Останусь с тобой.

Было начало третьего, когда Кенма отложил контроллер. Стрим закончился час назад, но он всё сидел перед монитором, тупо пялясь в экран, где давно плыла заставка рабочего стола. Где-то в квартире хлопнула дверца шкафа — Куроо вернулся из душа. Кенма выдохнул. Весь вечер он ловил себя на том, что ждет этого звука. Ждет шагов в коридоре. Ждет момента, когда они останутся вдвоем, и можно будет перестать притворяться, что мысли где-то еще. Дверь в его комнату открылась без стука. — Ты так и сидишь? — голос Куроо низкий, чуть хриплый после горячей воды. Кенма повернулся в кресле. Куроо стоял в проеме, опершись плечом о косяк. Волосы влажные, зачесаны назад, открывают высокий лоб и жесткую линию скул. На нем только спортивные штаны, низко на бедрах, и полотенце на шее. Капля воды медленно ползет по ключице, исчезает в ложбинке между грудных мышц. — Жду, когда ты придешь меня оттаскивать от компа, — сказал Кенма, и в голосе прорезалось то, что он пытался скрыть весь вечер. Куроо усмехнулся — медленно, уголком рта. — Устал? — Соскучился. Тишина повисла на секунду. Потом Куроо отлепился от косяка, шагнул в комнату. Полотенце с плеч упало на пол, он даже не заметил. Подошел к креслу, встал за спинкой, положил руки Кенме на плечи. — Соскучился? — повторил он, наклоняясь к самому уху. Голос вибрирует в позвонках. — На этой неделе я был занят, мы правда мало времени проводили вместе. — Тяжелая взрослая жизнь, — Кенма запрокинул голову, утыкаясь затылком ему в грудь. — Иди сюда. Пальцы Куроо сжались на плечах сильнее. Он обошел кресло, встал перед Кенмой, раздвинул его колени, чтобы поместиться между ними. Смотрит сверху вниз — темно-карие глаза почти черные в тусклом свете монитора. — Ты хочешь меня? — спрашивает он низко, и это не вопрос, это утверждение, но Кенма все равно кивает. — Давно хочу. — Скажи. — Хочу, чтобы ты меня трахнул, — Кенма смотрит ему в глаза, не отводя взгляда. — Медленно. Чтобы я чувствовал каждое движение. Чтобы ты не останавливался, пока я не кончу. Куроо выдыхает — шумно, сквозь зубы. Он наклоняется, берет Кенму за затылок, пальцы запутываются в волосах. Целует — сначала легко, в уголок губ, потом в середину, потом уже не отрываясь, углубляя поцелуй. Губы горячие, скользкие после душа, язык настойчиво проходится по нижней губе, заставляя раскрыться шире. Кенма стонет ему в рот, хватается за его плечи — мокрые, горячие, под пальцами твердые мышцы. Куроо одной рукой держит его за голову, второй скользит вниз, по шее, по ключице, сжимает через футболку сосок — и Кенма выгибается, впиваясь ногтями в его плечи. — Чувствительный сегодня, — шепчет Куроо в губы, отрываясь на секунду. — Это хорошо. Он тянет футболку вверх, Кенма поднимает руки, позволяя стянуть ее через голову. Волосы встают дыбом, путаются. Куроо отбрасывает футболку куда-то в сторону, смотрит на него сверху вниз. — Красивый, — говорит он, и в голосе столько всего — и желание, и нежность, и что-то глубокое, от чего у Кенмы перехватывает дыхание. — Самый красивый. — Замолчи, — бормочет Кенма, краснея, потому что комплименты от Куроо всегда сбивают его с толку, даже после стольких лет. — Не замолчу. Хочу, чтобы ты знал. Куроо опускается на колени между его ног. Кенма смотрит на него сверху — широкие плечи, влажные волосы, темные глаза, которые смотрят снизу вверх с такой концентрацией, будто он собирается молиться. — Тецуро... — Тише, — Куроо