Ломкий

Площадь Кванхвамун была окрашена красным. Что-то на подкорке его сознания отказывалось принимать это, желая видеть привычные глазу фиолетовые оттенки, но он стремительно отогнал эту мысль, словно отмахнув от себя, покачав головой. В ушах всё еще стоял громкий гул толпы. Руки подрагивали и не понятно от чего больше — холода или волнения. Чонгук прикусил губу, дежурно скользнув языком по металлическому колечку и, вынув из уха наушник, зацепил взглядом Намджуна, опирающегося на костыль. Поддерживаемый крепкими руками охранников по обе стороны, хён выглядел разбитым. Теперь ему уже не было смысла храбриться и воодушевлять остальных. Самое время, чтобы позволить черным, как смола чувствам, вырваться из клетки и захватить им себя целиком. Чимин проскользнул мимо Чона, вспыхнув впереди светловолосой макушкой с накладными длинными прядями, и присоединился к стаффу, ярко улыбнувшись Намджуну, не давая и шанса мрачному отчаянию выплясывать свои пируэты в его тонкой, словно лёд по весне, душе. — Он будет в порядке. Отвлёк макнэ от тяжелых размышлений чуть хриплый голос Юнги. Мин шёл с ним нога в ногу весь путь от сцены до их импровизированной гримёрки, но Чонгук заметил это только сейчас. Не дожидавшись от младшего никакого ответа, хён уверенно кивнул. Скорее самому себе, чем кому-то. — И не с таким справлялся. В помещении, наполненном визажистами и менеджерами, было тепло. Его щеки вспыхнули жаром. Он и не чувствовал до этого, как сильно замерз. Кожа под сценическим костюмом покрылась мурашками. Вокруг лидера, уместившегося на небольшом диванчике, уже столпилась большая часть их команды. Смех Сокджина разрезал воздух, словно клинок. Намджун будет в порядке. А он? Адреналин, бурлящий в крови, отпускал нещадно и быстро. Мышцы в ногах начинало приятно и, одновременно с тем, больно тянуть. Кончики пальцев правой руки горели, словно были опущены в кипяток. Его прикосновения всегда жгли, будто лава. Очень сильно хотелось курить. Стафф закопошился вокруг него, освобождая от закрепленных на спине нитей из проводов. В голове на несколько секунд стало совсем пусто. Кто-то ему что-то говорил. Чон кивал, так и не постаравшись расслышать вопроса. Привычное общее празднование после удачного выступления решено было отменить. Как и выход в эфир. Намджуну требовалась помощь врача. А им всем — отдых. В глазах всё еще рябило от красного цвета. И мысль, быстрая, почти неуловимая, обрушалась на него, словно лавина. Ничего уже не будет, как прежде. Новая глава. Новые они. Новые правила и границы. Границы. Между ними? Смешно. Дыхание сбилось. Сердце застучало в груди слишком быстро. В ушах все ещё стоял шум. Крики. Визги. Бьющие по мозгам биты. Он чувствовал — это происходит. Его накрывало. Разжав пальцы, сцепленные всё это время в кулаки, Чонгук посмотрел на свои руки. И начал считать. Пересчитывать их. От одного до десяти и обратно. До тех пор, пока не почувствовал, как плечам становится легче. Все вокруг были увлечены Намджуном. Но только не он. Почувствовав легкий тычок в бок, Чон перевел взгляд на внимательно смотрящего на него хёна. Место их мимолетного соприкосновения обожгло даже сквозь ткани одежд. Сколько бы не прошло лет. Тэхён посмотрел на него из-под взмокшей от пота челки и кивнул в сторону выхода, сжимая в руках пачку красного мальборо. Чонгук снова нашёл языком металлическое колечко, в безуспешных попытках справиться с накатившим неврозом. — Я бросил. Его голос прозвучал ещё тише и жальче, чем он думал. Кажется, немного охрип. Ким вскинул брови вверх, в непонимании, а потом протянул многозначительное «а-а-а» и кивнул, кажется, что-то припомнив. — Точно. Ты говорил об этом. На трансляции. На трансляции. Когда они стали узнавать новости друг о друге через