижно, глядя в одну точку на стене, и внутри него медленно, как лава, поднималось что-то черное, горячее, удушающее. Он не ревновал. Он не был ревнивым. Он был спокойным, разумным омегой, который понимал, что султан — это султан. Что у него есть право выбирать. Что одна ночь ничего не значит. Он повторял это себе снова и снова, как мантру. Но затем он услышал шаги в коридоре. Легкие, почти невесомые. Шаги человека, который идет к покоям султана. А следом — запах. Запах просочился в его комнату через вентиляционную решетку в стене. Сладкий, приторный, цветочный — гиацинты и ваниль. Чужой. Чужой запах омеги, который сейчас войдет в покои его альфы. Который разденется перед ним. Который будет стонать под ним. Чимин зажмурился. Его пальцы впились в шелк подушек так сильно, что побелели костяшки. «Ты не имеешь права, — сказал он себе. — Ты не его супруг. Ты наложник. Такой же, как и все». Но что-то внутри него кричало. Кричало так громко, что заглушало голос разума. Это был голос омеги. Омеги, который привык, что его альфа пахнет только им. Омеги, который каждую ночь засыпал в объятиях султана и просыпался утром, чувствуя, как его целуют в макушку. Омеги, который любил. По-настоящему, без остатка, вопреки всем законам гарема. Час. Два. Чимин сидел и слушал. Он не знал, что происходит там, наверху, но его воображение рисовало картины одну страшнее другой. Чужие руки на груди Юнги. Чужие губы на его губах. Чужое тело, принимающее то, что принадлежит ему, Чимину. Когда запах чужого омеги, усилившийся до предела, просочился в его комнаты с новой силой — запах возбуждения, запах смазки, запах чужого оргазма — Чимин встал. Он не помнил, как шел по коридорам. Он не помнил, как миновал евнухов, которые в ужасе шарахались от него. Он не помнил, как ворвался в покои султана, распахнув тяжелые двери с такой силой, что они ударились о стены. Он помнил только одно: на ложе, среди сбитых простыней, лежал чужой омега. Хван. Красивый, гибкий, с длинными черными волосами и глазами, полными слез — то ли счастья, то ли боли. Его грудь была покрыта засосами, бедра — в следах чужих пальцев. Он пах Юнги. Пах так, что у Чимина потемнело в глазах. Юнги стоял у окна, завязывая пояс халата. Он повернулся на звук, и его лицо — усталое, немного рассеянное — вдруг изменилось. Глаза сузились, губы изогнулись в медленной, опасной улыбке. — Чимин, — сказал он, и в его голосе не было удивления. Только предвкушение. — Я не ждал тебя так скоро. — Я не пришел, — прошипел Чимин, и его голос дрожал от ярости, которую он уже не мог сдерживать. — Я ворвался. Он перевел взгляд на Хвана. Тот смотрел на него с испугом, прижимая к груди простыню. — Вон, — сказал Чимин. Одно слово. Но в нем было столько власти, столько омежьей силы, что Хван, не спрашивая разрешения у султана, вскочил и выбежал из комнаты, спотыкаясь на каждом шагу. Дверь за ним захлопнулась. Они остались вдвоем. Чимин стоял посреди комнаты, тяжело дыша, его грудь вздымалась под прозрачным шелком, его кулаки были сжаты так, что ногти впивались в ладони. Он чувствовал запах. Повсюду. Чужой, цветочный, приторный запах, смешанный с запахом Юнги. Это было невыносимо. — Как ты посмел? — выдохнул он, и его голос сорвался на крик. — Как ты посмел привести сюда другого? На мою постель? На нашу постель? — Твою постель? — Юнги медленно двинулся к нему, и в каждом его шаге была грация хищника, загоняющего добычу. — С каких пор эта постель стала твоей? — С тех пор, как ты поклялся, что я единственный! — Чимин не отступал. Он смотрел на приближающегося альфу, и его глаза горели. — Ты сказал, что я нужен тебе. Что только я. Что никто больше не займет мое место. А сегодня ты… — Сегодня я сделал то, что хотел, — голос Юнги был спокойным, но в глубине его глаз плясал опасный огонь. — Я султан. Я не давал клятв верности. Ты — мой наложник. Ты