проводит ладонями по его бедрам, сжимает, разводит колени шире. — Дай мне посмотреть на тебя. Он расстегивает его домашние штаны, стягивает вместе с бельем одним движением. Кенма дергается, когда воздух касается возбужденного члена, но Куроо держит его бедра, не дает закрыться. — Не прячься, — шепчет он, проводя большим пальцем по головке. Кенма выгибается, хватается за подлокотники кресла. — Смотри на меня. Кенма смотрит. Куроо наклоняется, проводит языком по всей длине — от основания до головки, медленно, смакуя. Кенма вскрикивает, пальцы впиваются в кожзам подлокотников. — Тецуро... — Тш-ш-ш, — Куроо берет его в рот, глубоко, почти до корня. Горячо, влажно, язык давит снизу, обводит головку, скользит по уздечке. Кенма теряет связь с реальностью — только эти губы, этот язык, эта жадность, с которой Куроо заглатывает его снова и снова. — Остановись, — выдыхает Кенма, хватая его за волосы. — Остановись, или я кончу. Куроо поднимает голову, облизывает губы. Глаза блестят, зрачки расширены. — Я хочу, чтобы ты кончил. В меня. В мой рот. Потом еще раз, когда я буду внутри. — Тецуро, — Кенма тянет его за волосы вверх, заставляя подняться. — Я хочу тебя. Сейчас. Внутри. Куроо на секунду замирает, смотрит на него — на раскрасневшееся лицо, на прикушенную губу, на расширенные зрачки. Потом резко поднимает его из кресла, разворачивает, толкает грудью на стол. — Хорошо, — голос низкий, почти рычание. — Но медленно не получится. Ты меня завел. Кенма упирается ладонями в холодную столешницу, чувствует, как Куроо прижимается к спине всем телом — горячий, твердый, пахнет гелем для душа и чем-то своим, родным. — Я хочу видеть твое лицо, — говорит Кенма, поворачивая голову. — Не так. Куроо замирает. Потом медленно разворачивает его, приподнимает, сажает на край стола. Кенма обхватывает его бедра ногами, притягивает ближе. — Так лучше, — выдыхает Кенма, глядя ему в глаза. Куроо смотрит на него — и в этом взгляде столько всего, что слова становятся лишними. Он наклоняется, целует — медленно, глубоко, вкладывая в поцелуй всё, что не может сказать. Кенма отвечает, открывается, позволяет языку скользить внутрь, позволяет быть ведомым. — Лубрикант? — шепчет Куроо в губы. — В ящике стола. Третий. Я специально положил. Куроо усмехается, тянется к ящику, не отстраняясь. Находит тюбик, открывает одной рукой, второй гладит Кенму по бедру. — Подготовленный, — говорит он, выдавливая смазку на пальцы. — Думал обо мне? — Думал, — Кенма закидывает ноги ему на плечи, открываясь. — Всю неделю. Пальцы Куроо скользят внутрь — один, потом два. Медленно, осторожно, хотя руки дрожат от желания. Он растягивает его, смотрит на лицо Кенмы — как тот закусывает губу, как закрывает глаза, как выгибается навстречу. — Смотри на меня, — командует Куроо, и Кенма послушно открывает глаза. — Не закрывай. Я хочу видеть, как ты принимаешь меня. — Я всегда принимаю тебя, — выдыхает Кенма. — Весь. Всегда. Куроо вытаскивает пальцы, наносит смазку на свой член — Кенма смотрит, как он проводит рукой по всей длине, как сжимает основание, сдерживая себя. — Готов? — спрашивает Куроо, нависая над ним. — Давно. Куроо входит медленно. Так медленно, что Кенма чувствует каждую секунду — как головка давит на вход, как скользит внутрь, растягивая, заполняя. Он стонет, хватаясь за плечи Куроо, впиваясь ногтями. — Всё, — выдыхает Куроо, когда входит до конца. — Весь