Tim Tams and Other Comforts

      Настроение… мрачное. Не то чтобы Оскара воспитывали как человека, который не умеет проигрывать, да и он знает, как выглядеть и вести себя благородно. Просто пустота. Он думал, что будет куда злее. Это чувство сошло на нет за последние недели, когда он боролся с подступающей паникой, что он где-то ошибся, и наблюдал, как все ускользает у него из рук.       Марк ничем не мог помочь, только сидел рядом с уставшими глазами, разделяя это с ним и переживая свое прошлое заново.       Оскару нужно выбраться из этого преследующего чувства, ему нужно выгнать это из своей головы.       Шарль прижимается к нему и шепчет: — Это афтерпати отвратительное, давай вернемся в мой номер? Макс будет там.       Оскар оглядывается в сторону Макса, который смотрит на свой ужасный коктейль с Red Bull, не кипя от злости, но нахмурив брови, что-то обдумывая. Он замечает на себе два взгляда и слегка смягчается.       Шарль оборачивается к Оскару. — Неприятно, да?       Оскар моргает. Он забывает, что Шарль может быть резок, обычно он хорошо натренирован говорить в стиле PR, который почти ничего не значит, и позволяет языку своего тела говорить за себя. На самом деле он не такой. Они поворачиваются лицом друг к другу. — Не хочу твоей жалости. — Я гонщик. Это не жалость. Реальность. И обмен опытом.       Оскар щурит глаза. — Ferrari могут объебать тебя, но ты же всегда был любимчиком, разве нет?       Шарль не ведется на такую провокацию. Оскар не может вынести ещё больше разочарования, поэтому он выбирает отпустить это. И вроде как работает.       Макс всё это время смотрит на них, бродя по комнате и грубо отмахиваясь от соболезнований. Оскар фыркает, когда люди нервно пытаются понять, какая сейчас атмосфера в зале, и замечают, что он с каждой секундой становится всё холоднее. Никто из оставшихся в зале пилотов не получает от этого никакого удовольствия.       Оскару и Максу приходится оставаться на публике какое-то «приличное» время, иначе они будут выглядеть как жалкие неудачники. И это выматывает.       Максу не пришлось проходить «круг позора» за второе место: он произвел на всех впечатление тем, что боролся с болидом и командой, чтобы добраться до этого места. И теперь люди пытаются таким образом потешить его эго. Оскару же достаются пустые фразы вроде «в следующем году повезет больше» и «твое время еще придет».       Шарль исчезает после третьего такого комментария, и Оскар тоже хотел бы исчезнуть. Он не верит ни в везение, ни в ложные обещания — он действительно может разозлиться.       Когда Макс отходит, выбрасывая свой напиток в мусорное ведро, Оскар больше не ждёт.       Они идут по коридору вместе.       Макс шумно выдыхает через нос и поправляет кепку.       Оскар наблюдает за его движениями. Они спокойные, контролируемые. — Ты разозлился? — Типа того. А ты? — Думаю, должен бы, но я не знаю, что чувствую. — Не могу ничем помочь, — честно говорит Макс. — Мне не нравится проигрывать, и обычно я не проигрываю.       Оскар выпячивает губы. — Если бы всё было так просто. Твоя команда всегда тебя выбирает. — У них нет другого выбора, — говорит Макс, отчасти высокомерно, отчасти правдиво.       Оскар вздыхает. — McLaren не была ошибкой. Они смогли дать мне болид, но не поддержку. — Это спорт. — Я знаю. Интересно, мог бы я поступить как-нибудь по-другому.       Макс смеется жестко, но его глаза все равно добрые. — Не забивай себя этим дерьмом.       Оскар кивает и отводит взгляд, после чего трет свою руку.       Макс закидывает руку на его плечи, прижимает ближе к себе и ведет к номеру. — Вот и он. — Не забывай, что он дива, которой требуется личное пространство.       Макс улыбается.       Шарль открывает дверь до того, как они постучали. — Вы слишком громко разговаривали, пока шли.       Макс закатывает глаза. — Что у тебя на уме, Шарль?       