не имеешь права… — Я имею право! — Чимин шагнул вперед, сокращая расстояние между ними до вытянутой руки. — Я имею право, потому что я люблю тебя! Потому что каждую ночь я отдаю тебе все, что у меня есть, без остатка! Потому что я… — его голос дрогнул, и он ненавидел себя за эту дрожь. — Я ждал тебя. Каждую ночь. А сегодня я сидел и слушал, как ты берешь другого. Чувствовал его запах. И думал… думал, что, может быть, я для тебя ничего не значу. Что я просто… просто очередная игрушка. Юнги остановился. В его глазах что-то переменилось — насмешка исчезла, уступив место чему-то более темному, более глубокому. Он смотрел на Чимина — на его дрожащие губы, на блестящие от непролитых слез глаза, на то, как сильно он сжимает кулаки, чтобы не броситься на альфу с кулаками. — Ты ревнуешь, — сказал Юнги. Это был не вопрос. — Да! — крикнул Чимин. — Да, я ревную! Я бешусь! Я хочу выцарапать его запах с твоей кожи, я хочу… — он задохнулся от переполнявших его чувств. — Я хочу, чтобы ты был только моим. Только моим альфой. Я знаю, что не имею права этого требовать. Я знаю, что я всего лишь наложник. Но я не могу… я не могу делить тебя. Я не хочу. И если ты… если ты хочешь других, то… то… — Что «то»? — голос Юнги стал низким, хриплым. Он сделал последний шаг, и теперь они стояли так близко, что Чимин чувствовал жар его тела. — То убей меня, — прошептал Чимин, и слезы, которые он сдерживал весь вечер, наконец покатились по его щекам. — Потому что я не смогу жить, видя тебя с другим. Я не смогу. Я лучше умру. Он сказал это и замер, понимая, что только что произнес слова, которые могли стоить ему головы. Угрожать султану? Требовать от него верности? Это было безумие. Но вместо гнева он увидел, как лицо Юнги изменилось. Маска холодного властелина слетела, обнажая что-то первобытное, голодное, почти дикое. Глаза альфы потемнели, зрачки расширились, и воздух между ними загустел от его запаха — тяжелого, хвойного, властного, который требовал подчинения. — Наконец-то, — прошептал Юнги, и в этом шепоте было столько страсти, что у Чимина подкосились колени. — Наконец-то ты показал свои когти. Я ждал этого. Месяцами я ждал, когда мой спокойный, послушный наложник перестанет играть в идеального омегу и покажет, что у него внутри. Чимин не успел ответить. Юнги схватил его за горло — не больно, но крепко, властно, заставляя запрокинуть голову и смотреть в глаза. Его пальцы были горячими, и Чимин чувствовал, как пульс бьется под ними, выдавая его волнение. — Ты хочешь быть только моим? — прорычал Юнги, приближая лицо вплотную. — Ты хочешь, чтобы я не смотрел на других? Чтобы я приходил только к тебе? — Да, — выдохнул Чимин, и в его голосе не было сомнений. — Тогда докажи это, — Юнги разжал пальцы, и Чимин сделал вдох, полной грудью, вдыхая запах альфы. — Докажи, что ты стоишь того, чтобы я отказался от всех остальных. Что ты можешь дать мне то, чего не даст никто другой. — Я уже дал, — Чимин смотрел ему в глаза, и в его взгляде был вызов. — Я дал тебе себя. Каждую ночь. Без остатка. Но ты… ты взял другого. Ты позволил ему пахнуть тобой. Ты… — его голос снова дрогнул. — Ты сделал мне больно. Специально. Ты хотел, чтобы я пришел. Ты хотел, чтобы я устроил сцену. Улыбка Юнги стала шире. — Умный омега, — прошептал он, проводя пальцами по щеке Чимина, стирая слезы. — Да. Я хотел увидеть, как ты ломаешься. Как перестаешь быть идеальным. Как начинаешь рычать и царапаться. Потому что только такой омега может быть рядом с таким альфой, как я. — Ты… — Чимин всхлипнул, но это были уже не слезы боли. Это были слезы облегчения и гнева одновременно. — Ты чудовище. — Твое чудовище, — согласился Юнги и впился в его губы поцелуем. Это был не нежный, привычный поцелуй. Это было нападение. Юнги целовал его жадно, грубо, кусая нижнюю губу, врываясь языком в рот, требуя, беря, заставляя