я. Внутри. Кенма смотрит на него снизу вверх на зажмуренные глаза, на сведенные скулы, на капли пота на лбу. — Двигайся, — шепчет он, — пожалуйста. Куроо открывает глаза, смотрит на него. И двигается — медленно, глубоко, выводя член почти до конца и снова погружаясь. Каждый толчок — как удар, каждый раз Кенма выгибается навстречу, хватаясь за край стола. — Ты чувствуешь? — шепчет Куроо, наклоняясь к его лицу. — Как я люблю тебя. Чувствуешь? — Да, — выдыхает Кенма, и голос срывается. — Да, чувствую. Куроо ускоряется. Ритм становится жестче, глубже. Стол скрипит, монитор подпрыгивает, но им плевать. Есть только они — его член внутри Кенмы, их губы, которые снова и снова находят друг друга, их дыхание, смешивающееся в одно. — Я сейчас, — выдыхает Кенма, пальцами вжимаясь в плечи Куроо. — Кончай, — шепчет Куроо, сжимая его член, двигая рукой в такт толчкам. — Кончай на меня. Хочу видеть. Кенма кончает с криком — тело выгибается, сперма теплыми толчками покрывает живот Куроо и его собственный. Куроо смотрит на его лицо — раскрасневшееся, мокрое от слез, расслабленное — и делает последний глубокий толчок, кончая внутрь, уткнувшись лицом в шею Кенмы. Они замирают так на несколько секунд. Куроо тяжело дышит, уткнувшись в изгиб шеи Кенмы, Кенма гладит его по влажным волосам, чувствует, как пульсирует член внутри, как медленно вытекает смазка. — Люблю тебя, — шепчет Куроо в его шею. — Ты знаешь? — Знаю, — Кенма сжимает его плечи. — Я тоже. Тоже люблю тебя. Куроо медленно выходит, смотрит, как смесь смазки и спермы стекает по бедрам Кенмы. Подхватывает его на руки, несет в ванную, усаживает на край ванны. Включает воду, проверяет температуру. — Я сам, — говорит Кенма. — Нет, — Куроо берет мочалку, намыливает. — Я хочу позаботиться о тебе. Всегда буду. Он проводит мочалкой по груди Кенмы, по животу, по бедрам. Медленно, осторожно, стирая следы их близости. Кенма смотрит на него: сосредоточенного, бережного, и чувствует, как внутри разливается что-то теплое и огромное. — Тецуро. — М? — Ты знаешь, что я люблю тебя с первого раза? С того дня в спортзале? Куроо поднимает голову, смотрит на него. Улыбается — той самой улыбкой, которая только для Кенмы. — Я знаю. Потому что я тоже. Он заканчивает мыть, вытирает полотенцем, ведет в спальню. Кладет на кровать, ложится рядом, накрывает одеялом. Кенма сворачивается клубком, прижимается спиной к его груди. Куроо обнимает, целует в макушку. — Я завтра никуда не пойду, — говорит Куроо в его волосы. — А как же тренировка? — Скажу заболел. — Ты никогда не болеешь. — Завтра заболею. Останусь с тобой на весь день. Будем лежать, смотреть твои стримы, заказывать еду. И снова, если ты захочешь. Кенма поворачивается к нему, смотрит в глаза, — захочу. Куроо целует его в кончик носа, — Тогда спи, завтра будет длинный день. Кенма закрывает глаза. Чувствует, как пальцы Куроо гладят его спину, как дыхание выравнивается, как сердце бьется ровно и спокойно. — Тецуро. — М? — Спасибо, что вернулся сегодня не в двенадцать. Куроо усмехается, прижимает его крепче, — я всегда буду возвращаться к тебе, иногда поздно, иногда рано. Но всегда к тебе. Кенма улыбается в его грудь. За окном давно ночь, в квартире тихо, только их дыхание и мерное тиканье часов где-то на кухне. Он засыпает, чувствуя, как Куроо гладит его по спине, как шепчет что-то в темноту: неразборчиво, ласково. «Кенма, я всегда буду тебя любить»