Ночь Великой луны

      – Ты же в курсе, что гон уже через пару дней?       – В курсе, — Мегуми ответил даже не глядя на друга, продолжая помешивать наваристый суп в кастрюле. Густое варево довольно побулькивало ленивыми пузырьками.       По небольшому деревянному домику уже разнесся аромат грибов, лесных трав, укропа, розмарина и прочих специй. Этот запах смешивался с терпким дыханием старого сруба, оседая повсюду чем-то уютным. Сейчас был ранний вечер, и закатные лучи уже пробивались в окно, зашторенное тонким полупрозрачным тюлем. На дворе стоял июль, и потому солнце особенно ласково тянулось к коже, оставляя на деревянном полу длинные золотистые дорожки.       Итадори сидел за крупным деревянным столом с ручной резьбой на такой же деревянной лавке и то и дело отхлёбывал из керамической кружки фруктовый отвар, болтая ногами и рассматривая напряженную спину Мегуми. Отвар был сладким и тягучим, но во рту почему-то чувствовалась легкая горечь тревоги.       – И что скажешь? — продолжил он задавать вопросы. – Готов? У нас всё… ну… по плану? — Юджи немного смущённо отвёл взгляд, хотя друг всё еще не смотрел на него, занимаясь своим делом.       – По плану, — вновь повторил Мегуми конец фразы, всё еще не смотря на него.       Его волнение выдавала лишь лёгкая дрожь в руках, что держали металлический половник, да чуть усилившийся собственный запах — чёрная смородина была кислее обычного, резче, будто куст с ягодой придавили тяжелым камнем. Но он продолжал размеренно мешать суп, чтобы не выдать себя лишним движением.       Итадори улыбнулся, немного глупо, как умел только он, и почесал голову, путая пальцы в своих розовых волосах. На душе скребли кошки, но он старался держаться привычно легко.       – Тогда… — он явно хотел добавить что-то ещё, но в этот момент Фушигуро всё же обернулся к нему, поворачивая голову не до конца, чуть задирая подбородок вбок и окидывая недобрым взглядом. Юджи знал этот взгляд с детства, он означал: не трожь — убьёт.       В воздухе между ними повисла тишина, нарушаемая только тихим шипением супа. И тогда Итадори улыбнулся чуть шире и нервно засмеялся, чувствуя, как по спине пробежал холодок.       – А в общем, неважно. Ты меня покормишь сегодня или нет? Я уже умираю с голоду!       Парень переместил руки на живот и затем завалился на стол, делая умирающий вид и издавая соответствующие звуки. Щека прижалась к прохладной столешнице, пахнущей медом и травяными сборами.       Мегуми тяжело вздохнул и закатил глаза. Вздох вышел с надрывом, но на губах уже начала зарождаться усталая усмешка. Он осторожно налил для друга порцию супа в небольшую плошку и поставил перед ним на стол вместе с парой кусков свежего хлеба. Корочка аппетитно хрустнула, когда тарелка коснулась дерева. Юджи тут же поднялся и сел ровно, счастливо оглядывая блюдо, в его глазах почти что светились сердечки. Он тут же принялся есть, шумно дуя на горячую ложку, изредка рассыпаясь в благодарностях перед омегой, но тот лишь стоял, облокотившись на кухонную тумбу, скрестив руки на груди и несильно ухмыляясь, смотрел за ним.       Взгляд Мегуми потеплел, сменив недавнюю колючесть. Смотреть, как Юджи уплетает за обе щеки, было спокойно и тревожно одновременно.       Он смотрел и думал лишь об одном.       Неужели совсем скоро им предстоит стать парой?

***

      Фушигуро Мегуми и Юджи Итадори были друзьями почти с малых лет. Их семьи жили рядом в этой небольшой деревушке на краю Японии, окружённой густым лесом и полями-равнинами. Воздух здесь всегда пах свежестью, смешанной с хвоей и влажной землёй, а по утрам туман так плотно окутывал дома, что казалось — можно потрогать руками. Они вместе лазили по деревьям, когда были помладше, сбивая коленки и принося домой ворох листьев в волосах; вместе ходили в небольшую школу, что была в одном из деревянных домиков — самом ярком, с выделяющейся крышей, выкрашенной в терракотовый цвет; вместе ходили по ягоды и грибы, возвращаясь затемно с полными корзинами и счастливыми, уставшими лицами.       Когда Мегуми исполнилось четырнадцать, его родители погибли. Неудачная охота или что-то вроде того. По крайней мере, так ему и его старшей сестре сказали старейшины. Они остались с ней вдвоем, и забота о мальчике полностью перешла в руки Цумики, его сестры. Она уже была совершеннолетней, её вторичный пол проявился бетой, и потому она спокойно могла работать на рынке с другими бетами, добывая им пропитание, зарабатывая на жизнь. Да и с бытом справлялась отлично: в их доме всегда было чисто, пахло травяными сборами, а на столе редко, но всё же появлялось горячее.       Но когда Мегуми исполнилось шестнадцать, его сестра заболела. Тяжело и неизлечимо, как сказали лекари. Неизвестный им недуг, что забирал силы по капле, день за днем. Теперь она мало двигалась, по большему счёту всегда лежала дома в постели, укрытая старым одеялом, пахнущим лавандой и чем-то горьким. Она редко была в сознании, больше спала и набиралась сил хотя бы для пары часов функционирования — чтобы улыбнуться брату слабой, но мягкой улыбкой.       Фушигуро пришлось учиться заботиться о себе самому. Он и так с детства был самостоятельным, но теперь ему пришлось и вовсе слишком быстро повзрослеть. Слишком рано привыкнуть к тишине в доме, где раньше звучал смех.       Мальчик ждал того дня, когда он узнает, что стал настоящим альфой. Когда его вторичный пол проявится, затем ему исполнится восемнадцать, и он сам сможет обращаться в волка — без необходимости искать себе пару, и обеспечивать их семью всем необходимым. Потому что волки ценились больше. Потому что они не зависели от наличия пары, как омеги, которые по негласному, установленному природой правилу могли получить волчье обличие лишь после того, как получат метку альфы на теле.       Но судьба сыграла с ним злую шутку.       Мегуми оказался… омегой.       Слабым, пахнущим чёрной смородиной, мятой и чем-то свежим — тем, что другие альфы чуяли за версту, отчего у него внутри все сжималось от стыда и горечи.       А это означало лишь одно: теперь, чтобы стать волком и начать помогать сестре, ему был необходим альфа. И тупая, проклятая метка.       Ему повезло, что на протяжении всех этих лет рядом с ним был Итадори. Друг не бросал его в тяжёлых ситуациях, помогал чем мог. Его семья так же по-тёплому относилась к Мегуми: иногда звали на ужины, где пахло жареным мясом и свежим хлебом, покупали лекарства. Знали, что тяжело. Юджи же сам очень часто был в доме Фушигуро — так часто, что его вещи начали потихоньку оседать в углу, а на пороге появилась лишняя пара обуви. Он часто оставался там на ночь, чтобы другу не было одиноко, даже научился приглядывать за его сестрой, когда это было необходимо: подать воды, поправить одеяло, тихо перекинуться парой слов, чтобы она чувствовала себя не такой покинутой.       И несмотря на то, что Юджи оказался альфой, а Мегуми омегой, тот все равно не отвернулся от него, даже наоборот. Стал больше… защищать его что ли? Заботился о нем, о его комфорте. Когда выходил на охоту с родителями, всегда что-то добывал и для Мегуми с Цумики: то кусок свежей дичи, то горсть лесных орехов, то связку сушёных трав, которые, как шепнула его мать, помогают при слабости.       