отвечать. Чимин застонал в его губы, вцепившись пальцами в ворот его халата, притягивая ближе, сильнее, больнее. Он чувствовал вкус другого омеги на губах Юнги. Сладкий, приторный, чужой. И это сводило его с ума. — Раздень меня, — прорычал Чимин, отрываясь от его губ. — Сними с меня этот запах. Я хочу пахнуть только тобой. Только тобой. Юнги не заставил просить дважды. Он разорвал тонкий шелк на груди Чимина, не тратя времени на завязки. Ткань с хрустом поддалась, обнажая смуглую кожу, покрытую мурашками. Юнги провел ладонями по его плечам, по груди, сжимая соски, заставляя Чимина выгнуться и зашипеть от смеси боли и удовольствия. — Ты пахнешь отчаянием, — прошептал Юнги, наклоняясь к его шее, втягивая носом запах у самой железы. — И яростью. Это… самый возбуждающий запах, который я когда-либо чувствовал. — Это запах собственности, — выдохнул Чимин, откидывая голову, подставляя шею. — Ты мой. И я никому тебя не отдам. Юнги зарычал — низко, гортанно, по-звериному. Этот рык прошел сквозь Чимина, заставляя его тело расслабиться, а внутренности сжаться в предвкушении. Его собственный член уже был твердым, влажным от выделений, и он чувствовал, как начинает течь, готовясь принять альфу. — Ты уже мокрый, — Юнги опустил руку между его ног, нащупывая сквозь остатки шелка влажное пятно. — Так сильно хочешь меня? Даже после того, как я был с другим? — Я хочу тебя всегда, — прохрипел Чимин. — Но сегодня я хочу тебя так, что готов убить. — Убей, — усмехнулся Юнги, подхватывая его под бедра и одним движением укладывая на постель — ту самую, где еще несколько минут назад лежал другой омега. Чимин дернулся, почувствовав чужой запах на простынях. — Нет, — сказал он, вставая на колени. — Не здесь. Смени простыни. Я не хочу чувствовать его. Юнги смотрел на него, стоящего на коленях посреди кровати, с разорванной рубахой, сползающей с плеч, с горящими глазами и растрепанными волосами. Он был прекрасен в своей ярости. Прекрасен в своей собственнической одержимости. — Ты командуешь султаном? — спросил Юнги, но в его голосе не было гнева. Только желание. — Да, — без колебаний ответил Чимин. — Смени простыни. Или я уйду. И ты меня больше никогда не получишь. Юнги усмехнулся и хлопнул в ладоши. В дверь тут же заглянул испуганный слуга. — Сменить белье, — приказал Юнги, не сводя глаз с Чимина. — Немедленно. Слуги вбежали, на дрожащих ногах, за минуту сменили простыни, не глядя ни на султана, ни на полураздетого наложника, и выбежали прочь, закрывая за собой двери. Чимин опустился на свежие, пахнущие лавандой простыни, и его тело наконец-то расслабилось. Но ненадолго. Юнги навис над ним, как хищник над жертвой. Его халат уже был сброшен на пол, и Чимин видел его обнаженное тело — сильное, мускулистое, с широкими плечами и узкими бедрами. Член альфы был уже полностью возбужден, и при виде этого Чимин почувствовал, как его внутренности сжимаются в предвкушении. — Ты хотел доказать, что достоин быть единственным? — Юнги раздвинул его бедра коленом, устраиваясь между ними. — Докажи. — Как? — прошептал Чимин. — Возьми меня сам. Чимин моргнул, не понимая. — Ты хочешь, чтобы я… — Да, — Юнги перевернулся на спину, увлекая Чимина за собой, так что тот оказался сверху. — Ты хотел быть сверху? Так покажи, на что способен. Чимин смотрел на него сверху вниз, на этого властного, опасного мужчину, который сейчас лежал под ним, предоставляя ему контроль. В его глазах горел вызов, но также — доверие. Странное, необъяснимое доверие альфы к своему омеге. — Ты уверен? — спросил Чимин, и в его голосе промелькнула тень прежней неуверенности. — Я никогда не был так уверен, — ответил Юнги, проводя ладонями по его бедрам, сжимая ягодицы. — Я хочу видеть, как ты берешь меня. Как ты двигаешься. Как ты кончаешь. Я хочу, чтобы ты забыл, что я султан. Сейчас я только твой. Эти слова развязали в