подобные вещи? Когда перестали разговаривать друг с другом напрямую? Когда их миры отдалились настолько сильно? В глазах снова зарябило от красного цвета. Тэхён все еще не снял свой наушник. Новые микрофоны. Новые они. И, кажется, что только внутри Чонгука всё еще жили те самые, старые чувства. Не выдержав неловкости молчания, пока на фоне отдаленно продолжали звучать голоса мемберов, макнэ медленно выдохнул скопившийся в груди воздух. И сдался. — Пошли. Прислонившись спиной к каркасу выстроенного всего за несколько дней вагончика, он поёжился. Холодный ветер обдал щеки морозом. Толпа, скопившаяся на площади, всё еще не разошлась, бурно обсуждая пережитое событие. Тэхён подкурил сначала ему, а потом уже самому себе. От ядовитого дыма защипало в глазах. А от дыма ли? — Как ты? Спросил хён и Чонгук, как и многие месяцы до, не знал, что ответить. Как он? А разве не видно? Раньше они читали друг друга, словно открытую книгу. Хватало лишь взгляда. Мимолетного касания. А сейчас? А сейчас им требовалось задавать друг другу вопросы. От воспоминаний о недавнем взаимодействие на сцене, на глазах у тысячной толпы, снова обожгло кончики пальцев. Зачем он сделал это? Зачем он продолжает делать это? Разве не понимает? Разве не видит? Разве… Чонгук знал ответ. Но до последнего не хотел в него верить. Ничего уже не будет, как прежде. Собственные дома. Личные границы. Индивидуальное сотрудничество. Сольные проекты. Новые любовники. Кажется, все светились от счастья. Чонгук не светился. Чонгук сгорал. И чувствовал пустоту. Настолько, что делил свой дом с другом из Пусана уже несколько месяцев. Потому что не мог вынести этих границ. Не мог вынести одиночества. Не мог вынести того, что Тэхёну теперь нужно задавать ему эти вопросы. — Немного тревожно. После выступления всегда так. Верно? Попытался убежать от настоящих мыслей и своего состояния Чон, неловко усмехнувшись. Глубокая затяжка не принесла ничего. Ни кайфа, ни облегчения. Но он держался за сигарету, как за последний оплот своего душевного равновесия. Благодаря ей было чем занять пальцы. И рот. Раньше они занимали их немного иначе. Раньше. Когда всё так изменилось? — Я спрашивал не об этом. Не дал он осуществить ему этот трусливый побег. Сердце в груди снова заколотилось, стремясь выломать ребра. Чонгук не хотел говорить о чувствах. Не с ним. Только не с ним. Нужно было поскорее закончить с этим. Вернуться. Сбежать. К мемберам, менеджерам, другу из Пусана. Куда угодно. Избегать разговоров о личном на репетициях, тренировках и фотосессиях было просто. Можно было в любой момент обратиться к Чимину. Или к Хосоку. Или… Но сейчас они стояли здесь только вдвоем. И площадь Кванхвамун всё еще была окрашена красным. — Мне казалось… Начал Тэхён, стряхивая пепел, стараясь не испачкать им полы широких штанов. Безуспешно. Но тут же поспешил исправиться. Убежать так же, как убегал он. — Нам казалось. Что в Лос-Анджелесе тебе стало лучше. Ну, знаешь… Когда ты наконец-то вылез из своей норы и начал проводить с нами время. Значит, они обсуждали это? Обсуждали его? Чудесно. Чонгук посмотрел на хёна. И он всё еще казался ему самым прекрасным созданием в этом мире. Но он больше не был его. Губы Тэхёна плотно сжали фильтр сигареты, родинка на нижней просматривалась даже сквозь слой пудры и тонального крема. Он помнил, какой она была на вкус. Кончик языка обожгло. — Ты не жалеешь о том, что мы вернулись? Проигнорировав его, задал Чонгук свой вопрос. Тэхён скользнул по нему непонимающим взглядом. Его длинные ресницы казались влажными. От косметики? Ветра? Или от слёз? — А ты жалеешь? Хотел остаться в соло? Чонгук отрицательно покачал головой. Нет. Он вообще уже не знал, чего хотел. Кроме одного. Снова попробовать лизнуть его родинку