И Фушигуро ценил это более чем. Но никогда не думал о том, что они могут стать больше чем друзья.       Он уже смирился со своим статусом — смирился с тем, что его тело предало его, смирился с будущим, которое видел расплывчато, серо и неуютно, но…       Ему исполнилось восемнадцать на днях. А это означало в их деревне лишь одно: в ближайший гон волков-альф ему тоже будет необходимо принять участие. Старейшины настаивали на проведении подобных мероприятий и вынуждали всех находить пару. Чтобы их стая становилась больше, а охоты всегда заканчивались успешно. Чтобы род продолжался.       Мегуми никогда не задумывался о собственной семье — все его мысли занимала сестра, её слабеющие руки, её все более редкий голос. И не нужен ему был никакой чёртов альфа. Он и сам со всем справится, все вывезет.       Но старейшины были непреклонны. Их слова звучали как приговор, и никто не хотел слушать возражения омеги, чей запах уже начал меняться, предвещая скорое взросление.       – А может… — однажды вечером за столом предложил Итадори, чьё лицо купалось в тонких лучах свечи, отбрасывая мягкие тени на его широкие скулы и розовые волосы. – Может, будем вместе?       Фушигуро замер, уставившись в одну точку перед собой. Его друг что, сошел с ума?       – Они ведь не отстанут, ты же знаешь здешние правила. Но я… — он осторожно, почти невесомо накрыл ладонью руки друга, что покоились на столе, сцепленные в замок. Мегуми вздрогнул и перевел взгляд на чужую ладонь — широкую, теплую, с мозолями от постоянной работы. – Я просто помечу тебя. Без прочего. А потом будем вместе жить. Как прикрытие. И тебе спокойно, и мне весело. Да и ты в волка сможешь наконец обращаться, — Юджи улыбнулся, но в слабом тёплом свете на его щеках различался румянец, а пальцы чуть дрожали, едва касаясь чужой кожи.       – Но ты же… ты же можешь встретить кого-то во время гона? Кого-то настоящего, — тихо ответил Фушигуро. Голос его звучал ровно, но внутри все сжималось от неловкости и странного, щемящего чувства, которое он не решался назвать.       Чужая ладонь сжалась на его руках сильнее, кожа была горячей, почти обжигающей. Тогда Мегуми почти впервые отчетливо почувствовал, как его друг пах. Деревом, хвоей и землёй — запах, который он вдыхал тысячи раз, но только сейчас осознал всем нутром. Настоящий запах альфы, надёжный и вселяющий уверенность.       – Не встречу, — парень тихо улыбнулся ему, и в этой улыбке было что-то большее, чем просто дружеская привязанность. – Я думаю, у нас выйдет неплохая семья.       Тогда омега всё же согласился. Это было лучше чем ничего — от него хотя бы отстанут и дадут ему жить свою жизнь. Хотя позиция Итадори не была ему ясна до конца: они ведь друзья. Неужели тот тоже не хотел когда-нибудь обзавестись настоящей семьей? А не служить всю жизнь прикрытием для Фушигуро.       После того разговора сердце Мегуми на время успокоилось. Но с приближением полной луны, с каждым днём, ему становилось всё тревожнее. Беспокойство поселилось где-то под рёбрами, пульсируя в такт сердцебиению, не давая спать по ночам.       Его организм и сам готовился к циклу, медленно посылая сигналы. У Мегуми ещё не было течки, но она должна была вот-вот начаться — так было у всех омег, которые достигали совершеннолетия. Обычно первая течка наступала в день гона альф, чтобы большинство пар смогли закрепиться. Фушигуро надеялся, что он станет исключением. Чтобы во время гона, с трезвой головой и здравым рассудком, он смог спокойно добежать до обозначенного Юджи места и спрятаться там, пока тот не найдет его и не поставит метку.       Но если у него начнется течка… Он может потерять разум, да и вовсе, если на него выйдет какой-то другой альфа, всё будет потеряно. И тогда ему уже не видать спокойной жизни с сестрой.

***

      День Великой луны наступил так быстро, что Мегуми казалось, он всё еще не мог в это поверить. Словно ещё вчера до события оставались месяцы, а сегодня утром он проснулся и понял — время вышло.       Добрую половину утра он рассматривал себя в резном большом зеркале, что висело у выхода из дома. Древесина вокруг зеркала была искусно украшена завитками и листьями — работа старых мастеров, которую он раньше никогда не замечал. А теперь всматривался в каждую деталь, лишь бы не смотреть на собственное отражение слишком долго. Но все же касался взглядом своих впалых, бледных щек, бледнее обычного, с синевой под глазами, что выдавала бессонную ночь. Растрепанных чёрных густых волос, что торчали во все стороны, как воронье гнездо. Белой рубахи, что висела на нём большим размером, сползая с плеча и открывая ключицы, и белых брюк, слишком тонких для ночной прохлады.       Фушигуро наклонил голову, пристально оглядывая каждый сантиметр отражения, и впервые за долгое время почувствовал себя чужим в собственном теле.       Почему же он родился омегой? Почему хотя бы не бетой?       Да, он бы не смог превращаться в волка, но ему хотя бы не пришлось… проходить через это.       Однако слова Итадори всё же внушали доверие. Он и правда надеялся, что тот придет за ним. Спасет. Эта надежда была тонкой нитью, за которую он цеплялся всю последнюю неделю.       И сейчас, стоя прямо посреди лесной опушки, среди толпы людей — омег, закутанных лишь в белые одежды, что трепетали на ветру словно флаги, и альф, облачённых в чёрное, с тяжелыми, давящими взглядами, — он чувствовал себя более чем некомфортно. Омега отыскал среди множества лиц лицо Итадори, и тот уже смотрел на него, словно так и ждал, пока его заметят. Взгляд Юджи был тёплым, спокойным, не таким, как у остальных альф, которые сканировали ряды омег с прицельной хищностью. Альфа подмигнул ему, чуть склонив голову к плечу, показывая, что беспокоиться не о чем, и Мегуми тихонько выдохнул — первый спокойный выдох за весь день.       Повсюду стояли люди с его деревни, все разодетые в лучшие наряды — расшитые платки, длинные юбки, жилеты с медными пуговицами, — с венками из белых цветов в руках. Цветы пахли сладко, приторно, этот запах смешивался с дымом и тяжелым ароматом возбужденных тел. Они готовили эти венки для омег, которые вернутся обратно после гона помеченными. Белый цветок знаменовал начало новой семьи и даровал плодородие — так гласила традиция. На опушке было много костров: они горели, освещая собравшихся, отбрасывая пляшущие тени на лица, делая их то зловещими, то праздничными. Сбоку от всего этого сидели несколько музыкантов, играя на инструментах праздную, но тревожную музыку — струны звенели высоко и нервно, а барабаны отбивали ритм, похожий на сердцебиение.       Этот день был для всех счастливым. Этого ждали почти все в деревне. Каждый омега мечтал найти пару, глаза их блестели, губы шептали молитвы предкам. Каждый альфа грезил получить своего омегу, пометить, создать семью и принести волчат, чтобы имя его рода не угасло.       Все, кроме Мегуми. Если бы он мог — он бы провалился под землю. Или просто сбежал бы куда-нибудь подальше вместе с Цумики. И возможно, вместе с Итадори. Туда, где нет этих правил, этих взглядов, этого запаха страха, пропитавшего белоснежную ткань его рубахи.       Внезапно парень почувствовал, как живот стягивает тупая, ноющая боль. Она пришла откуда-то из глубины, медленно разливаясь по низу живота липким теплом. Он осторожно коснулся рукой живота и нахмурил брови, опуская голову. Пальцы дрожали.       