he lashes out with unnecessary anger and borderline violence

Всякий раз, когда что-то идет не так, — голос Джорджа звучит раздраженно, — он набрасывается с ненужной яростью и граничащей с насилием. -, он долго готовил эту речь. Он знал, что ему зададут этот вопрос, он заранее говорил с журналистом. — Вы знаете, видели это в Бразилии в прошлом, когда играли в Окленде. Вы видели это в «21» с Льюисом, а затем в «Мексике» с Ландо. Первая гонка в году в Будапеште, — он произносил слова каждый день. Не было момента, когда он не думал об этом. Все, что он говорит, это четко структурированный план, Джордж думал об этом тщательно. Это время его триумфа над Ферстаппеным. Шанс всем показать, то что он думает по-настоящему. — Когда у него не было самой мощной машины. Врезается в Льюиса, врезаясь в всю его команду. -, сейчас будет абсолютный час триумфа над Ферстаппеным. Это шанс показать, что он не тот, кем он считается. То, что необоснованная агрессивная стратегия Макса не к чему хворому не приводит, что это опасно. Джордж был в своем корпоративном стиле, и к нему было абсолютное превосходство. Каждое слово звучит четко, аккуратно с акцентом. По мнению Джорджа, его стратегия идеальна на уровне швейцарских часов, она такая же холодная, как металл. — Это не тот парень, которого я уважаю, и мне бы хотелось, чтобы он был лучшим примером для подражания. -, долгий тактический бой окончен. Джордж договорил свою речь и интервью закончилось. «Это не тот парень, которого я уважаю» — эта фраза была копьем. Точным, отравленным, брошенным с безопасного расстояния. Брошенным, как месть. Он знал, что делает. Титул ушел к Максу. Четвертый подряд. Снова. И пока другие будут рассыпаться в дежурных поздравлениях, говорить о великом соперничестве и смотреть в пол, Джордж сделает то, что обещал себе еще в Будапеште, когда все это только начиналось. Он скажет. Не шепотом в боксах. Не между строк в пресс-релизах. А в камеру, после финальной гонки, когда слова имеют вес. Он прокручивал в голове свою речь в сотый раз. «Всякий раз, когда что-то идет не так, он набрасывается с ненужной яростью и граничащей с насилием». «Это не тот парень, которого я уважаю». Каждое выверенное слово должно было пройтись и затоптать «нового» чемпиона. Рассел знал, что Макса это может и не заденет, но как это увидят фанаты Red Bull. Внутри его поглощала эйфория. Этот великолепный день настал. Идеально план пошел в наступление. *** Макс сидел на диване в гостиной, смотрел на потухший экран телевизора и держал в руке телефон. Интервью Джорджа он посмотрел трижды. Первый раз — с холодным любопытством, как соперник разбирает гоночный инцидент. Второй — чтобы запомнить каждое слово, каждую паузу, каждое движение бровей. Третий — просто чтобы убедиться, что это не сон. «Это не тот парень, которого я уважаю». Он отложил телефон, откинулся на спинку дивана и уставился в белый потолок. Где-то в груди медленно разгоралось что-то, что он научился глушить годами. Но сейчас глушить было нечем. Дом был пуст. Кошка спала в спальне. Друзья разъехались после финала. И никого, кто мог бы сказать: «Это просто слова, он так говорит потому, что титул не его». Но это были не просто слова. Это был Джордж. Тот, кто когда-то смотрел на него с теплым и трепетным обожанием, что у Макса перехватывало дыхание. Тот, кто шептал его имя ночью. Тот, кто первым научил его, что можно не только сражаться на трассе, но и возвращаться домой — в их дом, с видом на море и дурацким ковром в гостиной, который Джордж выбирал вечность, пока Макс подкалывал его за столь тщательный подбор неважной вещи. В то место где его не упрекали за ошибки на трассе, воспринимали, как обычного человека. Это было год назад? Макс сбился со счета. Он помнил только, как это закончилось. Слишком много гонок. Слишком много столкновений на трассе, которые становились столкновениями в спальне. Слишком много ночей, когда он возвращался с подиума, а Джордж смотрел на него так, будто победа Макса была личным оскорблением. Джордж всегда воспринимал это колко, но терпеть он мог долго. — Ты не умеешь проигрывать, — сказал Джордж в последнюю их ночь. Он стоял у двери с сумкой, идеально упакованной, как и все в его жизни. — Но ты и выигрывать не умеешь по-человечески. Твой «стиль» нигде тебе кроме гонок не поможет. Желаю тебе всего хорошего. Макс тогда промолчал. Он всегда молчал, когда речь заходила о