Шарль сияет и указывает на основную кровать. Она застелена двумя одеялами и кучей подушек. Лубрикант стоит на прикроватной тумбочке со стаканом воды и пластинкой обезболивающих. — О, это для меня? — спрашивает Оскар, теребя свою рубашку. Командное поло он надеть не мог, оно казалось слишком тесным. — Конечно, как я и говорил, я знаю, что такое разочарование, и это помогает.       Макс мягко подталкивает Оскара со спины. — Не нужно командовать этой ночью. Мы позаботимся о тебе.       Из уст Макса это звучит как угроза, но его тело слишком открытое, мягкое.       Оскар раздевается медленно и чувствует себя медлительным, скрипучим, словно ему больно, но на самом деле он ничего не ощущает в своем теле. Словно время не синхронизировано между его мыслями и движениями.       Шарль проглаживает его волосы, и Оскар ложится животом на мягкую постель, сжимая в руках подушку. Он пытается расслабиться, а Шарль и Макс скользят легкими, как перышки, прикосновениями по коже, вызывая мурашки.       Очевидно, что Шарлю не терпится больше всего. Он первым из них двоих раздевается, и несколько раз надрачивает себе, смотря на тело Оскара перед собой. — Выеби меня. Не хочу ничего чувствовать, кроме этого, — тихо говорит Оскар — он не хочет полностью отказываться от своего желания быть главным в спальне.       Шарль смеется и хватает смазку, обильно выдавливая. — Я не хочу дразнить или подводить к грани, просто скажи, когда будешь готов, — мурлычет он, проникая в Оскара пальцами. — Оу, да ты напряжен. — Блять, нет, — стонет Оскар, вжимаясь лицом в подушку и пытаясь расслабиться. — Вот так, — говорит Макс и ведет большими ладонями по задней стороне шеи и плечам Оскара, прослеживая, как изгибаются его лопатки при каждом движении, когда Шарль надавливает на его простату или раскрывает на манер ножниц.       Это продолжается до тех пор, пока Оскар не чувствует, как между ним и постельным бельем, на пояснице, начинает собираться пот, а пальцы Макса скользят вдоль изгиба его позвоночника. — Я готов, готов, Шарль, пожалуйста.       Шарль и Макс стонут на то, как ломается его голос при мольбе. — Ох, mon amor, — воркует Шарль, проникая внутрь, концентрируясь на неторопливости, пусть внутри все вибрирует из-за энергии.       Оскар шипит от его слегка покровительственного тона и жара. Макс вплетает руку в волосы Оскара и царапает, пока его тело не расслабляется. — Давай.       Шарлю не нужно повторять — он сразу быстро двигается. Не чрезмерно быстро, но достаточно, чтобы это ощущалось не так мягко, как его слова и прикосновения Макса к Оскару.       Оскар тяжело дышит и впивается ногтями в подушку, застигнутый врасплох, но он подмахивает бедрами, чтобы не отставать. Его мозг сосредотачивается на ритме, на том, как их дыхание становится громче в большой комнате. Тусклое освещение и мягкая постель исчезают, пока не остаются только колыхания, тихие вздохи, когда Шарль меняет угол наклона, поворачивает бедра и сильнее прижимает Оскара к матрасу.       Этого недостаточно, чтобы довести Оскара до оргазма — он балансирует на грани, не делая того, чего хотел Шарль, и чувствует, как собираются слезы, лицо должно быть ярко-красное.       Макс мурлычет и вытирает их, и именно эта маленькая капля нежности выводит Оскара. Он понимает, что ночь ещё не закончена, что он и Макс позже ещё будут трахаться. Шарль вскрикивает и кончает, когда Оскар спазмирует вокруг него, извиваясь и тяжело дыша в момент оргазма       Оскар отстраняется и прячет покрытое пятнами лицо в подушке, делая глубокий прерывистый вдох. — Мне нужна минута. Или чуть больше.       Макс смотрит на Шарля, кто только приходит в себя после оргазма. — Сходи за едой. Найди какие-нибудь снэки. Я позабочусь о нём, — говорит Макс настойчиво, приподнимаюсь с кровати, чтобы швырнуть в Шарля его боксеры.       Шарль вздыхает, но соглашается, бубня что-то на французском, что, вероятно, не является чем-то милым, когда одевается. Но, прежде чем уйти, он осыпает голову и плечи Оскара поцелуями, чуть сжав его бицепс.       