Только не это… Только не сейчас…       Мурашки пробежали по всему телу, а голова слегка закружилась. Воздух вокруг стал гуще, каждый запах — острее, и даже привычный аромат дыма ударил в ноздри с новой, пугающей силой.       Гомон толпы и треск горящих веток оглушил звук горна. Громкий, пронзительный, режущий уши — он прокатился по опушке, заставив всех замолчать. Даже костры, казалось, притихли на мгновение.       Начало гона.       Все заняли свои места и приготовились. Омеги выстроились в неровную линию, сбившись ближе друг к другу, словно стайка испуганных птенцов. Альфы напротив — широко расставив ноги, с руками, сжатыми в кулаки, с ноздрями, жадно втягивающими воздух. Мегуми в последний раз нашёл глазами своего друга, тот продолжал смотреть на него со спокойной улыбкой, и эта улыбка была единственным якорем в разбушевавшемся море тревоги.       – Наши дорогие альфы и омеги! Сегодня, в день полной Великой луны, мы начинаем наш очередной гон! Правила вы наверняка знаете более чем идеально, но я повторю, — вещал один из старейшин в длинном плаще, расшитом древними рунами. Его голос был старческим, но цепким, он пронзал толпу, не оставляя места сомнениям. – Ваша задача — бежать в лес. Там в течение всей ночи вы сможете найти свою пару: альфы могут забрать себе первую омегу, которая им приглянется. Таков закон предков. Омеги же не могут противиться по праву. В случае если вы не найдете пару — вам будет необходимо принять участие в следующем дне забега, который состоится завтра. Все омеги и альфы к концу этапа гона будут с парой. Мы должны продолжать наш род! И наша деревня будет благословлена! — старейшина повысил голос, и все вокруг захлопали и засвистели в ответ.       Лишь альфы и омеги послушно стояли двумя рядами, разделенные невидимой чертой. Между ними было всего несколько шагов, но пропасть казалась бездонной.       – И самое главное, — добавил он, чуть поднимая капюшон и окидывая взглядом омег. В его глазах отражалось пламя, делая взгляд горящим, пугающим. – Не противьтесь своей природе и своей судьбе. Не бегите от неё. И ваша пара, истинная, найдет вас.       После этих слов Мегуми вновь почувствовал прилив боли внизу, но в этот раз, кажется, сильнее. Живот скрутило так, что перехватило дыхание, и он едва удержался на ногах, вцепившись пальцами в подол рубахи. Он уже понимал, что в ближайшие пару часов начнется его первая в жизни течка. И понимал ещё кое-что.       Ему придется очень быстро бежать.       Прозвучал ещё один рёв горна — низкий, протяжный, похожий на рык пробудившегося зверя. Краем глаза Фушигуро заметил, как некоторые из альф начинают скидывать верхние одежды, оголяя подкаченные торсы, покрытые шрамами от охот. Их было больше двадцати, и некоторых парень, кажется, даже не знал — чужие лица, чужие запахи, чужая опасность.       Омег же в ряду стояло всего десять. Все были нежными, маленькими и зажатыми, со скромными, трепетными улыбками на губах. Они переглядывались между собой с волнением и надеждой. Но Мегуми отличался от них — он не ждал этого так, как ждали они. Он ждал только одного: чтобы это поскорее закончилось.       – Да начнется же Великий гон!       Третий звук горна — последний для омег. Приговаривающий к казни.       И вот они первыми ринулись бежать в сторону лесной чащи. Белые ткани замелькали между деревьями, как призраки. По правилам у них было около пяти минут прежде чем альфы перевоплотятся в волков и кинутся за ними вслед. Мегуми бежал так, словно от этого зависела его жизнь. Но по сути, так и было. Он нёсся вдоль тёмных деревьев, ветки хлестали по рукам и лицу, оставляя тонкие царапины, кололи босые ноги, а рубаха вместе с чёрными волосами трепалась на ветру, путаясь, мешая, но он бежал изо всех сил.       Ему нужно было лишь добраться до старой ветхой избушки и спрятаться в ней. Дождаться Итадори, получить метку, и тогда… тогда он будет в порядке.       Но очередной приступ боли скрутил его, и омега слегка замедлился, согнувшись на бегу, прижимая ладонь крепче к животу. Пальцы вцепились в мокрую от пота ткань. Он услышал где-то вдалеке за спиной последний рёв горна. Решающий, заключительный. Означающий, что все альфы перевоплотились в волков и теперь начинали свою охоту.       Где-то в лесу раздался первый торжествующий вой.       Фушигуро чувствовал, как голова начинает гудеть тяжёлым, пульсирующим звоном, как сотни запахов леса — прелая листва, сырая земля, хвоя, чей-то далекий страх, возможно, собственный — проникают в его и без того горящие лёгкие. Он терялся в пространстве, но всё равно бежал. По ощущениям он примерно помнил о местонахождении того ветхого домика и сейчас направлялся именно туда. Каждый куст, каждая тропинка казались знакомыми и чужими одновременно.       Параллельно с ним бежал ещё один парень — хрупкий, невысокий. С пепельными волосами, развевающимися на ветру, и большими пронзительными глазами, в которых застыл испуг. Мегуми знал его, это был Иннумаки. Они общались как-то пару раз на занятиях и даже проводили время вместе с Итадори. Он был хорошим парнем. Сейчас его лицо было белым, как рубаха, и он смотрел прямо перед собой, не оглядываясь. Вероятно, он так же как и Мегуми, не был рад происходящему.       Вдруг послышался вскрик. Фушигуро оглянулся и увидел, как Иннумаки повалил на землю огромный волк. Черный, с горящими крассными глазами, с пастью, полной белых клыков. Он навис над хрупкой фигурой, и в свете луны его шерсть отливала синим. Иннумаки закричал снова — коротко, отчаянно, и этот крик оборвался так же внезапно, как начался.       Его выбрали. И теперь он будет принадлежать ему.       Мегуми почувствовал, словно земля уходит из-под ног. Сердце пропустило удар, а потом забилось в сто тысяч раз быстрее. Это ведь мог быть он, беги он медленнее хотя бы немного. Всего на несколько шагов.       Несмотря на боль, он ускорился и рванул вперед с новой силой. Ветки впивались в ступни, острые камни резали кожу, но он не чувствовал ничего, кроме глухого, животного желания скрыться. В лесу было темно, но он прекрасно различал всё вокруг под светом луны — полной, зловещей, висящей над кронами как огромный серебряный глаз, следящий за происходящим.       Спустя около двадцати минут непрерывного бега, когда ноги уже начали подкашиваться, а каждый вдох отдавался огнём в груди, Мегуми наконец добежал до деревянной полуразрушенной избы. Крыша местами провалилась, стены почернели от времени, дверь висела на одной петле — но это было то самое место, в котором они условились встретиться с Итадори. Он подбежал ближе и залетел внутрь, с силой задвигая дверь, подперев ее найденным в углу ржавым засовом, а затем облокотился на колени и наконец-то смог отдышаться, приходя постепенно в себя. Внутри пахло гнилой древесиной, сыростью и забвением. Где-то наверху скрипела половица, ветер гулял в щелях.       Когда ему стало легче, он прошёл чуть глубже и тихо присел в углу, спиной к стене, поджав колени к груди, стараясь не издавать ни звука, в ожидании друга. Сердце все еще колотилось, а тело предательски горело, посылая новые, более настойчивые сигналы. Он сжал зубы и обхватил себя руками, пытаясь унять дрожь.       Только бы он успел. Только бы он нашёл меня первым.