чувствах. Он не умел их выражать словами, единственное вялое «Я люблю тебя» был бы максимумом, каждое его поражение на личном фронте возмещалось хорошими подарками, походами в рестораны, дорогущие сюрпризы. И Джордж, который умел говорить так красиво, так убедительно, так опасно, так по карпоративному? Всегда владел этим оружием лучше. Это интервью было хуже ножа по сердцу, мерзко. Мерзко от того насколько это больно, что-то внутри перевернулось, начало душить. Все воспоминания с Джорджем. Ферстаппену казалось прошло много лет с того момента как они разошлись, но прошел всего год. Мало. В ранние время дни тянулись будто бы это недели. И что теперь делать ему, Максу, который никогда не умел говорить? Написать? Позвонить? Сказать: «Ты был прав, я не умею, но я пытался, я так пытался, просто у меня не получается, как у тебя, словами». Голову быстро остужает не столь приятная картина. Он приходит к Расселу, а тот говрит ему, что он опоздал или что-то в таком стиле. В целом такая идея до ужаса обсурдная. Вместо этого он написал ему: «Хорошее интервью. Жаль, что ты не сказал этого мне в лицо». Так в стиле Ферстаппена, такой холодный, колкий, не о чем не сожалеющий. Одним словом победитель. Сожалеть надо было тогда, у двери. Думать надо было раньше. «Если тебе на важны слова в лицо, то я без утруждения скажу это тебе в лицо. Я не испытываю сложностей в изъяснение своих мыслей словами». О так. педантично, колко. «Ты знаешь где я живу». Ферстаппена долго уговаривать не нужно. *** Макс остановился у знакомого здания. Белый фасад. Он знал этот дом. Знал код от двери. Знал, что квартира на четвертом этаже, с видом на гавань, где Джордж вешал свои идеально отглаженные рубашки в идеально организованный шкаф и пил кофе по утрам, глядя на яхты. Он постучал. Три раза. Тихо. Не как чемпион мира, требующий внимания. Как человек, который не уверен, что ему откроют. О чудо, дверь открылась. Джордж даже в такое время выглядит с иголочки. Домашние вещи на нем отутюжены, не единой складки, будто бы даже тут все выверено до сантиметра. — Заходи, — Рассел посторонился, пропуская в прихожую. — Только сними обувь. Макс шагнул через порог, наклонился, чтобы разуться. В прихожей пахло чистящим средством — Я… — начал Макс. — Ты пришел, — констатировал Джордж. Не вопрос. Утверждение. — Ты сказал приезжать. — Я сказал, что ты можешь приехать. Это не одно и то же. Ты так и не научился различать такое тонкости, как я вижу—, Рассел закрыл дверь за не самым желанным гостем и стал проходить в глубь своего дома в сторону кухни. Макс сжал челюсть. Он помнил этот тон. Холодный, четкий, безэмоциональный. Джордж «разбор полетов». Так он разговаривал с инженерами, когда что-то шло не так по плану. Джордж двигался по кухне с механической четкостью. Достал кофе, отмерил ровно две ложки — Макс помнил, он всегда делал так. Залил воду ровно до отметки. Нажал кнопку. Все движения — отточенные, без лишних жестов. Он не смотрел на Макса. Не потому, что боялся. А потому, что, видимо, не считал нужным. —Когда что-то идёт не по твоему плану, — говорит Джорджа, раздражающе, — он выплескивает ненужный гнев и граничит с насилием. Знаешь, я видел это в Бразилии в прошлом, в Окленде. Вы видели это в 2021 году с Льюисом, а затем в Мексике с Ландо. Первая гонка года в Будапеште. Когда у него не было самой доминирующей машины. Врезается в Льюиса, разгромив всю его команду. Это не тот человек, которого я уважаю, и я хотел бы, чтобы он был лучшим примером для подражания. — Рассел сказал это слов с такой ужасающей точностью, никакого сожаления, это была исключительная уверенность. Речь была повторена слово в слово. Макс сидел неподвижно. Он не отводил взгляда. Он знал, что это важно. Джордж не просто повторял интервью. Он казнил его. С тем же холодным спокойствием, с той же безупречной четкостью, с какой он делал все в своей жизни. — Ты все сказал? Я пришел не для того, чтобы оправдываться. Джордж не обернулся. — Я и не ждал оправданий. Оправдания — это когда человек признает ошибку и обещает исправиться. Ты не признаешь ошибок. Ты их не замечаешь. Это часть проблемы. — Я заметил, — Макс сцепил пальцы, положил руки на стол. — Я заметил, что… что я делал не так. Не только на трассе. С тобой. Джордж медленно повернулся. Его лицо было спокойным, но в глазах застыло что-то тяжелое. Он прошел к столу, сел напротив Макса. Сложил руки перед собой — поза, которую Макс знал слишком хорошо. Так Джордж сидел на брифингах, когда собирался разобрать чью-то ошибку по косточкам. — Ты заметил, — повторил Джордж. Голос ровный, без интонаций. — Это хорошо. Значит, ты смотрел интервью. Не просто включил фоном, а смотрел. — Я смотрел. Трижды. — Трижды, теперь уже четырежды, — Джордж кивнул, как будто ставил галочку в невидимом списке. — И что ты понял? — Ты прав, — наконец сказал Макс. Слова давались с трудом, каждое приходилось выталкивать из себя. — Во всем. Не умею останавливаться. Не умею видеть грань, пока кто-то не разобьется об нее. Я думал, что это делает меня сильным. Что если я буду жестче всех, то никто меня не сломает. — И как, работает? — спросил Джордж. — Нет, — Макс посмотрел ему прямо в глаза. — Ты просто ушел. И я сказал «хорошо». Потому что не знал других слов. Джордж смотрел на него долго. Очень долго. В его взгляде было что-то, что Макс не мог прочитать. И это было страшнее, чем если бы он смотрел с осуждением. — Знаешь, что самое сложное в том, чтобы быть с тобой? — спросил Джордж. — Что? — Что я никогда не знал, где кончается гонщик и начинается человек. Ты приносил трассу в постель. Ты приносил борьбу в каждое слово. Я не мог сказать тебе, что я чувствую, потому что ты воспринимал это как атаку. Я не мог попросить тебя о помощи, потому что ты слышал в этом слабость. Я не мог просто… быть рядом, потому что ты всегда был в режиме «пилот». Даже когда мы лежали в темноте, я чувствовал, как ты просчитываешь следующую гонку. А я просто хотел, чтобы ты был здесь. Со мной. — Я не знал, — сказал Макс. — Я правда не знал. — Ты не знал, потому что не хотел знать, — голос Джорджа стал тише, но не потерял твердости. — Ты не хотел видеть, что я устал быть вторым в твоей жизни после трассы. Что я устал смотреть, как ты на трассе делаешь то, что никогда не сделал бы со мной в жизни — уступаешь, ждешь, выбираешь момент. А дома ты… ты просто молчал. Ты умеешь ждать идеального момента. Ты умеешь просчитывать каждый миллиметр. А когда дело касалось нас, ты не ждал. Ты просто сказал «хорошо». И все. Господи, ты даже в постели себя вел, как на трассе. Это было фиаско. Я не делал тебя слабым, — Джордж подался вперед, и в его голосе впервые зазвучало что-то, кроме ледяного спокойствия. Я делал тебя человеком. А ты сбежал от этого, как от аварии, которую не можешь контролировать. Потому что ты умеешь контролировать только болид. Чувства — нет. — Я не умею, — сказал он. — Ты прав. Я не умею. Но я хочу научиться. Не для того, чтобы ты взял слова обратно. Я не прошу тебя об этом. Я прошу… дать мне шанс попробовать. Не вернуться. Не начать сначала. Просто… быть рядом. И иногда говорить. Даже если это будет звучать неидеально. Джордж молчал. Макс чувствовал его присутствие рядом, чувствовал, как напряжены плечи Джорджа, даже когда он стоит неподвижно. — Ты повторил речь, — сказал Макс, не глядя на него. — Всю. Слово в слово. Ты готовил ее. Каждый день. Ты думал об этом. — Каждый день, — подтвердил Джордж. — С того самого момента? — Да. — Это… — Макс замолчал, подбирая слово. — Это очень по-твоему. — Что именно? — Держать все в себе. Репетировать. Ждать идеального момента. А потом ударить, когда противник не готов. — Ты всегда готов, — сказал Джордж. — Твоя проблема не в этом. Твоя проблема в том, что ты думаешь, что любое слово — это атака. Я не атаковал тебя. Я защищал себя. — Я не знал, — прошептал он. — Ты никогда не знал, — Джордж сделал шаг к нему. Остановился в полуметре. — Потому что ты никогда не спрашивал. Ты никогда не смотрел. Ты жил в своей голове, в своих тормозных точках, в своих гоночных симуляторах. А я был рядом. И ждал. Ждал, когда ты выключишь режим «пилот» и включишь режим «человек». Я ждал два года. А потом понял, что могу ждать вечность. И ушел. — Я научусь, — сказал Макс. — Я не обещаю, что стану таким, как ты. Я не обещаю, что мои слова будут идеальными. Но я обещаю, что буду пытаться. Каждый день. Если ты дашь мне шанс. Джордж посмотрел на его руку. Не взял. Но и не отшатнулся. — Я не даю вторых шансов, — сказал он. — Ты знаешь. Я даю только один. — Я знаю. — Ты его уже использовал. Два года. И полтора года тишины после. — Я знаю. — Ты просишь третий. — Я прошу не шанс. Я прошу возможность. Быть рядом. Не возвращаться. Просто… не быть чужими. Я не знаю, как это сделать. Но я хочу попробовать. Если ты позволишь.