Чимине что-то, что он сдерживал всю жизнь. Все месяцы, проведенные в гареме, он был послушным, тихим, идеальным. Он делал то, что велел султан. Он никогда не просил, не требовал, не брал. Всегда только отдавал. Но сейчас — сейчас он хотел взять. Он склонился и поцеловал Юнги. Не так, как целовал обычно — мягко, нежно. Он укусил его нижнюю губу, втянул в рот, провел языком по зубам. Его руки скользнули по груди альфы, сжимая соски, царапая кожу ногтями. Он хотел оставить следы. Хотел, чтобы завтра Юнги проснулся и увидел на своем теле отметины — его отметины. Юнги застонал под ним, его пальцы впились в бедра Чимина, направляя, но не управляя. — Масло, — выдохнул Чимин, отрываясь от его губ. — Где масло? Юнги потянулся к изголовью, достал флакон. Чимин выхватил его из рук, щедро полил свои пальцы, а затем, не спрашивая разрешения, опустил руку между ног, готовя себя. Он был уже влажным, но хотел больше. Хотел чувствовать каждое движение, каждый толчок. Юнги смотрел на него — на то, как он изогнулся, как его пальцы двигаются внутри него, как он кусает губы, сдерживая стоны. Его член пульсировал, упираясь в живот, и он провел по нему рукой, сжимая, чтобы не кончить раньше времени. — Достаточно, — прорычал он, когда Чимин ввел третий палец. — Я хочу быть в тебе. Сейчас. Чимин убрал руку. Он приподнялся на коленях, нависая над членом Юнги, и посмотрел ему в глаза. — Ты мой, — сказал он. — Скажи это. — Твой, — Юнги смотрел на него снизу вверх, и в его глазах не было ни тени принуждения. — Всегда твой. Чимин опустился. Они оба застонали, когда головка вошла внутрь. Чимин замер на секунду, привыкая к растяжению, к ощущению наполненности. Он чувствовал, как член Юнги пульсирует внутри него, как внутренние стенки сжимаются вокруг, не желая отпускать. — Двигайся, — приказал Юнги, но в его голосе была мольба. Чимин начал двигаться. Медленно сначала, поднимаясь и опускаясь, чувствуя, как член скользит внутри, как касается самых глубоких точек. Потом быстрее, сбиваясь с ритма, когда натыкался на то самое место, от которого темнело в глазах. — О да… — выдохнул Юнги, наблюдая за ним. Волосы Чимина растрепались и падали на лицо, его губы были приоткрыты, глаза закатились от удовольствия. Он был прекрасен. Абсолютно, непристойно прекрасен. Чимин ускорился. Он больше не контролировал себя. Он просто двигался — жадно, отчаянно, насаживаясь на член Юнги с такой силой, что их тела сталкивались с влажными хлопками. Его собственный член был твердым, упирался в живот Юнги, оставляя влажные следы. — Я хочу… — простонал Чимин. — Я хочу, чтобы ты кончил в меня. Чтобы ты наполнил меня. Чтобы я пах только тобой. Чтобы он… чтобы никто не мог усомниться, чей я. — Ты мой, — прорычал Юнги, и это было уже не обещание — это была клятва. Он резко сел, обхватив Чимина за талию, и перевернул их, не выходя из него. Теперь Чимин был под ним, его ноги обвивали бедра Юнги, а альфа нависал сверху, вбиваясь в него с такой силой, что кровать сдвинулась с места. — Ты хотел быть сверху? — прошептал Юнги ему на ухо, вколачиваясь в него короткими, жесткими толчками. — Теперь я сверху. И я покажу тебе, что значит принадлежать мне. Чимин не мог ответить. Он мог только стонать, вцепляясь ногтями в спину Юнги, оставляя красные полосы на бледной коже. Каждый толчок отдавался в нем электрическим разрядом, поднимая волну за волной наслаждения. — Сильнее, — взмолился он. — Пожалуйста, сильнее. Я хочу чувствовать тебя внутри. Я хочу… Юнги дал ему то, что он просил. Он вколачивался в него с дикой, первобытной силой, его рычание смешивалось со стонами Чимина, их тела стали единым целым — влажным, горячим, живым. Он чувствовал, как внутренности Чимина сжимаются вокруг него, как он дрожит, как его ногти все глубже впиваются в спину. — Кончай, — приказал Юнги. — Кончай для меня. Чимин кончил с криком. Его