***

      Время растянулось на вечность. Мегуми не понимал, как долго сидит здесь. Не понимал и почему Юджи нет так долго. Тишина давила на уши, и в ней каждый скрип, каждый шорох за стеной казался раскатом грома.       Боль внизу живота разрасталась, превращаясь из тупой ноющей в острую, пульсирующую, которая отдавала в поясницу и заставляла мышцы непроизвольно сжиматься. А вместе с болью приходило другое — липкое, тягучее возбуждение, которое поднималось откуда-то из глубины, застилая разум. Между бёдер, пачкая хлопковые белые штаны, начинала стекать густая, прозрачная жидкость. Парень чувствовал это — горячую влагу, расползающуюся по ткани, и стыд, обжигающий щёки даже в темноте. Течка начиналась.       Он сидел согнувшись и теперь опустил голову на руки, что лежали на коленях, выдыхая сквозь стиснутые зубы, стараясь сдержать боль. Каждый вздох давался с трудом, воздух казался слишком горячим и слишком редким.       Всё скоро закончится. Итадори скоро появится, поставит метку, он перевоплотится в волка, они выйдут к остальным, получат благословение и отправятся домой, где он сможет проспать сто часов.       Мысль эта исчезла, когда новый спазм скрутил внутренности, и из горла вырвался тихий, сдавленный стон. Он закусил губу до металлического привкуса, пытаясь удержать контроль, который совершенно ускользал.       Из тяжелых размышлений Мегуми отвлёк треск веток неподалеку от избушки. Парень тут же вскинул голову, сердце пропустило удар. Он пригляделся сквозь щель в стене в темноту леса.       Сначала он заметил розовый мех — именно такой, какой и должен был быть у Итадори. Сердце облегченно выдохнуло, и напряжение на миг отпустило хватку. Затем — зелёные, светящиеся в свете луны глаза. Большой волк шагал осторожно, неторопливо, словно прислушиваясь, вкрадчиво ступая по мягкой траве.       Ну наконец-то!       Фушигуро, сквозь боль, придерживаясь за деревянную, покрытую мхом стену домика, поднялся. Ноги дрожали и плохо слушались, но он заставил себя двигаться. Подошёл к двери, с силой отодвинул ржавый засов. Распахнул створку, впуская в помещение больше свежего ночного воздуха — и вместе с ним сотни лесных запахов, ударивших в разгоряченное сознание. Он позвал волка, стараясь, чтобы голос звучал твердо:       – Эй! Я здесь, — негромко, но так, чтобы тот услышал.       Волк обернулся к Мегуми и пристально посмотрел прямо на него. По коже Фушигуро вмиг пробежали мурашки — от затылка до самого копчика, заставляя волоски на руках встать дыбом. Почему-то казалось, что что-то не так… Что-то неуловимо чужое было в этой фигуре, в этой манере стоять — слишком уверенной, слишком хищной.       Волк не двигался, замер изваянием, только хвост медленно качнулся из стороны в сторону, словно в раздумьях. Мегуми стоял, оперевшись на дверной косяк, держась за живот, где боль пульсировала в такт сердцу.       – Давай быстрее, мне очень плохо… — произнес омега и нахмурил брови, кивая другу. Или как он думал, другу.       Альфа наклонил морду, и на секунду Мегуми показалось, что его пасть ухмыльнулась — медленно, с каким-то зловещим удовлетворением. Но, возможно, это свет так падал, вырывая из темноты лишь контуры. Волк двинулся к нему ближе — плавно, почти грациозно. От этого движения чувство тревоги внутри усилилось. Тревоги… и какого-то непреодолимого, первобытного желания, от которого кровь прилила к лицу, а между бёдер стало еще влажнее.       Итадори пах на удивление не так, как всегда. Сейчас от него разило скорее травой, мятой и чем-то более пряным, густым и насыщенным. У Юджи в человеческом обличии был совершенно другой аромат: тёплый, древесный, родной. Возможно, всё дело было в гоне. Возможно, волчье обличие меняло запах.       Только сейчас Мегуми задумался о том, что, возможно, его друг не сможет себя сдержать. И тогда… что? Тогда он овладеет им? Мысль должна была пугать, но где-то глубоко, там, где сознание уже начинало сдаваться под натиском разгорающейся течки, она отзывалась совсем иным чувством.       Но Фушигуро не мог лгать самому себе — именно сейчас его тело желало этого слишком сильно. И вероятно, он бы не стал даже противиться, если бы это был Юджи.       Волк подошёл совсем близко. Так близко, что Мегуми почувствовал жар, исходящий от его крупного тела, и только тогда, практически у самых глаз парня, он обернулся в человека. Высокого. Слишком высокого. Слегка загорелого, с широкими плечами, которые перекрывали лунный свет, отбрасывая на Мегуми длинную тень. Однозначно более подкачанного, чем Итадори — каждый мускул был выточен с грубой точностью. А ещё… по всему его телу вились чёрные полосы, узоры, татуировки, которые умели делать лишь некоторые в деревне — древние знаки, наносимые особым составом, чтобы подчеркнуть силу альфы. И узел. Большой, возбужденный, стоящий как камень, пульсирующий в такт глубокому, размеренному дыханию.       И только тогда Фушигуро понял.       Сердце рухнуло куда-то в пропасть.       Это не Итадори.       Это Сукуна.       Его брат-близнец, тот, которого он видел мельком лишь пару раз на деревенских праздниках — всегда в стороне, всегда в тени, всегда с тяжелым, изучающим взглядом. Альфа, о существовании которого он, кажется, забыл. Которого все в деревне побаивались, обходили стороной, шептались за спиной. Который редко выходил в люди и большую часть времени жил отдельно, обособленно, в глубине леса, в доме, куда никто не решался соваться. Мегуми даже не знал, что он тоже принимает участие в забеге.       – Ну здравствуй, Мегуми, — томным, бархатным голосом произнёс он. По коже парня вновь пробежали мурашки, но теперь это была не просто тревога.       Омега попятился назад, заходя в дом, пытаясь прикрыть дверь, но это было бесполезно. Руки дрожали так сильно, что он едва мог ухватиться за край створки. Одним движением, ленивым и небрежным, альфа толкнул её — и она влетела внутрь, чуть ли не срываясь с петель, ударившись о стену с глухим стуком. И двинулся на него.       Медленно. Смакуя каждый миг.       – Ну чего же ты так? Сам ведь позвал меня, — он ехидно ухмыльнулся, и на его лице отразилось полное блаженство — довольство хищника, загнавшего добычу. – Разве не так?       