на нижней губе. Проверить. Изменилось ли и это тоже? Её вкус. Казалось, что осознание реальности обрушило на него только сейчас. Не тогда, когда они с Тэхёном, плача навзрыд, не в силах даже внятно произносить слова, решили расстаться. Не тогда, когда заступили на военную службу. И даже не тогда, когда решили вернуться. А только сейчас. Они давно уже были взрослыми, тридцатилетними мужчинами. Самостоятельно налаживали быт. Летали в отпуск. Создавали связи. Любили. Но Чонгук всё еще казался себе тем стеснительным подростком, заботливо укрытым от всего мира объятиями шестерых самых близких людей. Он отчаянно цеплялся за ту часть своей личности, которая верила, что между ними ничего и никогда не изменится. И что даже тот глупый, эмоциональный разрыв, пройдет мимо и исчезнет, как и раньше. Потому что сколько их уже было? Их расставаний. Всё между ними всегда возвращалось обратно. На свои места. Глупые ссоры прощались. Губы находили друг друга в темноте кулис, в гримерках, в закрытых комнатах их общежитий. Слова любви перечеркивали ранее сказанные оскорбления в запале злости. Ревность переставала щекотать душу. Руки сжимали бока. Бедра. Царапали спины. Чонгук был уверен, что они снова вернуться к друг другу. Поэтому отпустил. А теперь Тэхён был вынужден задавать ему вопросы. И находил утешение в ком-то другом. Ничего уже не будет, как прежде. — Юнги-хен тогда сказал, что наше место в этой индустрии не такое уж и значимое, как всем кажется. Помнишь? Я всё время думаю об этом. О том, что если бы мы не вернулись, то на этой сцене уже обязательно сиял кто-то другой. Признался Чонгук после затянувшегося слишком долго между ними молчания. Тэхён задумался. Достал вторую. Прикурил и кивнул. — Вот ты о чём. Наверное, так и есть. Ответил. Затянулся и посмотрел на темное Сеульское небо. Наверное, в тщетных попытках разглядеть звезды. А потом сказал то, от чего у Чонгука подкосились колени. — Незаменимых нет. Перед его глазами вдруг одна за другой пронеслись смазанные, быстрые сцены. Намджун, упирающийся на костыль. Красный микрофон. Кухня в военной части. Заплаканное лицо Тэхёна в темноте только-только купленной им квартиры. Своей. Собственной. Отдельной от него. От них. Бронзовая кожа, искрящаяся от пота под его пальцами. Расцветающие на бедрах алыми бутонами россыпь засосов. Первая подаренная ему искренняя квадратная улыбка. Их переплетенные пальцы в тишине такого близкого, но одновременно далекого Ноньён-дона. Незаменимых нет. — А для меня?       Голос едва дрогнул — словно его сковал озноб. Тэхён застыл на месте, так и не донеся сигарету до рта. И посмотрел на него с такой злостью, на которую только был способен. — Я никогда не пытался заменить тебя. — Но у тебя получилось. Прозвучало слишком едко. Слишком ядовито. Словно сигаретный дым, от которого каждый раз так сильно щипало глаза. Но до отвращения искренне. Чонгук тоже злился. И думал, что имеет на эту злость полное право. — Я не виноват в том, что у тебя нет. Смех, вырвавшийся из него был похож на хруст. Чонгук смеялся и вытирал выступившие на глазах слезы грязными от пота и пепла ладонями. Что-то внутри него, скрытое под плотью и костями, крошилось на мелкие кусочки, словно стекло. Он был жалок. И осознавал это как никогда ясно. Он хотел дать себе кулаком по лицу. Хотел почувствовать физическую боль, только бы не испытывать боли душевной. Тэхён смотрел на него. И мир под ногами трещал. Они выросли. Но Чонгук всё еще чувствовал себя глупым, стеснительным и эмоциональным подростком. Потому что Тэхён был прав. У него не получилось. Ни забыть. Ни стереть. Ни отряхнуться и пойти дальше. Подняв руку, он мягко постучал себя по груди, как будто проклинал этот глупый орган за все навалившиеся на него, как