Макс наклоняется над Оскаром. — Эй, посмотри на меня. Я вижу, как ты напряжен. Не хочется твоих панических атак.       Оскар поворачивает голову к Максу, всё ещё держа глаза закрытыми. — Я был близко. Оно было прямо передо мной. Я мог бы забрать чемпионство. — А ещё его мог забрать я, но нет, — тихо говорит Макс.       Оскар открывает глаза и смотрит в ледяные-голубые Макса. Он ничего не находит в них, кроме крепкой уверенности в себе. — Я хотел. Всё ещё хочу. Так сильно.       Макс кивает. — Это всё, что ты можешь делать: хотеть и гонять. Нет никаких гарантов.       Оскар испускает долгий прерывистый вздох. — Можешь выебать меня?       Макс улыбается и выпрямляется, чувствуя, насколько открыт Оскар, а после берет смазку. Его пальцы толще Шарля, но менее резкие, менее требовательные. Гладкие, почти ленивые. — Блять, не нужно так медлить.       Макс фырчит и добавляет ещё один палец, снова ненадолго растягивая, после чего кивает. — Хочешь остаться так или перевернешься на спину?       Оскар сильнее прижимает к себе подушку. — Так, пожалуйста… По-другому, ах, по-другому будет слишком для меня.       Макс кивает и медленно входит, миллиметр за миллиметром. Легко. Сильно, но осторожно.       Оскар несколько раз долго и медленно вдыхает и кивает. — Я в порядке. Со мной все будет хорошо.       Макс ничего не говорит, но проводит ласково рукой по бедру Оскара, наклоняется низко, чтобы уткнуться носом в заднюю часть шеи, и оставляет несколько поцелуев, после чего приподнимается для лучшего угла и начинает трахать. Медленно, сладко.       Терпение у него есть, и любой бурлящий гнев, который он сдерживает, спрятан подальше, что сильно отличается от его обычной открытой агрессии.       Оскар прижимается щекой к подушке и чувствует слёзы, стекающие по лицу, слышит собственное шмыганье. Это должно быть жалко. Но он плачет не из-за поражения — из-за нежности, безопасности. Из-за того, что Макс и Шарль знают, как обращаться с ним, как заводить и возвращать обратно.       Из-за того, что его знают. Понимают. Не жалеют. Не нянчатся с ним — эта мягкость не для того, чтобы уберечь его от боли, а чтобы напомнить: не всё должно причинять боль, и ему не обязательно страдать в одиночку. И они понимают его так, как не могут ни команда, ни семья, ни друзья.       И он так благодарен, когда вновь открывается дверь, и Шарль бросается к нему, становясь на колени с другой стороны кровати. Его глаза большие, обеспокоенные, но Оскар только моргает и кивает, и теперь Шарль тот, кто стирает его слёзы и оставляет поцелуи по всему его лицу, говоря какие-то милые глупости на французском, итальянском и английском.       Макс кончает едва ли не от взгляда на них двоих, прижимающихся друг к другу и таких уязвимых.       Они вдвоем переворачивают Оскара, обхватывают своими руками его тело и дрочат ему, пока он не изливается. Он прячет лицо в своих ладонях. — Блять. Блять. Спасибо, но, серьезно, блять. — Ага, — одновременно говорят Макс и Шарль, немного опустошенные и уставшие.       Шарль подбирает с пола сумку и кладёт кучу шоколадок на живот Оскара. — У них был Tim Tams, но я сомневался, какой вкус твой любимый, — застенчиво говорит он.       Оскар садится и вытирает нос, открывая одну наугад. — Я не привередлив, спасибо, — тихо говорит он и отправляет в рот кусочек шоколада, слегка съеживаясь под их взглядами. — Со мной всё будет хорошо, честно. А теперь съешьте что-нибудь из этого со мной, мне все ещё нужно держать форму к следующему сезону.       Макс фыркает и хватает одну плитку. — Немного шоколада не убьет тебя после сегодняшнего.       Шарль отмахивается от Макса. — Не все из нас могут позволить себе чит-дни — ты ещё и других к этому подбиваешь. — У кого из нас есть линия мороженого? — Оно без сахара и с низким содержанием жира!       Оскар наслаждается шоколадом, тающим у него на языке, и позволяет их обычной перебранке захлестнуть его с головой. В этот момент пустота и боль в его душе от разочарования не кажутся такими тягостными.