Фушигуро уже упёрся в стену. Спиной он чувствовал холодную, шершавую поверхность, покрытую слизью и мхом, и бежать ему было некуда. А Сукуна всё еще приближался. Его аромат… такой пряный, дурманящий, заполонил пространство. Феромоны альфы давили, сминали волю, застилали разум тягучим туманом. И кажется, Мегуми почувствовал, как между бёдер стало особенно влажно — новая струйка стекла по коже, оставляя горячий след. Тело предательски реагировало должным образом.       – Я думал… — он споткнулся на слове и сделал короткий, рваный вздох, пытаясь собрать остатки ясности. – Я думал, это твой брат. Пожалуйста, не трогай меня…       Мегуми звучал просяще, почти умоляюще. Голос дрожал и срывался, и он ненавидел себя за эту слабость, за то, как жалко это звучит. Но в глубине души он уже понимал, что проиграл. Сукуна явно был не из тех людей, кто отступает. Его глаза горели в полумраке избушки желтоватым, волчьим огнем, и в них не было ни капли сомнения.       – Я ведь не сделаю тебе больно, Мегуми, — парень подошёл совсем вплотную, и его огромная фигура нависла над омегой, лишая последнего воздуха. Он коснулся его лица кончиками пальцев — невесомо, почти нежно, — хотя Мегуми и пытался отвернуться, обхватывая руками своё тело, словно пытаясь стать меньше, незаметнее, исчезнуть. – Ты главное, не противься. И больно точно не будет.       От его пальцев исходил жар. От всего его тела исходил жар, который проникал сквозь тонкую ткань рубахи, плавил остатки сопротивления.       Фушигуро задрожал так сильно, что зубы застучали. Голова кружилась, стены избушки поплыли перед глазами, и казалось, что мир сейчас просто исчезнет, растворится в этом запахе, в этом чужом, чужеродном тепле. Но в момент, когда тело совсем ослабло, когда ноги подкосились, и он начал оседать, его обхватили две чужие, крепкие руки. Широкие ладони легли на поясницу и между лопаток, прижимая к твёрдой груди.       – Тише, маленький, — продолжал говорить альфа. Голос его стал ниже, почти ласковым, и от этой ласки по спине бежал холод, смешанный с огнем. – Теперь ты мой. Понимаешь? Поэтому не стоит так волноваться.       Мегуми понимал, что бороться бесполезно. Понимал, что даже если сюда сейчас прибежит Итадори, то он уже не сможет ничего сделать. Потому что Сукуна был первым. Он зажмурился так сильно, что перед глазами вспыхнули искры, и всё еще слабо пытался вырваться из захвата, но его омежья сущность… она была более чем довольна. Она рвалась наружу, требуя, чтобы этот альфа взял его прямо здесь и сейчас, чтобы вошёл в него, наполнил, завершил то, что уже началось.       – Мегуми… — особенно низко, почти рыча, прошептал Сукуна. – Иди ко мне...       Он резко дернул его ближе, и мир для омеги схлопнулся. Губы альфы впились в его — жадно, не оставляя ни миллиметра пространства, ни капли воздуха. Поцелуй похожий на заявление права, которое не обсуждается. Мегуми простонал в этот поцелуй, но звук, вырвавшийся из горла, был больше похож на вой раненого зверька — высокий, сдавленный, полный боли и непонимания.       Его ладони упирались в чужую грудь — горячую, покрытую татуировками, которые под пальцами казались живыми, пульсирующими в такт сердцу альфы. Но его самого крепко сжимали в объятиях, и сопротивление было смехотворным. Он был меньше альфы почти на голову, и на фоне этой широкой, могучей фигуры выглядел ещё более хрупким — тонкие запястья, острые ключицы, бледная кожа.       Сначала Фушигуро стиснул зубы, отказываясь раскрывать рот, не желая впускать чужой язык дальше. Это была последняя капля контроля, за которую он цеплялся из последних сил. Но когда Сукуна прикусил его нижнюю губу, он вскрикнул от боли, и в образовавшуюся щель немедленно ворвался язык. Властный, настойчивый. Он двигался так, словно уже знал, что здесь всё принадлежит ему.       Чужие руки прошлись по спине, оставляя за собой дорожку огня даже сквозь тонкую ткань рубахи. Одна обхватила узкую талию — пальцы сомкнулись почти полностью, демонстрируя, насколько он мал в этих руках. Вторая схватила за подбородок, поднимая голову Мегуми чуть выше, открывая шею, заставляя прогнуться в спине. Большой палец надавил на ямочку под нижней губой, размыкая рот шире, и поцелуй стал совсем глубоким, почти неприличным.       Его тело начинало сдаваться… Его ломало, знобило, и что самое ужасное — оно безумно хотело принять в себя этого альфу.       Соединиться с этим волком, связаться с ним. Инстинкт, древний и могучий, поднимался из самых глубин естества, заливая сознание горячей, тягучей волной, перед которой разум был бессилен.       Сукуна отстранился, разрывая поцелуй медленно, с явной неохотой, оставляя между их губами тонкую, блестящую ниточку слюны, которая натянулась и лопнула, оставив влажные следы на подбородке Мегуми. Его пальцы сжали лицо омеги — широкой ладонью за щёки, и рот Фушигуро приоткрылся, влажный, припухший от поцелуев, тяжело дышащий. Глаза заволокло дымкой, зрачки расширились так, что почти скрыли радужку. Сознание постепенно покидало его, замутняясь бешеным возбуждением, которое нарастало с каждой секундой.       – Ты же слышал правила, Мегуми, — тихо, хрипло прошептал альфа, и в его голосе чувствовалась плотоядная усмешка. Глаза горели в полумраке жёлтым волчьим огнем. – Не противься природе. Не противься своей судьбе…       В этот миг он подхватил его под колени одним движением, сильным и уверенным, и поднял на руки. Мегуми только и успел, что негромко вскрикнуть, когда мир перевернулся, и его руки сами собой обхватили чужую шею, пальцы вцепились в жёсткие розовые волосы на затылке. Сукуна держал его без малейшего напряжения — омега был легким, почти невесомым в этих руках, — и вышел из избушки, вынося его на улицу.       Ночной воздух ударил в разгоряченную кожу, и Мегуми вздрогнул от контраста. Луна висела прямо над ними — огромная, полная, серебристая, и она, казалось, смотрела на них ещё пристальнее, чем раньше.       