тело выгнулось дугой, внутренние мышцы сжались вокруг члена Юнги с такой силой, что тот не выдержал. Он вошел в последний раз, до основания, и кончил, изливаясь глубоко внутрь, наполняя Чимина своим семенем, своей сутью, своим запахом. Они замерли, тяжело дыша. Юнги упал на Чимина, не выходя из него, и они лежали так, сплетенные воедино, чувствуя, как пульсация постепенно затихает. — Я люблю тебя, — прошептал Чимин в его плечо. — Ты знаешь это? — Знаю, — Юнги приподнялся, заглядывая ему в глаза. — И я люблю тебя. Идиота ревнивого. Чимин слабо улыбнулся. — Не называй меня идиотом. Ты специально это сделал. Ты специально привел его, чтобы я разозлился. — Да, — без тени раскаяния признался Юнги. — Я хотел увидеть, как ты ломаешься. И не пожалел. — Ты чудовище, — повторил Чимин, но в его голосе была только нежность. — Твое чудовище, — повторил Юнги, целуя его в кончик носа. — И я клянусь: больше никаких Хванов. Никаких других наложниц. Только ты. — Обещаешь? — Чимин смотрел на него серьезно, несмотря на слезы на ресницах и растрепанные волосы. — Клянусь Аллахом, — сказал Юнги. — Клянусь тобой. Клянусь тем, что сейчас внутри тебя. Ты — единственный. Чимин обнял его, прижимая к себе, чувствуя, как тяжелое, разгоряченное тело альфы накрывает его, как одеяло. Запах чужого омеги исчез, вытесненный их общим запахом — хвои, сандала, меда и страсти. — Если ты еще раз сделаешь такую глупость, — прошептал Чимин ему в ухо, — я не просто устрою сцену. Я приду с ножом. — Обещаешь? — усмехнулся Юнги. — Клянусь Аллахом, — серьезно ответил Чимин. Юнги рассмеялся — громко, искренне, прижимая к себе своего ревнивого, опасного, прекрасного омегу. — Я люблю тебя, — сказал он, когда смех утих. — Безумно. До потери рассудка. — Я знаю, — Чимин поцеловал его в уголок губ. — Иначе ты бы не стал так рисковать, чтобы увидеть меня в ярости. Они лежали в тишине, слушая, как бьются их сердца. Медленно, в унисон. За окном уже занимался рассвет, окрашивая небо в розовые и золотые тона, но ни один из них не хотел двигаться. — Я останусь сегодня, — сказал Чимин. — На весь день. И ты не пойдешь на диван. — Не пойду, — согласился Юнги. — И ты будешь кормить меня виноградом. — Буду. — И расскажешь сказку. — Какую? — Ту, где султан понял, что его наложник — самое ценное, что у него есть, и больше никогда не смотрел на других. Юнги улыбнулся, утыкаясь носом в волосы Чимина. — Это не сказка, — сказал он. — Это быль. Чимин закрыл глаза, чувствуя, как усталость накрывает его. Внутри все еще пульсировало, напоминая о том, как сильно они любили друг друга этой ночью. Как сильно они нуждались друг в друге. — Мин Юнги, — прошептал он, уже засыпая. — Да? — Если ты когда-нибудь посмотришь на другого омегу, я выцарапаю ему глаза. А потом — тебе. — Обещаю, что не дам тебе такого повода, — Юнги поцеловал его в макушку. — Спи, моя тигрица. — Я не тигрица, — сонно пробормотал Чимин. — Нет, — согласился Юнги, прижимая его крепче. — Тигрица слабее. Он смотрел, как Чимин засыпает, как его лицо разглаживается, становится безмятежным, как губы складываются в легкую улыбку. И чувствовал, что никогда в жизни не был так счастлив. Ни одна война, ни одна победа, ни одно сокровище мира не стоило этого момента. Этого омеги, который устроил ему сцену ревности, который ворвался в его покои и требовал верности. Который любил его так сильно, что готов был убивать. «Мой, — подумал Юнги, закрывая глаза. — Только мой. И я — только его». И когда последние звезды погасли над Стамбулом, уступая место утреннему солнцу, двое мужчин спали в объятиях друг друга — султан и его наложник, альфа и омега, два сердца, бьющихся в унисон. А в коридоре, у запертых дверей, стоял старый евнух Хасан и тихо улыбался в усы. — Ну вот, — прошептал он, отгоняя любопытных служанок. — Все и уладилось. И не надо было никакого яда. --- Конец.