волна, невыносимые чувства, хотя его работой было просто качать кровь по телу. Бесполезный комок острой боли. Каждый из них знал, что этот разговор должен был однажды состояться. Чувствовал кожей. И что, делая первую затяжку, они с самого начала не говорили о группе. Не говорили о своём возвращении. Они говорили о них. Тех, кого больше не было и не будет. Тех, кто когда-то сжимал друг друга в объятиях так крепко и отчаянно, что казалось, их тела прирастут к друг другу и станут одним организмом. Реальность была перед Чонгуком всё это время, но он отказывался в неё верить. Ему уже никогда не коснуться языком родинки на его нижней губе, чтобы распробовать её на вкус. Они обнимали друг друга, как друзья и братья. Улыбались друг другу с разных концов репетиционных залов. Поддерживающе касались плечами, отвечая на вопросы журналистов. И Чонгуку казалось, что скоро всё обязательно будет, как прежде. Чонгуку казалось, что Тэхён думает так же. Поэтому он даже и не пытался озвучить вслух всё то, что было у него на душе. Он был уверен в том, что ему это не нужно. Им это не нужно. Что они всё еще способны понимать друг друга с одного взгляда. И вот, где они оказались теперь. Там, где Тэхён задаёт ему вопросы, чтобы хоть что-то понять. Но, возможно, порой ты чувствуешь к кому-то так много всего, что даже не знаешь, как это выразить — и Чонгук в двадцать восемь лет этого как раз не знал. Он всё еще ощущал себя глупым подростком. И не понимал, как ему быть с той необъятной любовью, жаждой и желанием, которые он испытывал к Тэхёну. Как ему быть собой без него. В голове, словно великий колокол Сондока с трека No.29, набатом раздался хриплый голос хёна. Намджун будет в порядке. Сокджин будет в порядке. Чимин будет в порядке. Хосок будет в порядке. Юнги будет в порядке. Тэхён будет в порядке. А он? Третья по счёту сигарета Тэхёна уже успела потухнуть. Он снова скользнул рукой в карман за зажигалкой и теплый маленький огонёк осветил его лицо. Оранжевый и манящий. Такой же вспыхнул и у Чонгука внутри. Но вместо зажигалки — его язык. Серьезный, колкий и острый. — Я всё время забываю о том, что ты из Пусана. Сказал Ким, прежде чем снова посмотреть на него. Но уже без злости. Мягко и вкрадчиво, будто пытаясь подобрать нужную ноту. Нужный аккорд. Научиться взаимодействовать с ним по-новому. Иначе. Ведь уже ничего не будет, как прежде. Они больше не смогут решать свои споры с помощью поцелуев и стонов. — Что? Тихо спросил Чонгук и собственный голос показался ему абсолютно чужим. Писклявым и сиплым, как у только-только вступившего в пубертат мальчишки. — У тебя в груди не щиплет? От моря внутри. Тэхён улыбнулся ему так, как умел только он. Широкой квадратной улыбкой. Его ресницы всё еще казались влажными. Но теперь Чонгук не гадал от чего. Он точно знал, что от слёз. — Верно, всё просолило. Площадь Кванхвамун была окрашена красным. И больше не было слышно криков толпы. Сегодня они, действительно, вернулись. Но не к друг другу. — Я… Начал Чонгук, как и всегда, абсолютно обезоруженный перед его улыбкой. — Я на самом деле ломкий. Видишь, сдаюсь — пожару. Где-то за холодной стеной их импровизированной гримерки наверняка уже начинали нервничать и волноваться мембры, охрана и менеджеры. Но никто из них так и не решился выйти к ним, чтобы позвать. Чтобы сказать о том, что уже давно пора веозвращаться домой. Каждому в свой. Тэхён затушил бычок носком ботинка. И расставил руки в стороны в невинном, призывном жесте. Чонгук шевельнулся — проваливался спиной в стену.       Телом — ему в объятия. Намджун будет в порядке. Сокджин будет в порядке. Чимин будет в порядке. Хосок будет в порядке. Юнги будет в порядке. Тэхён будет в порядке. Он будет в порядке. Но ничего уже не будет, как прежде.