Альфа сделал несколько шагов к поляне позади ветхого домика. Трава здесь была высокой, мягкой и влажной от росы, которая тут же начала пропитывать тонкую ткань штанов Мегуми, холодила спину, когда Сукуна опустил его на землю — медленно, почти нежно, но с той же неумолимостью, с которой хищник опускает добычу, зная, что далеко она не убежит. Он опустился на колени рядом, нависая сверху, загораживая собой луну, и внимательно оглядел лицо омеги.       А затем принялся избавлять парня от одежды.       Фушигуро уже не противился. Он понимал, что в этом нет никакого смысла. Да и по каким-то неведомым ему самому причинам запах альфы — такой чужой, иной, совершенно отличающийся от тёплого, древесного запаха Итадори… внушал ему доверие. На уровне инстинктов. На уровне тела, которое уже решило всё за него.       Сукуна избавил его сначала от рубахи — просто разорвал её на части, и звук рвущейся ткани прозвучал в ночной тишине леса оглушительно громко. Мегуми тихо вздрогнул, когда холодный воздух коснулся обнаженной груди, когда соски сжались от холода и возбуждения, становясь твердыми, болезненно чувствительными. Затем альфа принялся спускать с него брюки, стягивая их одним движением, и лишь тогда омега схватил его за руки — испуганно, умоляюще, глядя снизу вверх влажными, мутными глазами.       – Мегуми… — предупреждающе проговорил он, поднимая одну бровь. – Если ты будешь вести себя хорошо, то больно не будет. Но если ты будешь мешать…       Он не закончил предложение. Да и не нужно было. Фушигуро медленно убрал руки, прижимая их к груди, словно прячась. Сукуна избавил его от последней одежды и теперь медленно, с явным удовольствием, принялся оглядывать гладкое, бледное тело, распластанное на темно-зеленой траве. Лунный свет ласкал каждый изгиб, каждую впадинку, делая кожу почти фарфоровой.       – Красивый… — выдохнул он, и в этом коротком слове было столько восхищения, столько жадного, собственнического восторга. В его глазах горел огонь — не просто азарта и желания, а чего-то более дикого. – И скоро будешь весь мой.       Он не сдержал низкого, горлового рыка и припал к Мегуми в новом поцелуе — более жарком, чем прежде. Его язык ворвался в рот омеги без спроса, исследуя, вновь заставляя отвечать. Руки тем временем уже вовсю гуляли по телу: скользили по рёбрам, оглаживали бока, дразнили внутреннюю сторону коленей, заставляя Мегуми непроизвольно раздвигать ноги.       Омега прикрыл глаза, стараясь расслабиться, стараясь не думать о всем том, что так настойчиво лезло в голову.       Как он будет жить дальше? Заберет ли его Сукуна в свой дом? Что же будет с Цумики?…       Альфа тем временем оторвался от его губ и припал к шее — жадно, слегка покусывая, но пока что не ставя метки. Он принюхивался к его запаху — к чёрной смородине, которая стала ещё кислее, ещё острее, смешиваясь с терпким ароматом возбуждения. Зубы царапали нежную кожу, оставляя красные следы, язык зализывал каждый укус, и он опускался всё ниже. А между тем его ладонь скользнула по впалому животу, который судорожно вздрагивал под каждым прикосновением, опустилась ниже и легла на возбужденный член Мегуми.       От этого прикосновения парень выгнулся дугой, из горла вырвался громкий стон, и он от смущения тут же накрыл рот ладонями, закусывая пальцы. Стыд обжигал щёки даже в лунном свете, даже в этом лесу, где не было почти никого, кроме них.       Сукуна тяжело посмотрел на него снизу вверх исподлобья, и кажется, ему это не понравилось. Его глаза сузились, в них мелькнуло недовольство.       – Не закрывай рот, — голос низкий, почти приказывающий. – Пусть все слышат тебя.       Он несколько раз медленно провёл по уже сочащемуся смазкой члену — от основания до головки, надавливая большим пальцем на самую чувствительную точку, от чего Мегуми заскулил, не в силах сдержаться. А затем ладонь двинулась дальше, скользнула по промежности, собирая влагу, и приблизилась к трепещущему входу, откуда лилось уже слишком много липкой смазки. Он огладил его пальцами — сначала легонько, кончиками, дразня, не проникая, затем надавил, ощущая, как мышцы сжимаются, как тело одновременно хочет и боится. Продолжая поглаживать, он наконец отстранился от него и разместился между его коленей, которые то и дело норовили съехаться, но он раздвигал их снова и снова.       Мегуми вновь простонал и вцепился ладонями в мокрую траву под собой, вырывая её с корнем. Пальцы дрожали, ногти впивались в землю.       – Ты уже готов для меня… — шептал Сукуна, и в его голосе слышалось торжество. Его член, огромный, пульсирующий, с набухшим узлом у основания, прижимался к животу Мегуми, оставляя влажный след. – Но я обещаю быть нежным…       А затем альфа приставил головку своего узла ко входу. Мегуми замер, не дыша, чувствуя это давление, это обещание боли и наполнения. И одним медленным, неумолимым движением в него вошли полностью, заполняя до предела. Растягивая каждый миллиметр, раздвигая, наполняя — и Мегуми закричал, не в силах сдержаться. Чувствовалось, что Сукуна пытается сдержаться, что ему самому это движение дается с трудом, что его трясет от напряжения, но у него плохо выходит. Мышцы спины напряглись, руки, сжимающие омегу, дрожали.       – Да благословит нас Великая луна, — последние слова альфы сорвались на рык, когда он припал к чужой шее вновь. Теперь уже клыками. Прокусывая насквозь, разрывая кожу, вонзаясь глубоко, до крови, оставляя свой след навсегда.       Мегуми всхлипнул громко, по-детски, и из глаз брызнули крупные, горячие слёзы. Они покатились по щекам, собираясь на подбородке и падая на траву.       Слишком много всего. Острая, пронзительная боль от укуса смешалась с жгучим ощущением наполнения изнутри. Ощущением принадлежности кому-то. Ощущением альфы. Его величием и властью, которые вливались в кровь вместе с ядом метки.       Его тело дрожало крупной, неконтролируемой дрожью, внутри него плотно находился Сукуна, и хоть он и не двигался пока что, Мегуми уже разрывало изнутри. Слишком большой. Слишком...       И тут Сукуна вышел почти до конца, медленно, заставляя Мегуми чувствовать каждое движение, и одним новым, мощным толчком вошёл внутрь.       – Ахх… — Мегуми изогнулся в спине, выпуская наружу новый крик — громкий, отчаянный, полный боли и неожиданного удовольствия. Голова запрокинулась назад, открывая шею луне, и чёрные волосы рассыпались по траве. Теперь его руки уже сами, на автомате, нашли чужую широкую спину и впились ногтями в кожу, оставляя глубокие отметины.       – Вот так, мой хороший… — шептал альфа ему на ухо. – Не сдерживайся…       Мегуми было больно. Физически — от распирающего узла, от растянутых мышц, от свежей метки на шее, которая пульсировала и горела огнём. И морально — от осознания, что всё произошло не так, что его ждал совсем другой альфа, что он сейчас принадлежит не тому, кому хотел.       Но вместе с тем, в самой глубине, там, где разум уже не подвластен, он был вынужден признать — это чувство было самым ярким и ошеломительным за всю его жизнь. Не зря родители в детстве рассказывали ему о том, как по-особенному ощущается связь омеги с альфой. Теперь он понимал, что они имели в виду.       Сукуна ухмыльнулся, видимо, ощущая, как феромон Мегуми становится менее напряжённым, как парень расслабляется под ним. Он вновь наполовину вышел из него, а затем закинул его ноги себе на плечи и склонился вновь, припадая к губам, входя на всю длину. Так угол проникновения стал ещё ярче, ещё острее, и Мегуми задрожал, хныча в поцелуй, чувствуя, как альфа касается чего-то глубоко внутри, отчего искры сыплются из-под закрытых век.       – Пожалуйста… — шептал он словно в бреду, не понимая, что просит. Губы дрожали, слёзы смешивались со слюной.       – Пожалуйста, что? — между поцелуями, почти не размыкая губ, шептал альфа.       – Пожалуйста… быстрее…       И тогда Сукуна окончательно перестал себя сдерживать.       Он принялся входить чаще — ритмично, мощно, каждое движение отдавалось в теле Мегуми глухим, влажным звуком. Толчки стали сильнее, глубже, распирая изнутри, заставляя омегу вскрикивать при каждом входе. Мегуми и вовсе потерялся в пространстве. Луна, лес, небо — всё смешалось в одно светящееся, пульсирующее пятно. Он буквально чуть ли не забыл собственное имя, растворяясь в этих чувствах и ощущениях, в этом ритме, в этом запахе.       А затем альфа — теперь уже его альфа — приподнял его одним движением и посадил на свои бёдра, сам он сидел на коленях. Мегуми тут же, инстинктивно, обхватил чужие плечи, вцепившись в них, удерживая себя на весу. Сукуна же обхватил его ягодицы широкими ладонями почти полностью и стал насаживать на себя, задавая быстрый ритм.       – Я давно тебя приметил, Мегуми… — шептал он между движениями и тяжёлыми, прерывистыми вздохами. – Смотрел на тебя… ждал…       Мегуми же лишь обессиленно склонил голову, прижимаясь к чужому лицу лбом.       – Знал, что ты станешь моим.       Он принялся насаживать его еще сильнее, и Мегуми оставалось только стонать, громко, не стесняясь, как и велел альфа. Два тела, освещённых лишь серебряным светом луны, предавались похоти и слиянию. Альфа и омега, которые подчинились зову природы и теперь обладали друг другом.       Мегуми чувствовал, что скоро не выдержит. Он успевал только подмахивать бёдрами в такт, а по его бледным щекам всё ещё катились крупные слёзы. Он плакал. Потому что всё это было слишком — ощущения, чувства, стыд и освобождение одновременно. Он понимал, что Сукуна тоже близок к финалу — его дыхание сбилось, мышцы напряглись до предела, движения стали резкими, более рваными.       Альфа ещё несколько особенно мощных раз насадил его на себя, приподнимая руками, заходя так глубоко, что у Мегуми темнело в глазах. А затем Фушигуро излился прямо на его крепкий, покрытый татуировками живот и грудь, судорожно выгибаясь и крича в ночное небо. Эмоций было так много, что он просто не выдержал, и, повинуясь какому-то животному порыву, так же припал к чужой шее, оставляя метку. Не такую, как та, что красовалась на нём, меньшую по размеру, но от того не менее значимую. Она тоже являлась знаком того, что альфа теперь принадлежал ему.       Сукуна дико прорычал от этого и принялся вбиваться в мягкое, горячее тело с новой, неистовой силой. Его узел начал набухать, с каждым толчком становясь больше, туже, и Мегуми чувствовал, как его разрывает изнутри, как каждый нерв кричит от натяжения.       А затем альфа вошёл особенно глубоко, так, что тот захныкал и закричал одновременно, высоко, отчаянно, запрокидывая голову.       Мегуми чувствовал, как в него вливаются потоки густой, липкой жидкости — горячие и обильные, — заполняют его изнутри, переполняют, и не мог ничего с этим поделать. Они сцепились. И теперь, когда узел внутри набух, заблокировав их вместе, стало особенно неприятно — ноющая, тянущая боль, смешанная с ощущением полноты, которое невозможно описать словами.       Омега инстинктивно попытался соскользнуть, но Сукуна обхватил его крепко, руками и всем телом, прижал к себе, не давая двигаться.       – Не шевелись, — голос был хриплым, сбитым, но в нем чувствовалась сталь. – Себе же хуже сделаешь.       Он погладил его по мокрой, дрожащей спине успокаивающе, провёл ладонью по позвонкам, чувствуя, как омега постепенно перестает сопротивляться. А затем… уткнулся носом в его шею, запачканную кровью и слюной, и тихо проскулил. Не как дикий зверь, не как хищник, который только что взял своё. А как волк, который, кажется, обрёл свою пару.       Этот тихий звук пробил в Мегуми что-то такое, чего он сам в себе не знал. Он удивился этой перемене и не смог не прижать его ближе, осторожно обнимая в ответ. Пальцы, ещё недавно впивавшиеся в спину, теперь гладили широкие плечи, путались в волосах.       Они сидели так, сплетённые, в лунном свете, на мокрой от росы траве. Где-то в лесу послышалось пение птиц, ветер шелестел листвой, и мир вокруг них был спокоен и равнодушен.       Чего Мегуми не видел, так это как из гущи леса за ними наблюдают два зелёных глаза, обрамленных розовым мехом.       И как в этих глазах стоят слёзы, которые срываются с ресниц и падают на траву. Как волк с розовой шерстью стоит неподвижно, не решаясь выйти из тени, и его дыхание сбивается, а сердце, кажется, разрывается где-то в груди. А потом он разворачивается и исчезает в чаще, неслышно, как тень, оставляя за собой только едва уловимый запах хвои и земли, который ветер тут же развеивает.

***

      Первые лучи солнца ослепили поляну, а утренняя роса поблескивала на траве, превращая каждый стебель в маленькую хрустальную искру. Умиротворение и покой разлились в воздухе. Мегуми с трудом разлепил глаза и сразу же прищурился — солнце било прямо в лицо, золотистое, совсем не похожее на вчерашнюю зловещую луну. Он прикрыл лицо рукой, загораживаясь от света, и лишь тогда почувствовал под собой что-то тёплое.       Чужую плоть. А точнее, грудь — широкую, твёрдую, мерно вздымающуюся.       Он приподнялся на локте, стараясь не делать лишних движений, и оглядел лежащего рядом. Сейчас Сукуна выглядел совершенно не так, как прошлой ночью. Не было в нём той хищной, давящей силы, того властного блеска в глазах. Сейчас он был просто... спокойным. Глаза прикрыты, длинные ресницы чуть подрагивают во сне, рот слегка приоткрыт, и оттуда слышится ровное, размеренное дыхание. Парень лежал на траве, одной рукой бережно укрывая Мегуми, прижимая к себе, словно защищая даже во сне. Солнце на его коже переливалось мягкими бликами, делая внешность более необычной, розовые волосы блестели на свету, словно лепестки весенней сакуры.       Фушигуро не смог сдержать улыбки — небольшой, почти невидимой, но она сама собой расплылась на губах.              Да, тело горело после всего, что было. Шея пульсировала там, где осталась глубокая метка, и он не был уверен, сможет ли сделать хотя бы шаг самостоятельно. Но... этот вид альфы почему-то его успокаивал. Впервые за долгое время Мегуми чувствовал не тревогу, а странное, непривычное спокойствие.       Сукуна, словно почувствовав чужой взгляд, приоткрыл один глаз, сощурился от солнца, а затем слегка потянулся, лениво, по-кошачьи, не отрывая руки от омеги. Мышцы под кожей перекатились, и Мегуми почувствовал, как ладонь на его спине сжалась чуть крепче.       А затем альфа расплылся в широкой улыбке. Игривой, хитрой, но ни капли не враждебной.       – Доброе утро, — голос у него был хриплый со сна, низкий, но мягче, чем раньше. Он погладил Мегуми по спине, медленно, успокаивающе. – Ну, ты как?       Омега отвел взгляд, уставившись куда-то в траву, на которой всё ещё виднелись тёмно-алые пятна — следы их ночи.       – Не очень...       Сукуна так же приподнялся на локтях, оказываясь с ним на одном уровне. Его лицо оказалось совсем близко, и Мегуми снова ощутил тот самый запах.       – Это потому что ты ещё не обратился, — сказал альфа уверенно, без тени сомнения. – Сейчас примешь волчье обличие — и станет легче, боль пройдет.       Чёрт. Волчье обличие.       Мегуми и вовсе забыл о нем. В суматохе событий, в боли и нахлынувших чувствах это напрочь вылетело из головы.       – А что… что мне надо сделать? — тихо спросил он, чувствуя себя вдруг неуверенно.       – Просто почувствуй каждую мышцу. Представь, как наполняешься энергией луны, как позволяешь ей дать тебе силу, — Сукуна говорил серьёзно, но при этом улыбался кончиками губ, смотря на парня с каким-то мягким, ободряющим интересом. – Ну же, попробуй.       Омега осторожно поднялся на ноги. Колени дрожали, и Сукуна тут же подхватил его под локоть, помогая устоять. Его рука была надёжной, и Мегуми на миг оперся на неё, ловя равновесие. А затем закрыл глаза, отбросив все лишние мысли.       Он сделал так, как сказал альфа. Представил каждую мышцу, каждую косточку, представил, как внутри него просыпается что-то древнее, спящее так долго. Как энергия полной Великой луны, ещё не до конца растраченная, наполняет его изнутри теплом.       И в следующий момент, когда он открыл глаза, мир стал другим. Выше, острее, ярче. Он посмотрел на свои руки и увидел лапы — изящные, покрытые густой чёрной гладкой шерстью, которая переливалась на солнце синеватым отливом. Он был ниже Сукуны, но в этом новом теле чувствовалась сила, легкость, свобода.       Получилось.       – Умница, — хмыкнул Сукуна, и в этом коротком слове было столько тепла, что Мегуми невольно вильнул хвостом, прежде чем успел это осознать.       Альфа в тот же миг обратился — легко, привычно, словно сбрасывая ненужную одежду. На месте человека появился крупный волк с розоватой шерстью, которая светилась на солнце почти золотом. Он подошел к Мегуми, который всё ещё привыкал к новому телу, к непривычным ощущениям лап, хвоста, острого слуха, и коснулся своей мордой его — соединяя их головы. Волки всегда делают так со своей парой. Жест молчаливый, но говорящий больше любых слов.       А затем Сукуна кивнул головой в сторону леса, и Мегуми понял, что им уже пора.       Когда они вышли на поляну, где стояли уже давно потухшие костры, остывшие и серые, их встречали люди. Не так много, как было накануне, но всё же. Старейшины с улыбкой поприветствовали новую пару, радостно разводя руками в стороны. Чёрного волка — небольшого, изящного, и розового — крупного, мощного, который шёл чуть впереди, будто заслоняя собой омегу.       – Поздравляем с началом семейной жизни! — одна из женщин накинула Мегуми на макушку венок из белых цветов, слегка задевая чуткие волчьи уши. От цветов пахло мёдом и утренней свежестью.       – Благополучия вам! Любви и счастья! — желали обитатели деревни со всех сторон, и эти пожелания накрывали их теплой волной.       Сукуне так же нацепили венок — он ловко сел на его крупную волчью голову, и альфа послушно склонил морду, стоя и выслушивая пожелания. В его глазах, зеленых и спокойных, Мегуми видел сдержанное удовольствие.       Кто-то подошел поближе и надел на мохнатую шею Мегуми ожерелье из таких же белых цветов, перевязанное тонкой шёлковой лентой. Лепестки щекотали шею, касаясь места, где под шерстью скрывалась свежая метка.       – Побольше вам волчат! Здорового потомства! — воскликнул мужчина, хлопая в ладоши.       И лишь тогда Мегуми понял.       Его внутренний волк, ещё не успевший толком проснуться, вдруг замер, осознав услышанное. Он ведь теперь может…       Он резко повернул голову к альфе, насколько позволяла волчья шея. Но Сукуна делал вид, что ничего не слышит — смотрел куда-то в сторону, нахально уставившись на верхушки деревьев, и даже уши его были развернуты так, словно он внезапно заинтересовался чем-то другим.       Фушигуро однозначно и совершенно точно не был готов ни к каким волчатам. И потому ему оставалось лишь надеяться на то, что в этот раз Луна отнеслась к нему с пониманием.       Лишь много лет спустя, когда Мегуми будет стоять в тенистом дворе их дома, опершись плечом о шершавый деревянный столб веранды, и следить за тем, как его сыновья самозабвенно машут палками, изображая яростную битву, а дочка сидит на соседней скамье рядом с Цумики, которая терпеливо учит её выводить ровные петли на платке, — он с тихой, едва заметной улыбкой вспомнит то утро и предшествующую ему ночь.       Солнце будет ласково золотить макушки детей, ветер будет доносить запах свежего хлеба из печи и цветущих трав с огорода. Где-то вдалеке залает собака, и старший сын на миг отвлечется от боя, чтобы крикнуть ей что-то в ответ.       Мимо их забора, неспешно, рука об руку, пройдут Итадори со своим омегой — они будут ждать пополнение в семье, и лицо Юджи будет сиять той самой теплой, открытой улыбкой, которую Мегуми помнил с детства. Их взгляды встретятся, и альфа махнет ему рукой, а Мегуми кивнет в ответ — спокойно, без горечи, с благодарностью за то, что когда-то друг его понял.       Всё будет на своих местах. В доме, который они с Сукуной построили своими руками, будет пахнуть деревом и сушеными травами, на столе будет ждать ужин, а на душе — полный, глубокий покой и порядок, которого Мегуми когда-то и не мечтал обрести.       Возможно, луна и правда знает чуточку лучше.       И возможно, против природы и правда лучше не противиться.